Муж вepнулcя c вoйны в дoждь, и вcя дepeвня cлышaлa, кaк oнa кpичaлa oт cчacтья. Вoт тoлькo coceд, зaглянувший к ним зa coлью, cкaзaл, чтo у этoгo чeлoвeкa нeт тeни, a cпуcтя тpи дня нa бepeгу нaшли тeлo

Муж вepнулcя c вoйны в дoждь, и вcя дepeвня cлышaлa, кaк oнa кpичaлa oт cчacтья. Вoт тoлькo coceд, зaглянувший к ним зa coлью, cкaзaл, чтo у этoгo чeлoвeкa нeт тeни, a cпуcтя тpи дня нa бepeгу нaшли тeлo

Дорога была похожа на длинный серый шрам, рассекающий пожухлую плоть полей. Полуторка, дребезжа разбитыми рессорами, ползла к горизонту, где черной кляксой расплывалась деревня Малые Сосны. В кузове, вцепившись побелевшими пальцами в борт, стоял капитан Степан Алексеевич Горелов.

Ему было тридцать два, но выглядел он на все пятьдесят. Война состарила его не шрамами — их у него, на удивление, было мало, — а глазами. Это были глаза человека, который видел слишком много бумаг с грифами «секретно» и еще больше тел, которые нужно было опознать, описать и забыть. Он курил папиросу, и горький дым смешивался с дорожной пылью, оседая на его выгоревшей гимнастерке.

В кожаной папке, которую он придерживал локтем, лежало дело. Не пухлый том, а тонкая папочка, но от нее за версту несло гнилью. Труп бригадира колхоза «Светлый путь» Семена Кривошеева нашли в овраге у Волчьего ручья. Смерть наступила в результате множественных колото-резаных ран, но самым чудовищным было другое — у трупа не хватало кистей рук. Их отрубили чем-то тяжелым, возможно, саперной лопаткой или тесаком. Местный участковый, пожилой инвалид с деревянной колодкой вместо ступни, написал в рапорте одно предложение, которое и заставило начальника райотдела вызвать «специалиста из центра»:

«Со слов колхозницы Дарьи Ткачук, накануне в деревню вернулся Федор Волков, числившийся в безвести пропавшим с 1942 года. На опознание не явился, от разговора с властью уклонился, запершись в доме жены».

Степан перечитал эту фразу раз десять. «Вернулся с того света». Он не любил такие истории. За семь лет работы в органах он усвоил одну простую истину: чаще всего «с того света» возвращаются либо трусы, либо предатели. Герои остаются в земле.

Машина, взревев мотором в последний раз, остановилась у околицы. Водитель, молодой совсем парень с обожженным ухом, обернулся:

— Товарищ капитан, дальше не проедем. Грязь по брюхо. Тут пешком с километр, по главной улице прямо до сельсовета.

— Жди здесь, — бросил Степан, спрыгивая на землю. — Если через шесть часов не вернусь, езжай в район. И смотри мне, глуши двигатель, а то бензин сожжем, обратно на себе машину потащишь.

Он поправил портупею, проверил кобуру ТТ и медленно пошел в деревню. Та встречала его тишиной. Не умиротворенной, а настороженной, злой тишиной. Так молчит зверь перед прыжком. Вдоль покосившихся плетней стояли не люди — тени. Бабы в черных платках, старики с пустыми рукавами гимнастерок, дети с глазами старичков. Они смотрели на капитана и молча отворачивались, прячась за занавесками.

Он знал этот взгляд. Так смотрят на чужака, который принес в дом беду.

Глава 2. Дом с закрытыми ставнями

Дом Федора Волкова стоял на пригорке. Хороший дом, справный. Видно, что Анна, жена, тянула его из последних сил: и забор подлатан, и крыша свежей щепой крыта, и ставни крашены. Но сейчас ставни были глухо закрыты, и от этого дом был похож на лицо мертвеца с закрытыми глазами.

Степан не пошел сразу туда. Он завернул в сельсовет, где его встретил председатель — суетливый мужичок в вышитой косоворотке, страдающий одышкой. Звали его Ефим Савельич, он сразу начал потеть и предлагать чаю, от которого капитан брезгливо отказался.

— Рассказывайте, Савельич, — Степан сел на табурет, положил папку на колено и закурил. — Только без вранья. Что за цирк с воскрешением?

— Да какое вранье, товарищ капитан? — запричитал председатель. — Явился ночью, третьего дня. Дождь лил, как из ведра. Кто-то застучал Анке в окно. Она вышла, глядим — заголосила на всю улицу, волосы рвать начала. Мы выбежали, а в калитке мужик стоит. Худой, страшный, бородища до пупа, весь в лохмотьях. А она кричит: «Феденька! Живой!». Ну, мы кто перекрестился, кто за бутылку схватился. Фронтовик, что скажешь…

— Анна его опознала?

— В том-то и дело! — Ефим Савельич понизил голос до шепота. — Он же без лица почти. У него ожог вот тут, — председатель провел рукой по левой стороне лица, — и глаза разные. Один светлый, другой какой-то мутный, бельмо, что ли. Говорит, под Сталинградом в танке горел. Документов нет, ничего нет. Анка говорит: «Сердцем чую, он это!». А как не поверить бабе? Пять лет ждала, слезы лила.

Степан погасил окурок в жестяной банке.

— А Кривошеев, бригадир, он куда смотрел? Тоже признал?

Лицо председателя перекосилось. Он замялся, начал теребить край скатерти.

— Семен… Царствие небесное. Семен — мужик был крутой. Он как узнал, что Волков объявился, сразу сказал: «Не верю. Врет твой Федька или самозванец». Они еще в первый же день поругались.

— Из-за чего поругались?

— Семен к ним в дом вломился. Грубо так, по-хозяйски. Требовал, чтобы «Федор» снял рубаху и показал спину, где у настоящего Волкова была татуировка, орел какой-то, что ли… А этот «фронтовик» его послал куда подальше, дверью хлопнул и заперся. Семен покричал под окнами: «Я тебя, гада, на чистую воду выведу!» и уехал в район за каким-то архивом или справками. А наутро его мертвого нашли. Без рук. Ужас.

Капитан поднялся.

— Ладно. Пойду знакомиться с воскресшим Лазарем.

Глава 3. Затворник

Возле дома Волковых уже собралась небольшая толпа, когда Степан подошел к калитке. Он чувствовал спиной десятки недобрых глаз, сверлящих его фигуру. Он толкнул калитку — заперто. Тогда он перелез через забор, ловко подтянувшись на руках, и пошел к крыльцу.

— Гражданин Волков! — голос Степана разрезал тишину. — Капитан Горелов, уполномоченный райотдела по особо важным делам. Откройте дверь. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Тишина.

За ставнями мелькнула тень. Женский силуэт. Это Анна.

— Уходите! — раздался надтреснутый женский голос. — Не мучайте вы нас, Христом-Богом прошу! Муж болен. У него жар, он бредит. Всю войну прошел, а тут его как зверя травят.

— Анна, — Степан подошел вплотную к двери и заговорил тише, почти интимно, прислонившись губами к дверному косяку. — Ты сама-то понимаешь, что покрываешь? Бригадира убили зверски. Пальцы ему оттяпали, чтобы следы скрыть. Твой муж — единственный подозреваемый. Если он не выйдет сейчас, через час я приведу людей из района, и мы эту дверь вынесем вместе с косяком. И тогда разговор будет совсем другой.

За дверью послышалось шуршание, тяжелое мужское дыхание. А потом низкий, сиплый голос, от которого даже у Степана по спине побежали мурашки:

— Я своих не убиваю, начальник. Я за Родину кровь проливал, а ты меня с бандитами равняешь? Не открою. Боюсь я вас, властей. Вы сначала сажаете, потом разбираетесь. А у меня справок нет, одна память дырявая.

Анна вскрикнула:

— Феденька, не надо!

Но тот продолжал, и в голосе его слышалась злая усмешка:

— Скажи спасибо, капитан, что я тебя через щель не порешил. Иди отсюда подобру-поздорову. А убивца Кривошеева ищите в лесу, там шаек полно, беспризорники лютуют.

Степан отступил от двери. Разговор был окончен. Он чувствовал нутром — за этой дверью говорит не солдат. Солдаты даже через пять лет ужаса не теряют особой выправки в голосе. Здесь же сквозила блатная, подвальная интонация. Так говорят те, кто привык петлять, а не ходить строем.

Глава 4. Ночная гостья

Степан решил не уезжать. Он отпустил полуторку в район с приказом прислать завтра трех автоматчиков, а сам устроился на ночлег в сельсовете. Ефим Савельич уступил ему скрипучую раскладушку. Ночь опустилась на Малые Сосны тяжелая, глухая, без звезд.

Степан не спал. Он курил одну за другой, глядя в потолок, где пауки плели свою бесконечную паутину. Пазл не складывался. Если «Волков» — бандит, зачем ему возвращаться в деревню, где его каждая собака должна знать? Логичнее было залечь на дно в городе. Но он вернулся именно сюда, к жене. Значит, была причина. Может быть, Анна?

Он вспомнил ее голос. В нем был не только страх, но и стальная решимость. Так кричит волчица, защищающая логово. Она не просто верила, что это муж, она знала что-то такое, что заставляло ее покрывать этого человека с изуродованным лицом.

Около двух часов ночи в окно тихо постучали. Степан мгновенно скатился с раскладушки, выхватил пистолет и вжался в стену.

— Кто?

— Откройте, товарищ капитан, — раздался приглушенный женский шепот. — Это я, Дарья, почтальонша. Мне сказать вам надо важное. Только тихо.

Степан отпер дверь. В комнату скользнула невысокая, сгорбленная женщина в платке, надвинутом на глаза. Он видел ее мельком днем: на вид лет тридцать пять, лицо серое, усталое, но глаза живые, бегающие.

— Воды дайте, — попросила она, переводя дух. — За мной, кажись, никто не увязался.

Капитан налил ей кружку. Дарья жадно выпила и заговорила быстро, сбивчиво:

— Вы про записку говорили? Что, мол, Волков с бандитами в овраге у мельницы встречается? Я принесла! Вот, держите.

Она сунула ему в руку мятый клочок оберточной бумаги. Корявым почерком там было нацарапано: «Сегодня в 4 утра. Овраг у старой мельницы. Будут делить оружие. Ф.В.»

Степан поднес бумагу к лампе. Бумага была сухая, чистая, только сложена неаккуратно. Чернила химические, фиолетовые.

— Откуда это у тебя?

— Под дверь подбросили, — Дарья отвела глаза. — Я вечером корову доить вышла, гляжу — камень завернутый лежит. Я развернула, а там это. Сразу к вам побежала. Семеныч был хороший мужик, хоть и грешный. Жалко его. А эти сволочи пусть ответят.

Она ушла так же бесшумно, как и появилась, а Степан остался стоять с запиской в руке. Красиво, подумал он. Слишком красиво. Кто-то хочет, чтобы он снялся с места и ушел в лес, устроив засаду на мельнице. И этот кто-то явно действует в паре с тем, кто сидит в доме Волковых. И скорее всего, это Анна.

Он решил подыграть.

Глава 5. Овраг и тень

Лес встретил его предрассветным туманом. Степан не пошел в овраг напрямую. Он сделал крюк в три километра, зашел с противоположной стороны и залег в густом ельнике, на холме, откуда старая мельница с провалившейся крышей была видна как на ладони.

Он не верил в бандитскую сходку. Он верил в то, что «Крот» — он уже мысленно перестал называть его Федором — попытается уйти. Пока капитан будет сидеть в засаде в овраге, преступник спокойно покинет Малые Сосны. Но нужно было увидеть это своими глазами.

Ждать пришлось недолго. Примерно в половине четвертого на тропинке показался человек. Он шел быстро, пригибаясь, но не крадучись, как ходит вор, а уверенно, словно знал здесь каждую кочку. За плечом у него висел тощий вещмешок. Лица было не разглядеть, но фигура, рост — все совпадало.

Степан перевел взгляд на мельницу и заметил еще одно движение. В руинах кто-то прятался. Значит, записка была не полным враньем — у беглеца действительно назначена встреча.

Когда человек с мешком подошел к мельнице, ему навстречу вышел второй — коренастый, в надвинутой на глаза кепке. Они обнялись коротко, по-братски.

— Всё, ухожу, — донесся обрывок фразы, и Степан узнал тот самый сиплый голос. — Баба моя мента в овраг уведет, они там до утра куковать будут. Ты лодку приготовил?

— Готова, — ответил второй. — Только должок за тобой, Крот. Бригадир этот твой…

Степан понял, что пора. Он резко свистнул — сигнал, оговоренный с ним еще днем для группы захвата, которая все-таки приехала поздно ночью на телеге, не заводя мотора. Из кустов ударили автоматные очереди поверх голов.

— Стоять! Всем лежать, стреляю на поражение!

Коренастый дернулся, выхватил из-за пазухи наган и выстрелил в сторону капитана. Тут же красноармейцы дали залп, и подельник рухнул лицом в грязь. Но сам «Крот» бросился в сторону реки. Он бежал зигзагами, не оглядываясь, с ловкостью затравленного зверя. Степан выстрелил дважды, целясь в ноги, но попал, кажется, в плечо. «Крота» мотнуло в сторону, он выронил мешок, но каким-то чудом устоял на ногах, скатился к речному обрыву и пропал из виду.

Когда Степан подбежал к обрыву, внизу плескалась черная вода, а в камышах таял след от утлой рыбацкой лодчонки. Ушел.

Однако самое страшное ждало капитана, когда он развязал брошенный вещмешок.

Там лежали три отрубленные человеческие кисти. Заскорузлые, в бурых пятнах, со следами синих чернил на указательных пальцах — видимо, так в колхозе метили учетные карточки, макая пальцы в чернила вместо подписи. И среди этого кошмара — детская игрушка, тряпичный медведь с единственной пуговицей вместо глаза. А на дне мешка, прилипший к брезенту, окровавленный комсомольский билет на имя Тимофея Кривошеева, сына убитого бригадира.

Глава 6. Мед

Капитана трясло, когда он вернулся в деревню. Он не просто искал убийцу, он охотился на нелюдь. Одно дело — бытовое убийство из ревности или мести, другое — этот холодный, ритуальный цинизм. Исчезнувший мальчик Тимофей, десяти лет от роду, видимо, стал свидетелем расправы над отцом. И теперь «Крот» тащил его куда-то вниз по реке.

Степан вошел в дом Волковых без стука. Пинком распахнул дверь. Анна стояла посреди горницы, белая как мел. Она уже знала, что план провалился.

— Где мальчик, Анна? — тихо спросил капитан, и от этой тишины у Анны подкосились ноги.

Она рухнула на лавку и заплакала.

— Я не знала… Не знала про Тимошку! Он сказал, что просто уйдет. Я хотела его спасти! Вы не понимаете, товарищ капитан, вы войну в тылу пересидели небось, а мы тут…

— Я три года в разведке, — оборвал ее Степан. — Я знаю о войне все. А ты, дура, покрываешь того, кто хуже фашиста.

И тут плотину прорвало. Анна заговорила, захлебываясь слезами, словами, слюной:

— Он вернулся… я думала, правда Федя. Но в первую же ночь, когда легли спать, он застонал во сне и закричал на чужом языке! Он говорил во сне по-немецки, понимаете? Чисто так, как будто всю жизнь только на нем и говорил. Я хотела бежать в сельсовет, а он проснулся, схватил меня за горло и сказал: «Дернешься — всю деревню вырежу, как ваших партизан резал. Мне терять нечего». Он мне рассказал все! Как он сдался в плен в сорок первом, как согласился служить в полицаях. Как нацепил китель с черепами и вешал людей в соседней области. Он знал про Федю, потому что настоящий Федя лежал с ним в одном лагере для военнопленных. Настоящего Федю загрызли овчарки за попытку побега. А этот… он забрал у мертвого мужа моего письма, медальон, запомнил все имена. Федя ему перед смертью про меня рассказывал, деревню описывал. А эта сволочь, когда наши наступали, перестрелял охранников, переоделся в лагерные лохмотья и прибился к штрафбату! Так и легализовался. А сюда пришел, потому что здесь его никто искать не будет. Думал, затаится, отъестся и снова уйдет. А тут Семен Кривошеев… дознался. И Тимошка ненароком в сарае отцовский старый партбилет нашел, еще за сороковой год, где фотография молодого Феди без ожогов.

Степан схватил ее за плечи и встряхнул:

— А бабы? При чем тут бабы?

— Это я! — вдруг выкрикнула она с вызовом, и в ее заплаканных глазах сверкнула лютая, загнанная гордость. — Я их позвала. Семен, царствие небесное, дурак был, царство ему небесное… Он вместо того, чтобы к вам ехать, решил силой правду выбить. Заперся в доме и изнасиловал нашу почтальоншу Дарью, думал, она что-то знает. Дарья ко мне прибежала, вся в крови. А у меня у самой нож в сердце уже неделю сидит. Я бабам сказала: «Молчать будете или отомстим?». Мы его подкараулили у дома. Вшестером с тяпками. Сами били.

Степан замолчал. Он смотрел на нее и видел не преступницу, а растерзанную войной женщину, готовую на все, чтобы спасти свой страшный секрет.

— А руки кто отрубил?

— Он, — выдохнула Анна. — Заставил нас. Сказал, что по отпечаткам пальцев нас найдут, если труп всплывет. Он сам, слышите? Сам рубил. А Тимошку он прихватил просто потому, что пацан видел, как он выходит из нашего погреба.

Глава 7. Сделка

Степан долго молчал, перекатывая на языке горечь папиросного дыма. Перед ним сидели шесть вдов. У каждой — дети, хозяйство, непосильный труд. И у каждой в руках по тяпке, которой они насмерть забили насильника. Он мог сейчас сдать их всех — и тогда в Малых Соснах не останется никого. Детей развезут по детдомам, хозяйство рухнет, деревня умрет окончательно.

— Слушай меня, Анна, — сказал он наконец, и голос его прозвучал сухо, как выстрел. — Я могу забыть про баб. Подумаешь, одним уродом меньше. Но «Крот» твой сейчас уходит вниз по реке с живым пацаном. И пока он жив, он будет убивать снова. И рано или поздно он вернется за тобой, чтобы отрезать тебе язык. Ты это понимаешь?

Анна молча кивнула.

— Мне нужна его голова, — продолжил Степан. — Желательно, в прямом смысле. Нам не устроить на него облаву — он знает эти леса как свои пять пальцев, он скользкий, как налим. Но есть одна вещь, которую он не предусмотрел. Ты.

— Я? — она горько усмехнулась. — Я ему никто.

— Ты — его прикрытие. Он поверил в твой страх. Он думает, ты сломлена. Он уверен, что ты будешь сидеть и ждать его следующего прихода. Но ты ведь не будешь?

Капитан достал из кобуры свой наган, положил на стол, а рядом пристроил обрез, который он конфисковал у мельницы.

— Где у вас здесь самое высокое место? Такое, чтобы всю округу было видно?

— Старая колокольня, — прошептала Анна. — Она за околицей, разрушенная.

— Он вернется за тобой, Анна. Возможно, сегодня ночью. Скорее всего — вплавь, по реке, через заливные луга. Другого пути у него нет, мы перекрыли мосты. Иди туда и жди. Мы будем внизу, в кустах. Но если ты его увидишь первой…

Анна взяла обрез. Ее пальцы дрожали.

— За Витьку, — одними губами произнесла она. — За сына, которого он немцам сдал. Федя мой, настоящий, перед войной написал, что хочет, чтобы Витька в Суворовское пошел. А эта тварь… уничтожил все.

Глава 8. Колокольня

Ближе к рассвету туман над лугом стал гуще. Степан с бойцами лежал в мокрой траве у подножия каменной громады. Колокольня чернела над ними обломанным зубом. Анна стояла наверху, на шатком деревянном настиле, и смотрела вниз, на серебристую ленту реки.

Она думала о том, как Федя, ее настоящий муж, качал маленького Витьку на руках. Как они сажали яблони за домом. Как ждали писем.

Ничего этого больше нет. Есть только этот человек-тень, присвоивший себе чужую жизнь, чужие руки, чужую постель. Человек без лица.

В четыре утра на тропинке, ведущей от плавней к деревне, показалась фигура. Она двигалась тяжело, припадая на одну ногу, но упрямо. За спиной фигуры болтался грязный мешок, из которого торчала светловолосая макушка мальчика. Тимошка был жив, но без сознания, связанный, с кляпом во рту.

Степан сжал в руке рукоять пистолета, давая знак бойцам не двигаться. Нужно подпустить ближе. «Крот» хромал прямо к дому Волковых. Если он войдет в деревню, стрелять будет нельзя — начнется паника, или, наоборот, бабы могут кинуться защищать «героя».

Анна наверху колокольни вскинула обрез. Но расстояние было слишком велико. И тогда она сделала единственное, что могла. Она закричала.

— Федечка-а-а!

Имя прозвучало над спящей деревней как колыбельная и как проклятие одновременно.

Человек внизу замер, поднял голову. На его изуродованном лице, в свете разгорающейся зари, появилось выражение злобного удивления. Он бросил мешок, рванул из-за пазухи пистолет и выстрелил в сторону колокольни. Пуля взвизгнула, отколов кусок кирпича у самого плеча Анны. Но она даже не дернулась.

— Ты не Федя! — закричала она, и ветер подхватил ее голос, разнося его над всей округой. — Ты слышишь, земля? Это не Федор Волков! Это предатель и душегуб! Он наших детей немцам выдавал! Он Семена убил! Он не человек!

«Крот» зарычал и побежал, петляя, к подножию колокольни. Он хотел убрать свидетеля. Степан видел его приближающееся лицо, перекошенное яростью, и понимал, что Анна стоит на краю, не в силах выстрелить в человека, который еще вчера называл ее своей женой.

Он выстрелил. Пуля попала «Кроту» в бедро. Тот споткнулся, но продолжал ползти, оставляя за собой кровавый след, как раздавленная гадина.

— Анна! — рявкнул Степан. — Вспомни Витьку! Стреляй!

И в этот момент Анна, глядя не на ползущего урода, а куда-то в небо, в розовеющую полосу рассвета, нажала на спусковой крючок обреза. Грохот выстрела слился с криком чаек.

Заряд дроби ударил «Крота» в спину, разрывая старую гимнастерку, ту самую, с чужого плеча.

Он замер, раскинув руки, словно обнимая землю, которую предал. А из разорванного ворота выкатился и запрыгал по каменным ступеням Федин медальон. Серебряная ладанка, которую Анна вешала ему на шею, провожая на фронт. Медальон раскрылся, и ветер подхватил, унес в крапиву истлевшие лепестки васильков — сухие, трухлявые, хранимые когда-то любящим сердцем, а теперь ставшие просто пылью.

Глава 9. Отчет

Степан писал отчет при свете керосиновой лампы. Руки его дрожали от усталости, но строчки ложились ровно, каллиграфическим почерком штабного писаря.

«…В результате проведенной операции по обезвреживанию опасной банды изменников Родины, действовавшей на территории… постановляю: считать гражданина Федора Волкова, 1910 г.р., погибшим смертью храбрых при задержании преступной группы. Труп опознан женой и председателем сельсовета. Преступник, известный под кличкой «Крот», ликвидирован при попытке к бегству. Мальчик Тимофей Кривошеев спасен, передан под наблюдение медперсонала. Оружие и улики приобщены к делу. Вина соучастниц не доказана за отсутствием прямых улик…»

Он отложил ручку. «Прямые улики» — шесть тяпок, которые он приказал утопить в болоте. «Косвенные» — показания Анны, которые он не стал вносить в протокол.

Справедливость? Да, она выстрелила не из его табельного оружия, а из бабьего обреза.

На улице ярко светило солнце. У колодца бабы разбирали ведра, тихо переговариваясь. Завидев идущего капитана, они замолчали, но не отвернулись. Они смотрели ему вслед молча, и в глазах их была не благодарность, а суровое, понимающее уважение.

Анна стояла у калитки. Она не плакала. Ее глаза были сухи и страшны.

— Я убила свою любовь, — сказала она, когда Степан поравнялся с ней. — Я столько лет ждала… и сама его… Федю моего…

— Ты не его убила, — Степан остановился, поправил фуражку. — Ты защитила его могилу от скверны. Это разные вещи, Анна. Живи. Поднимай деревню. Ты сильная.

Она молча смотрела, как он уходит по пыльной дороге, туда, где за пригорком его ждала полуторка.

В кузове, на чистом рядне, сидел испуганный, но живой Тимошка. Он молча грыз кусок сахара, который дал ему пожилой сержант. Увидев капитана, мальчик прижался к борту.

— Дяденька… а батя мой где? Мне та тетка, у колодца, сказала — в земле.

— В земле, брат, — Степан тяжело взобрался в кузов и сел рядом. — Но ты за него не беспокойся. Ему теперь легко. А тебе жить надо. Поехали в город, определим тебя пока в детдом, а там посмотрим. Может, в суворовское… как мечтал сын одного хорошего человека.

Машина тронулась. Деревня Малые Сосны медленно таяла в мареве нагретого солнцем воздуха.

Степан достал последнюю папиросу, закурил, прикрывая огонек от ветра, и глубоко затянулся. Он увозил из этой деревни горькое, как полынный дым, знание: на войне умирают солдаты, а после войны умирает правда. И чтобы она выжила, иногда ее приходится прятать, как телят в печной трубе, как тяпки в болоте, как слезы в глазах вдов.

Он ехал и думал об Анне, о том, как она стояла над обрывом колокольни, похожая на черную птицу. О том, как легко человеку в этой жизни превратиться в зверя и как мучительно трудно остаться человеком.

И о том, что у войны, по большому счету, нет победителей. Есть только те, кто выжил. И цена этого выживания порой неподъемна для одной человеческой души.