"Мaмa, я бы кaши cъeл цeлoe вeдpo, a кapтoшки цeлый мeшoк. Cъeл бы, мaмa, cъeл бы. Я бы нe cпaл, a вcё бы eл и eл...."

"Мaмa, я бы кaши cъeл цeлoe вeдpo, a кapтoшки цeлый мeшoк. Cъeл бы, мaмa, cъeл бы. Я бы нe cпaл, a вcё бы eл и eл...."

Он стоял в дверях, молодой лейтенант с фронта, и смотрел на женщину, похожую на старуху, на мальчика с огромными глазами на прозрачном лице, на грудную девочку, которая уже даже не плакала. Лейтенант привёз посылку от мужа, небольшую, килограмм манной крупы, килограмм риса, две пачки печенья. Лидия Охапкина читала письмо вслух, потому что руки тряслись и буквы расплывались от слёз. Муж писал: «Милая Лида…» Она не смогла читать дальше. Остановилась и сказала: видел бы он, какая стала его Лида. А пятилетний Толик, услышав слово «рис», жалобно пропищал:

– Мама, свари кашку, только погуще.

Лейтенант отвернулся и вытер глаза. Потом сказал:

– Это ужасно, когда так голодают дети. Мы вас вывезем, потерпите ещё немного.

Он сдержит слово. Он действительно вернётся, чтобы забрать эту семью из блокадного города. Но до этого момента пройдут ещё недели, которые станут для Лидии Охапкиной самыми страшными в жизни. Недели, когда её сын будет просить, чтобы его убили. Недели, когда она, неверующая, встанет на колени и будет молить Бога о смерти для себя и своих детей.

Эту историю Лидия Георгиевна Охапкина записала сама. Начала писать 9 мая 1945 года, в День Победы, когда все вокруг веселились, а на неё нахлынуло пережитое. Записки она адресовала мужу и сыну, муж воевал за кольцом блокады, а сын мог многое забыть. И она поклялась себе, что напишет только правду.

ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ИЮНЯ

К началу войны Лидии Георгиевне было двадцать восемь лет. Она жила в Ленинграде с двумя детьми, грудной дочерью Ниной, которой исполнилось пять месяцев, и пятилетним сыном Толиком. Муж, Василий Иванович, инженер, в тот день был в командировке.

Утро 22 июня 1941 года начиналось обычно. Лидия собиралась возвращаться на дачу, кормила дочку грудью. Провожать её пришли племянник и родственник мужа Шура Самсонов. Всё было собрано. Вдруг по радио прозвучало: «Внимание, внимание!» Начал выступать Молотов.

Лидия сразу сказала, что на дачу они не поедут. Надо дождаться мужа. Но страха она не почувствовала. Вспомнила финскую войну, которая для неё и для Ленинграда не была страшной.

– Война долго не продлится, – успокаивал её Шура. – Но нам с Васей, однако, придётся идти воевать.

26 июня приехал муж. Из Ленинграда уже начали эвакуировать оборудование заводов и людей. Достать билет на поезд стало трудно. Всех детей детсадовского и школьного возрастов предполагали вывезти в другие города, потому что Ленинград будет подвергаться опасности. Супруги решили отправить с детским садом только сына, а Лидия с грудной дочкой останется, ей легче бегать в бомбоубежище с одним ребёнком. Василий тоже предполагал, что война продлится лето и к зиме кончится.

28 июня они отправили Толика. Лидия приготовила для него одежду, всю пометила, вышила нитками его имя и фамилию. Одевая сына тем утром, она подумала, когда ей придётся ещё его одевать. И вдруг её охватила тревога. А что если он потеряется? Она расстроилась, сказала об этом мужу, оглянулась на него и увидела, что у него по щекам текут слёзы.

30 июня Василий уехал. Перед отъездом сказал, что его отправляют на специальные военные работы, а не на фронт, чтобы она не беспокоилась. Это было и правдой, и неправдой одновременно. Его направили куда-то под Смоленск, и он попал в немецкое окружение. Долго блуждал и скрывался в лесу с товарищами, потом всё же вышел.

ПРИВЕЗИТЕ МОЕГО МАЛЬЧИКА

Бомбёжки длились по двадцать, тридцать минут, а иногда по часу и два. Лидия от страха вся дрожала и бледнела. В ушах что-то звенело и как будто лопалось. Ноги слабели, и она порой была не в состоянии двигаться. А надо было брать на руки дочку и бежать в убежище.

Между тем ситуация в тех районах, куда эвакуировали детей, ухудшилась настолько, что их срочно нужно было вывозить теперь и оттуда. Этим занимались ленинградские организации, местные власти и сами матери. Лидия хотела вернуть сына, но не знала как.

Однажды после обстрела она побежала с дочкой на руках за хлебом, надо было успеть, пока стихло. В очереди перед ней стояла женщина лет шестидесяти, в очках, интеллигентного вида. Та рассказала, что возьмёт хлеба на два дня вперёд и поедет за внуком. Лидия спросила, куда был отправлен её внук. Оказалось, с тем же двадцать первым детским садом, куда они отправили Толика.

Лидия, поначалу нерешительно, стала просить незнакомую женщину привезти и её сына. Та стала отказываться. Дороги бомбят, не дай бог убьют, она не хочет брать грех на душу. Лидия соглашалась со всем, но другого человека у неё не было. Она заплакала, взяла руки женщины и стала их целовать.

– Ну пожалуйста, прошу вас, пожалейте его и вот этого ребёнка, что у меня на руках. Как я с ней поеду, чем кормить? Умоляю вас, помогите, я никогда вас не забуду.

Женщина согласилась. Сама чуть не заплакала. Спросила, сколько лет мальчику. Лидия сказала, что скоро будет шесть. Соврала, ему было пять. Но добавила, что он крепкий, хорошо бегает и может пешком пройти много, если нужно.

На следующий день Лидия поехала в райсовет за документом на возврат ребёнка. Думала, что это просто, но оказалось трудно. У Московского райсовета уже собралась толпа женщин. Все были взволнованы, некоторые кричали:

– Верните наших детей! Пусть лучше они с нами здесь будут, а умрём, так вместе!

Лидия оформила доверенность на ту женщину, поехала к ней, отдала весь хлеб, что у неё был, и немного денег. Женщина в тот же день уехала.

Прошло две недели. Наконец Лидия увидела в окно, как та женщина стоит у дома с двумя мальчиками. В одном она сразу узнала своего сына. Выбежала, схватила его, стала целовать. Женщина рассказала, что дорога была очень трудной. Ехали немного на поезде, когда бомбили, выбегали из вагонов. Много шли пешком, ехали на попутных грузовых машинах, на подводах и лошадях.

ПОТЕРЯННЫЙ МАЛЬЧИК

На следующий день Лидия поехала в райсовет за документами на эвакуацию. Куда ехать, она не знала. Ей было всё равно, лишь бы выбраться из Ленинграда. Хотелось в Саратов, где жила её мать, но поезда через Москву туда не ходили. Был конец августа.

Но поездка сорвалась, потому что Лидия снова потеряла Толика.

У райсовета было много народу, дверь закрыта. Все волновались, кричали, стучали. Лидия отвела сына в сторонку, чтобы его не задавили. Вдруг объявили воздушную тревогу. Дверь открыли, и людской поток втолкнул Лидию внутрь. Она успела крикнуть:

– Толик, беги скорей сюда!

Но когда огляделась, его рядом не было. Она просила открыть дверь, но ей отказали. Стала оформлять документы без очереди, объяснив, что на улице остался ребёнок. Когда дали отбой тревоги, выбежала на улицу. Стала искать, звать:

– Толя! Толя!

Его нигде не было. Она спрашивала всех, кто попадался: не видели ли мальчика в белой панамочке и синем пальто, кареглазого, пяти лет? Все отвечали: нет, нет.

А по Международному проспекту ехали танки в сторону Средней Рогатки и шли строем солдаты. Многие в штатском. За ними по бокам шли провожающие, больше женщины. Некоторые плачут. Впереди духовой оркестр.

Лидия подумала, а не побежал ли её мальчик за ними? Кинулась вслед, всё время крича: «Толя! Толя!» Дочка на руках плакала, наверное, хотела есть и вся была мокрая. Люди и солдаты думали, что она зовёт кого-то из них. Некоторые оглядывались. Она устала, волосы растрепались, берет потерялся.

Сына не было. Она села на какое-то крыльцо и заплакала. Подошла незнакомая женщина и посоветовала обратиться в милицию. Когда Лидия пришла туда, милиционер не мог ничего понять, потому что она говорила сквозь рыдания. Дал ей стакан воды. Потом стал звонить в другие отделения: потерялся мальчик, звать Толя, привести в такое-то отделение.

Лидия прождала до девяти часов вечера. Дочка плакала, она не могла её успокоить. Ей предложили идти домой, потому что без пропусков после девяти ходить не разрешалось.

Всю ночь она не могла заснуть. На следующее утро поехала в милицию. Толик сидел на подоконнике, на щеках размазаны слёзы. Она чуть с ума не сошла от радости, сын заплакал. Милиционер рассказал, что мальчик всё старался сесть на трамвай, говорил, что мама ждёт. Сел, куда-то поехал, но где выходить не знал. Сел, конечно, не на тот. Потом стал плакать. Какая-то женщина отвела его к постовому, а тот, лишь когда сдал пост, отвёл в отделение, но в другое. Там он и ночевал.

Было половина одиннадцатого, а ехать надо было в восемь утра. Они опоздали. Этот случай с потерей сына и объясняет, почему Лидия не выехала из Ленинграда.

ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ

В сентябре сорок первого года Лидию с детьми переселили из Волковой деревни, где они жили до войны, в комнату на Васильевском острове, на 14-й линии. Мебель перевезти не удалось, с собой она взяла только швейную машинку и немного вещей. В шкафу старой квартиры остались колотые дрова, под ними спрятанный патефон, до которого она потом доберётся пешком через весь голодный город.

А пока новое жильё встретило её пустотой: две узкие железные кровати, на одной Толик, на другой она с дочкой, и кухонный стол, который разрешила взять хозяйка.

По квартире бегали и пищали голодные крысы. Они грызли обои, которые раньше клеились клеем, сделанным из муки.

В квартире жила девушка Роза, семнадцати лет, и её тётя. Муж этой пожилой женщины был профессор, он эвакуировался с институтом, а она не поехала, боялась бросить имущество. В комнате у них было богато: ковры, пианино, хорошая мебель. В январе сорок второго года она умерла от голода. Не раз она приходила к Лидии и жаловалась на Розу, которая почти не давала ей хлеба. За хлебом ходила Роза, а старуха боялась выходить на улицу.

От мужа давно не было писем. Лидия не знала, где он и что с ним. Думала, что они уже никогда не увидятся. Но думала об этом без особой щемящей боли, потому что была уверена: все они скоро умрут от голода.

Мысленно она хотела, чтобы смерть пришла ко всем вместе, потому что боялась: если её убьют на улице, дети будут звать маму, а потом умрут от голода в холодной комнате.

Маленькая Ниночка всё время плакала, долго, протяжно, и никак не могла уснуть. Этот плач, похожий на стон, сводил мать с ума. И тогда, чтобы дочка могла уснуть, Лидия давала ей сосать свою кровь. Молока в груди давно не было. Она прокалывала иглой руку повыше локтя и прикладывала дочку к этому месту. Та потихоньку сосала и засыпала.

СТОЛЯРНЫЙ КЛЕЙ И ЩЕЛИ В ПОЛУ

Один раз на рынке удалось купить с рук столярного клея. Из него тогда варили студень. Лидия ела сама и давала Толику. Ниночке боялась давать. Но от клея начались запоры, и она перестала его варить. Другой раз удалось купить свиную кожу. Она была вкуснее, но варить её надо было долго, а керосин приходилось жалеть, его оставалось совсем немного.

В квартире стоял невыносимый холод. На стенах иней, как бывает зимой в сараях. Когда Лидии нужно было перепеленать Ниночку, она залезала под одеяло и подсовывала сухую пелёнку, а мокрую бросала на пол, и та вскоре замерзала, как замерзает бельё на улице.

Лидия похудела настолько, что на ногах совершенно не осталось мышц. Скулы обтянулись, глаза ввалились. У неё замирало сердце, когда она видела худенькие ножки и ручки своих детей и маленькие прозрачные лица с огромными глазами.

Дров не было. Не на чем было разогреть воду. Роза сказала, что в подвале есть немного угля, но ходить туда страшно, потому что туда сваливали покойников.

– Ничего, надо всё равно сходить, – ответила Лидия.

Они взяли вёдра и пошли. В подвале действительно лежало несколько трупов. Старались не смотреть, наложили уголь руками и, торопясь, вышли.

Электричества тоже не было. Зажигали коптилки. У Лидии был пузырёк с фитильком из ваты на машинном масле. Он плохо освещал комнату, на стенах образовывались большие тени. Воды в водопроводе не было, и за ней нужно было ходить на Неву. Лидия ходила туда с детскими санками, ведром и кастрюлей. Воды требовалось много, помимо еды нужно было ещё стирать пелёнки.

Сын всё время сидел и смотрел на будильник. Лидия ему объяснила: когда большая стрелка на двенадцати, а маленькая на десяти, они будут завтракать. А когда большая опять на двенадцати, а маленькая на трёх, обедать. И он не сводил с часов глаз.

Однажды Лидия пришла домой и увидела, что Толик сидит на полу и что-то выковыривает спичкой из щелей.

– Что ты делаешь?

Он ответил, что достаёт пшенинки. Мать немного просыпала крупу, когда варила. Было темно, и мальчик теперь доставал эти зёрнышки и ел вместе с грязью.

Он настолько ослабел, что уже редко вставал с кровати. И всё говорил:

– Мама, я бы каши съел целое ведро, а картошки целый мешок.

Лидия пробовала отвлекать его сказками, но он плохо слушал, перебивал.

– Знаешь, мама, я бы хлеба съел вот такую буханку, – и показывал на круглый таз.

– Нет, не съел бы, – отвечала она. – У тебя бы он не поместился в животике.

– Съел бы, мама, съел бы. Я бы не спал, а всё бы ел и ел.

ЖЕНЯ

В конце декабря сорок первого года Лидия встретилась в очереди за хлебом с молодой женщиной по имени Женя. У той тоже были дети, тоже три карточки, две детских и иждивенческая, как у Лидии. Муж на фронте. Она предложила Лидии переехать к ней, у неё есть дрова. Лидия согласилась и в тот же день перетащила детей и вещи.

Женя была очень нетерпелива. Получив хлеб, сразу его съедала. Лидия делила на три части, на утро, день и вечер. Хлеб свой она клала в маленький портфельчик и вешала высоко над диваном, чтобы ни дети, ни крысы не достали. В столовую ходили вместе, а за хлебом по очереди, день одна, день другая.

Однажды к вечеру Лидия обнаружила, что её хлеба нет. Спросила Женю, та отказалась признаваться.

Вскоре у Жени умерла дочь. Это произошло 27 января. В устном рассказе, записанном авторами «Блокадной книги», Лидия уточнила: другая соседка посоветовала Жене получить три детские карточки и выбрать, кого спасать, кого хоронить, иначе все погибнут. И та так поступила, выбрала, стала спасать старшего мальчика. Девочка плакала несколько дней. Лидия не могла этого слышать, подкармливала, но что она могла со своими крохами.

Потом Женя пошла за хлебом и, вернувшись, сказала, что потеряла карточки Лидии. Лидия побледнела:

– Как же мы теперь будем делить хлеб?

– Никак. Ты меня прости, но из-за тебя умирать я не собираюсь.

– Дай мне хоть одну карточку, ведь это же нечестно. Ты будешь жить на три вдвоём, а я на одну втроём.

Женя отказалась. Лидия сказала, что уходит.

– Ну и уходи.

И Лидия снова перетащила детей и вещи в свою комнатушку. В квартире никого не было, Роза тоже куда-то ушла. На стенах иней, на подоконнике снег. Впереди было пять дней почти без хлеба.

МОЛИТВА О СМЕРТИ

Тяжёлые мысли о смерти не отпускали. Пять дней без хлеба, когда его и так не хватает. Ночью она не могла уснуть, чуть не сошла с ума от дум и горя. Встала, бросилась на колени и стала молиться со слезами. Иконы не было, она не знала ни одной молитвы. Дети были некрещёные, и сама она не верила в Бога. Правда, во время тревоги иногда мысленно шептала: «Господи, спаси, не дай погибнуть». Но в этот раз она обращалась к Богу с другой просьбой.

– Господи, ты видишь, как я страдаю, как голодна и как голодны мои маленькие дети. Нет больше сил. Господи, пошли нам смерть, только чтоб мы умерли сразу все. Я не могу больше жить. Пожалей ни в чём не повинных детей.

А на следующий день в дверь постучали. Это пришёл тот самый лейтенант с посылкой от мужа. Один килограмм манной крупы, один килограмм риса, две пачки печенья. И Толик попросил кашку погуще.

Лидия один раз сварила кашу погуще, как просил сын, а потом опять стала экономить. Но как ни тянула, всё быстро кончилось. И снова не было дров, и они замерзали. Дома она была в пальто и валенках, дети тоже одеты в зимние пальтишки и укрыты ватными одеялами.

УГАР

Роза пришла и сказала, что в райисполкоме дают ордера на дрова, в первую очередь тем, у кого дети. Лидия сразу пошла и получила ордер на один кубометр. С Розой они привезли дрова на санках из-за Смоленского кладбища, с трудом, по полену, затащили на кухню. Сразу растопили печку. Впервые за долгое время стало тепло.

Лидия очень устала и хотела спать. Трубу закрыла немного раньше, чем следовало, отдушину открыла. Они все страшно угорели. Она проснулась оттого, что дочка заплакала. Голова трещала. Встала, покачнулась и упала. Но, падая, как-то открыла дверь. Из коридора пошёл прохладный воздух. Потеряла сознание. Потом словно кто-то толкнул её: дети, как они? Шатаясь, схватила дочку, она молчала и чуть дышала. Отнесла на кухню, потом из последних сил перетащила Толика.

Все чуть не погибли от угара. Толик долго был без сознания. После этого он не раз предлагал матери:

– Мама, давай сделаем опять угар и умрём. Будет вначале больно головке, а потом и уснём.

Слышать это от ребёнка было невыносимо.

ДОРОГА ЖИЗНИ

Надежду на отъезд Лидия уже потеряла, когда 4 марта к ней пришёл тот самый лейтенант и попросил срочно готовиться. Ехать через Ладожское озеро, на машине. Нужно оформить документы в райисполкоме. В райисполкоме предупредили, что дорога опасна, машины проваливаются через лёд, и что они за это ответственности не несут.

– А если мы здесь умрём от голода, вы несёте ответственность? – спросила Лидия. – Нет, я поеду, что бы там ни случилось.

Накануне отъезда она прошла пешком через весь город, с Васильевского острова на Чайковскую улицу, за посылкой. По дороге зашла за хлебом и весь его съела, потому что надеялась накормить детей тем, что будет в посылке. Добралась домой в три часа ночи. Не могла перетащить санки через высокий порог ворот. Оставила всё на улице и почти ползком добралась до двери. Дети, услышав её голос, заплакали в два голоса.

В посылке оказались почти одни ржаные сухари и две пачки пшена. Накормила детей и Розу, дала сухарей двум женщинам, которые помогли собраться, потому что сама не могла двинуть рукой.

6 марта 1942 года, с багажом и детьми, она двинулась на сборный пункт. По улице мела метель. Время поджимало, сбор был назначен на полдень, а они с женщиной, которая везла вещи, обе еле передвигались. Добрались до пункта в три часа. Машина стояла, не уехала. Оказалось, не только Лидия опаздывала.

Проезжая по городу, она мысленно прощалась с ним. Прощай, мой многострадальный город, думала она, прощайте, люди.

По Ладоге тоже мела метель. Впереди шёл человек, осматривая дорогу, лыжей разгребал снег, проверяя, нет ли воронок от снарядов, где лёд мог быть некрепким.

Лидия была самой слабой из всех. Машина была обнесена фанерой, внутрь проникал отработанный газ. У неё кружилась голова, тошнило, она теряла сознание. Когда приходила в себя, спрашивала, где дети. Ей отвечали: здесь, в машине, живые. Кто-то кормил их.

ВСТРЕЧА В ЧЕРЕПОВЦЕ

11 марта 1942 года они добрались до Череповца. Там стояла часть, в которой служил муж.

Когда машина остановилась, Василий вскочил в кузов. Посмотрел кругом и выпрыгнул. Он их не узнал. А Лидия его узнала сразу, но от волнения не могла окликнуть, перехватило дыхание. Дети его тоже не узнали, он был одет по-военному.

Василий спрашивал, приехала ли она. Ему ответили, что она с детьми в машине. Он снова вскочил, стал вглядываться. Стал узнавать и хриплым голосом произнёс:

– Вы? Вы?!

Снова выпрыгнул. Заплакал. Зачем-то снял шапку. Потом, совладав с собой, позвал:

– Лида! Толя!

И снова из глаз потекли слёзы. Лидия не могла ему ответить. Смотрела и молчала. В горле стоял ком, язык словно онемел.

– Толя, иди же ко мне скорей, – позвал он сына.

– Он не ходит, – ответила она не своим голосом.

В Череповце они прожили пять дней. Четырём семьям дали пустую комнату, каждая заняла свой угол. Мужья здоровые, жёны истощённые. Тихо перешёптывались, всхлипывали.

Лидия решила показать себя мужу. Раздевшись, встала перед ним. Скелет, обтянутый кожей. Рёбра на груди, а ведь она была кормящей матерью, когда началась война. Ноги тонкие. Василий взглянул и заморгал.

– Ничего, – сказал он. – Когда кости целы, будет и тело.

ДОРОГА В САРАТОВ

Потом решили ехать в Саратов, к матери и сёстрам Лидии. Мужу дали отпуск на десять дней. Сели в эшелон, который шёл из Ленинграда. Вагоны товарные, холодно и неудобно. Пассажиры такие же худые и измождённые, как Лидия. В пути истощённые люди умирали. На каждой остановке кормили, Василий бегал с кастрюлькой на вокзал.

На одной остановке Лидия вышла подышать воздухом. Муж в это время кормил детей. Вдруг поезд без свистка и предупреждения тронулся. Она побежала, задыхаясь, к своему вагону, успела схватиться за скобку. Поезд набирал скорость, её ноги касались колёс. Кто-то закричал: «Лида на улице!» Перед глазами мелькнуло лицо мужа, лица детей, и мысль, как молния: вот где я должна умереть, не от голода, не от бомбёжки, а прямо сейчас. Она потеряла сознание. Василий успел схватить её за воротник пальто, лейтенант помог втащить в вагон.

Когда она очнулась, носки у её валенок были отрезаны колёсами. Большой палец правой ноги был придавлен, из него сочилась кровь. Валенки были мужнины, большого размера. Если бы они сидели на ноге плотнее, она бы лишилась ступней. Если бы муж схватил её секундой позже, поезд задавил бы её насмерть.

После этого Лидия совсем свалилась. Непрерывный кашель с высокой температурой. На одной из остановок вошли санитары. Врач осматривал людей и приказывал слабых выносить на носилках. Взглянув на Лидию, сказал:

– Эту в больницу, сыпной тиф.

Лидия возразила, что тифом переболела ещё девочкой, в двадцать втором году. Но кожа у неё от истощения была сухой и шелушилась, выглядела как сыпь. Василий испугался, если её заберут, куда денутся дети? Они решили, пока врач и санитары ушли, скорей выйти на другую сторону поезда, прямо в снег. Поезд ушёл, а они остались на вещах на снегу. Оказалось, это станция Семибратово в Ярославской области.

В одной из деревень их долго никто не пускал, боялись, думали, что Лидия заразная. Потом одна женщина приняла. Муж уехал, оставив мешок картошки, масло и молоко. На прощание поцеловал её в лоб.

– Ты меня целуешь, как покойника, – сказала она.

Тогда он поцеловал в губы.

Лидия болела больше месяца. Когда поправилась, стала работать в колхозе. Всю привезённую одежду меняла на молоко для детей. В деревне она прожила три года.

ТОЛЬКО ПРАВДУ

Записки свои Лидия начала вести в День Победы. Все веселились, а на неё нахлынуло, и она села писать. За месяц записала всё.

– Я поклялась, что напишу только правду. Только правду, – говорила она.

Записки Лидии Охапкиной вошли во вторую часть «Блокадной книги» Алеся Адамовича и Даниила Гранина как один из трёх ключевых документов, наряду с дневником историка Георгия Алексеевича Князева и дневником пятнадцатилетнего Юры Рябинкина. Авторы подчёркивали, что выбрали эту женщину не потому, что она была чем-то отмечена среди тысяч других блокадных матерей, а потому, что она записала всё честно и подробно.

Во всех трёх частях своих записок Лидия Охапкина не упоминает дочь при рассказе о послевоенной жизни. Маленькая Ниночка умерла в эвакуации от тяжёлого желудочного заболевания, полученного ещё в блокадном Ленинграде. Она стала одной из тех детей, чьи жизни загубила блокада, даже когда формально они были уже в безопасности.

Толик выжил. Вырос, но многое забыл. Для него мать и писала.

Василий Иванович прошёл всю войну.

Девятого мая сорок пятого года все вокруг праздновали, а Лидия Охапкина села за стол и начала писать. Потому что тело, может, и нарастёт, а вот то, что было внутри, в душе, должно было быть сказано.