Cудьбa coжглa eё дoм дoтлa, вытpaвилa пepвoe дитя и швыpнулa в пocтeль к хpoмoму глухoму. Нo кoгдa пoбeг бocикoм нa кpaй cвeтa пpивeл eё в тaйгу к cуpoвым гeoлoгaм

Cудьбa coжглa eё дoм дoтлa, вытpaвилa пepвoe дитя и швыpнулa в пocтeль к хpoмoму глухoму. Нo кoгдa пoбeг бocикoм нa кpaй cвeтa пpивeл eё в тaйгу к cуpoвым гeoлoгaм

О том, что «судьба не иголка — в стогу не затеряется», маленькая Ксюша впервые услыхала от своей бабушки Дарьи Матвеевны. Было это в голодном двадцать первом году, когда над Верхними Россошами ветер носил не только тополиный пух, но и горький запах гари с далеких тамбовских полей. Ксюша, худющая девчонка с цыпками на коленках, сидела на завалинке и перебирала сухие стручки гороха, пока бабка, высокая и прямая как жердь, толкла в ступе просо.

— Это как же понимать, бабаня? — спросила тогда Ксюша, шмыгнув носом. — Ежели судьба — она ж не вещь какая. Как она в стогу-то окажется?

— А так и окажется, — не переставая орудовать пестом, отвечала Дарья Матвеевна. — Ты вот думаешь, жизнь — она ровная, как половица? Нет, милая. Она корявая, словно корневище. Можно от своей доли за тридевять земель убечь, в глухом лесу схорониться, а она тебя всё одно сыщет. Потому как не ногами судьбу выбирают, а сердцем. И коли суждено тебе счастье, так оно и в пекле найдёт, и в воде не утопит.

Ксюша тогда недоверчиво покосилась на темный угол за печкой, где жили сверчки, и подумала, что прятаться от судьбы — дело совсем уж глупое.

Шли годы. Ветры менялись, Ксюша вытянулась в ладную, чернобровую девушку с тяжелой косой и тихим нравом. Отца её, кузнеца Федора Звонарева, уважали в округе за силу и справедливость, а мать, Марию Тихоновну, знали как великую певунью. В семье, кроме Ксюши, было еще двое сыновей, Глеб и малолетний Егорка, и старшая сестра Раиса, женщина острая на язык и скорая на расправу.

Когда Ксюше минуло девятнадцать, в дом пришла беда — не та, что крадется огородами, а та, что врывается воротами. В конце февраля тридцать девятого, в ночь на Прощеное воскресенье, изба Звонаревых вспыхнула, будто береста. Пламя взметнулось до звезд, и рухнули стропила, похоронив под собой и Федора, и Марию, и бабку Дарью, и маленького Егорку. Спастись удалось лишь Глебу, который в тот момент был на дальнем сенокосе, да самой Ксюше.

Всё село Верхние Россоши гудело, словно растревоженный улей, гадая, как же девка уцелела. Старухи шептались по углам, что, мол, неспроста это, может, она сама и подпалила, чтобы от родительской строгости избавиться. Злые языки чесали без устали, но Ксюша лишь мертвела лицом и молчала, уставившись в одну точку.

Тайну её раскрыл брат Глеб, который после похорон, черный от горя, заперся с сестрой в амбаре и допытался правды.

— Где тебя черти носили, что ты жива осталась? — хрипло спросил он, сжимая кулаки.

— В Лисьем логу была, — еле слышно ответила Ксюша, и лицо её, бледное как мел, вдруг залилось краской стыда. — К Ефиму Дранкову бегала. Как стемнело, так в окно и выскочила.

Глеб скрипнул зубами. Ефим Дранков был в селе первым парнем — гармонист, красавец с наглыми карими глазами, за которым бегали все девки от мала до велика. Мать его, Алевтина Макаровна, держала сына за пуп земли и твердила, что невестка ей нужна не простая, а с достатком.

— Дура ты, Ксюха, — выдохнул Глеб с горечью. — Этот хлыщ тебя до добра не доведет. Он же о тебя сапоги вытрет и дальше пойдет.

— Неправда, — заупрямилась сестра, — он обещал осенью сватов заслать. Он любит меня, слышишь? Когда мы к пожарищу прибежали, он меня силой держал, в дом не пустил, а потом уволок к реке, чтоб я на угли не смотрела. Всю ночь меня трясущуюся обнимал, слова ласковые говорил.

Глеб сплюнул под ноги и ничего не ответил. Он знал цену обещаниям Дранкова, но сил спорить с убитой горем сестрой у него не было.

Беда, как известно, одной не ходит. Не прошло и двух месяцев после похорон, как Раиса, которая жила с мужем Семеном на другом конце села, прибежала к брату с новой напастью. Она была бледна, глаза её горели гневом.

— Знаешь, о чем теперь кумушки судачат? — зашептала она Глебу. — Ксюху нашу Ефимка обрюхатил, а она, чтоб грех скрыть, ночью на реку бегала, в прорубь сигала, дитё вытравить хотела! Фельдшер Злотников её еле откачал, да дитё не спас. Позор-то какой!

Глеб побледнел. В тот же вечер он вызвал сестру на разговор в горницу, где тускло горела керосиновая лампа.

— Правду говори, — потребовал он сурово. — Отчего ты в лазарете лежала? И не смей врать, Христом Богом прошу!

Ксюша долго сидела молча, теребя бахрому платка, а потом подняла на брата полные слез глаза.

— Правда это, Глебушка. Был грех. Как узнала, что тяжелая, так свет мне не мил стал. Думала, пусть река меня заберет, там мамка с папкой, там бабаня… Но вытащили меня багры Степки Седого, соседа нашего. Видать, не судьба мне помирать.

— А Ефим? — глухо спросил Глеб. — Он знает?

— Знает, — губы Ксюши искривились в горькой усмешке. — Он мне сказал: «Не плети, девка, на заборе тень. Кто докажет, что дитё мое? Может, ты с кем еще по кустам шастала». И пошел себе, насвистывая.

Той же ночью Глеб ходил к дому Дранковых с твердым намерением переломать Ефиму ребра, но на крыльцо вышла Алевтина Макаровна, уперла руки в боки и на всю улицу закричала, что не допустит, чтобы её ненаглядного сыночка приплетали к шашням гулящей девки. А на следующий день всё село уже знало, что Ефим Дранков сватается к Ульяне Брусницыной — дочке зажиточного мельника из соседнего Заполья.

Ксюша, узнав об этом, не проронила ни слезинки. Она будто окаменела. Боль внутри стала не жгучей, а холодной, как ледяная корка на мартовском снегу. Она поняла, что любовь, в которую она верила, оказалась трухой, и что бабушка Дарья была права, только судьба её пока что не нашла, а больно ударила.

Жизнь в доме Раисы стала для Ксюши каторгой. Сестра, хоть и жалела её в душе, была женщиной крикливой и своенравной. Муж её, Семен, смотрел на золовку косо, мол, лишний рот в хозяйстве. Каждый кусок хлеба отдавал горечью во рту.

— Хватит киснуть, как осенняя муха! — однажды за ужином сказала Раиса, гремя чугунами. — На тебе лица нет, а мне перед людьми краснеть приходится. Просватали мы тебя, Ксюха. Жених есть.

Ксюша вздрогнула и уронила ложку.

— Не пойду я замуж, Рая. Не могу. Меня от одного взгляда мужского мутит.

— А кто тебя спрашивать будет? — взвилась сестра. — Ты думаешь, я тебя до скончания века кормить буду? Жених из Сосновки, вдовец Никодим Петрович Гнутов. Мужик справный, дом полная чаша, хозяйство крепкое. И лет-то ему всего сорок пять. Правда, хромает на одну ногу и глуховат немного, но кобыла и без уха сено жует. Зато тебя, порченую, с руками оторвал!

Через три дня Ксюшу, наряженную в чужое ситцевое платье, усадили в телегу к Гнутову. Прощаясь, она глянула на родные Верхние Россоши, на дымку над рекой, и ей показалось, что сердце её завернули в колючую мешковину и зашили суровыми нитками.

Дом Никодима Петровича встретил её запахом кислой капусты, мышиного помета и вековой пыли. Сам хозяин оказался кряжистым мужиком с лицом, изрытым оспинами, и тяжелым взглядом исподлобья. Хромал он сильно, правая нога почти не гнулась, и при ходьбе он заваливался на бок, словно подбитая птица.

Первое время Ксюша пыталась наладить быт. Она отскребла от грязи стол, вымыла щелоком закопченные окна, выбелила печь. Но Никодим Петрович все её старания принимал с брюзжанием.

— Ты мне половицы-то не скобли до дыр! — ворчал он, стуча палкой об пол. — Ишь, чистюля нашлась. Щи варишь — вода водой, каша — размазня, а туда же, в хозяйки метишь.

Он ел жадно, чавкая и разбрызгивая крошки по столу, а насытившись, лез на печь и затихал там, как старый кот. Но самое страшное для Ксюши наступало ночью. Никодим Петрович, несмотря на хромоту и глухоту, обладал бычьей силой. Он не говорил ласковых слов, не обнимал — он просто брал своё, грубо и молчаливо, а потом отворачивался к стене и засыпал, оглашая избу храпом. Ксюша лежала без сна, глядя в потолок, и мечтала лишь об одном — чтобы её оставили в покое. Ей было так тошно, что порой она вспоминала ледяную воду реки, и эта мысль уже не казалась страшной.

Единственной отдушиной стала для неё соседка — веселая и бойкая вдова лет тридцати, которую все звали просто Пашей. Паша часто забегала к Гнутовым, приносила то моченых яблок, то горсть сушеной малины.

— Ты, девонька, не куксись, — говорила она, подмигивая Ксюше. — Никодим, он что пень трухлявый. С виду страшный, а внутри пустой. Ты его не зли, а обхаживай. Мужик — он как дитё, любит, когда ему по шерстке гладят. Глядишь, и оттает.

— Не могу я, Паш, — тихо отвечала Ксюша, вытирая руки о фартук. — Меня от него мутит. И ласки его мне как нож острый.

Паша качала головой, не понимая. Как это — не хотеть мужа? В её понимании, баба без мужика — что поле без дождя. А то, что Гнутов ворчлив и груб, так это не беда, зато в доме достаток.

Шло время. Ксюша научилась прятать свои чувства глубоко-глубоко, словно в погреб. Она работала по дому, молча сносила брюзжание мужа, ходила за скотиной. Но с каждым днем в ней росла глухая, беспросветная тоска. Она часто вспоминала бабушку Дарью и её слова про судьбу. «Неужели это и есть моя судьба? — думала она. — Этот хромой, глухой, ненавистный человек? Неужели бабаня про такое счастье говорила?»

В июне сорок первого, когда по радио объявили о войне, жизнь в Сосновке перевернулась. Мужики засобирались на фронт, бабы завыли в голос. Паша, провожая брата и старшего сына, рыдала на крыльце в три ручья.

— Ой, Ксюшенька, — причитала она, забежав к соседке, — горе-то какое! Всех ведь позабирают, головушки наши бедные! Останемся одни, сиротинушками!

А Ксюша, слушая эти причитания, вдруг поймала себя на мысли, которая заставила её похолодеть от стыда. Она подумала: «А вот бы Никодима тоже забрали. Господи, прости меня, грешную, но вот бы и его… Может, тогда я вздохнула бы свободно».

Но Никодима Гнутова, с его негнущейся ногой и глухотой, на фронт не взяли. Комиссия в военкомате только посмеялась над ним. И Ксюша, глядя, как муж возвращается домой, злой и униженный, почувствовала, как последняя надежда гаснет в её душе.

Жизнь стала совсем невыносимой. С продуктами делалось всё хуже, и Никодим Петрович, всегда скуповатый, превратился в настоящего скрягу. Он запирал хлеб в ларь, сам отмерял жене порции, а если ему казалось, что она съела лишнего, начинал бубнить и стучать палкой. Ксюша стала похожа на тень — почернела, высохла, глаза ввалились.

А потом она узнала то, что окончательно растоптало её гордость. Случайно она подслушала разговор мужа с Пашей. Они стояли в сенях, думая, что Ксюша далеко в огороде.

— Ты, Петрович, совсем жену-то не жалеешь, — говорила Паша, и голос её был каким-то сладким, игривым. — Исхудала она у тебя, как щепка.

— А мне что за дело? — прошамкал Гнутов. — Баба в доме для порядка нужна, а не для радости. Ты вон, Пашенька, совсем другое дело. Ты женщина в соку, ядреная…

Ксюша зажала рот рукой и выбежала на задний двор. Её трясло от омерзения. Значит, пока она тайком доедает холодные щи, чтобы не умереть с голоду, её муж ходит к соседке? И тут же она вздохнула с неожиданным облегчением. «Пусть ходит, — подумала она, — пусть хоть к черту на кулички идет. Мне спокойнее будет».

С этого дня между супругами установилось холодное, молчаливое перемирие. Они почти не разговаривали, а ночами Ксюша, слыша, как муж уходит в сторону Пашиного дома, спокойно вытягивалась на кровати, радуясь одиночеству.

Так прошло четыре долгих, мучительных года. В мае сорок пятого, когда вся страна ликовала, празднуя Победу, Ксюша стояла на околице Сосновки и смотрела, как возвращаются с фронта уцелевшие солдаты. Их встречали с цветами и слезами, а ей было всё равно. Она уже и забыла, что значит радоваться.

В конце лета того же года из Верхних Россошей пришло письмо от брата Глеба. Оно было коротким и деловым. Глеб писал, что после долгих поисков нашлась их тетка по материнской линии — Клавдия Тихоновна, которая живет в городе Ирбите, что на Урале. Тетка эта была женщиной властной, но сердобольной, и, узнав о судьбе племянниц, срочно звала их к себе погостить.

Раиса, прочитав письмо, всплеснула руками:

— Ехать надо! Хоть на людей посмотришь, да и от мужа своего постылого отдохнешь. Глядишь, может, и работу какую там найдешь, не век же тебе с Гнутовым маяться!

Ксюша впервые за долгое время оживилась. Мысль о поездке показалась ей глотком свежего воздуха. Но Никодим Петрович, услышав о планах жены, пришел в ярость. Он стучал палкой, брызгал слюной и запретил ей даже думать о поездке.

— Куда? К какой-то тетке? Я тебе кто — муж или прохожий? Сиди дома и не выдумывай глупостей!

Ксюша опустила голову и промолчала, но в её сердце вдруг проснулось что-то давно забытое — то самое упрямство, которое когда-то заставляло её выпрыгивать из окна на свидания к Ефиму. Всю ночь она не спала, а на рассвете, когда муж храпел на печи, она собрала в узелок свои нехитрые пожитки, достала из тайника несколько припрятанных рублей и, как была, босиком, выскользнула за дверь.

Ноги сами несли её через спящие улицы Сосновки к тракту, по которому ходили грузовики до станции. На душе у неё было странно и легко. Она бежала, спотыкаясь о корни, и губы её шептали: «Только бы успеть. Только бы уехать. Хоть на край света, лишь бы не видеть его больше».

На станции, запыхавшаяся и растрепанная, она нашла Раису, которая уже стояла у вагона.

— Ну и вид у тебя! — ахнула сестра. — Сбежала, что ли?

— Сбежала, — выдохнула Ксюша. — И не проси вернуться.

Когда поезд тронулся, и мимо поплыли леса и поля, Ксюша прислонилась лбом к холодному стеклу и заплакала — впервые за много лет, не от горя, а от надежды.

Ирбит встретил сестер суетой, запахом угля и грохотом телег по мостовой. Тетка Клавдия Тихоновна, статная женщина с орлиным носом и зычным голосом, жила в крепком доме с палисадником. Она всплеснула руками, увидев племянниц, и сразу же заключила Ксюшу в объятия, от которых пахло тестом и ландышами.

— Сиротинушка ты моя горькая! — причитала она, оглядывая Ксюшу с головы до ног. — Исхудала-то как, кожа да кости! Ну ничего, отъедимся у меня, отдышимся!

У Клавдии Тихоновны был сын Игнат — угрюмый, но добрый в душе мужчина лет тридцати пяти, который работал начальником изыскательской партии в геологоразведочной экспедиции где-то на северном Урале. Он приехал к матери на побывку всего на неделю, и эта неделя перевернула всю Ксюшину жизнь.

По вечерам Игнат, покуривая трубку на крыльце, рассказывал о своей работе. Он говорил о непроходимой тайге, о бурных реках, о каменных россыпях, где мох седой, как старик, и о холодных, чистых, как слеза, озерах.

— Людей у нас мало, — басил Игнат, попыхивая трубкой. — Пара десятков мужиков — геологов, буровиков да проводников. Живем в бараках, кормимся, чем Бог пошлет. А главная беда — поварихи у нас нет. Мужики варят баланду, сами маются животами. Ты бы не поверила, сестрица, но хорошая кухарка для нашей артели — дороже золотого самородка!

Глаза Ксюши вдруг загорелись незнакомым огнем. Она вцепилась в рукав Игната и заговорила быстро-быстро, словно боялась, что слова выдохнутся:

— Возьми меня с собой, Игнатушка! Я всё умею — и щи варить, и хлеб печь, и кашу такую, что пальчики оближут. Я убираться буду, стирать, обшивать всех. Мне не страшен холод, не страшна глушь. Я только одного и хочу — уехать подальше отсюда. Жить хочу, понимаешь? Просто жить, без оглядки на прошлое!

Игнат посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевел глаза на мать. Клавдия Тихоновна вздохнула и кивнула.

— Бери, сынок. Там, в тайге, может, и оттает её сердечко. А здесь что? Здесь тоска да пересуды.

Раиса пыталась возражать, мол, не по-людски это — от живого мужа бежать, но Ксюша так посмотрела на неё, что сестра осеклась на полуслове. В глазах младшей стояла такая решимость, какой Рая не видела даже в день их расставания в Сосновке.

— Прости, сестрица, — тихо сказала Ксюша, — но я больше не вернусь к нему. Лучше волкам в пасть, чем опять в тот дом. Бабаня Дарья говорила: «Судьба в стогу найдет». А моя судьба, видать, не за столом с Никодимом, а где-то в лесах затерялась. Вот я её искать и поеду.

Путь до экспедиции был долгим и трудным. Сначала поездом до Кушвы, потом на дребезжащем «кукурузнике» над бескрайним зеленым морем тайги, потом пешком по звериным тропам. Но Ксюше всё было в радость. Она жадно вдыхала смолистый воздух, слушала, как перекликаются птицы, и чувствовала, как с каждым шагом спадает с её плеч невидимая многопудовая тяжесть.

Лагерь экспедиции располагался на берегу быстрой реки с прозрачной, как хрусталь, водой. Несколько добротных срубов, банька на отшибе, да большая палатка-столовая. Когда Ксюша появилась на пороге, мужики, заросшие бородами и пропахшие дымом, замерли от изумления.

Игнат представил её коротко и веско:

— Вот, знакомьтесь. Ксения Федоровна, наша новая повариха. Обижать не советую. Она одной ложкой может так накормить, что навек сыты будете, а может и половником по лбу огреть, если кто лишнее скажет.

Геологи грохнули дружным смехом, но к Ксюше отнеслись с уважением. Многие из них были семейными людьми, скучали по дому и по женской заботе. А Ксюша, впервые за много лет почувствовав себя нужной, расцвела.

Готовила она действительно божественно. Из простых продуктов — гречки, тушенки, сушеных грибов и дикого лука — она творила такие кушанья, что суровые бородачи только стонали от удовольствия и просили добавки. Но главным её даром была не кулинария. Она умела слушать. Вечерами, когда работа заканчивалась, мужики подсаживались к ней и рассказывали о своих болях — о погибших на войне сыновьях, о брошенных женах, о несбывшихся мечтах. Ксюша слушала, и в её сердце, еще недавно бывшем ледяной глыбой, начинало прорастать тепло.

Среди всех работников экспедиции особенно выделялся один — молодой геолог Алексей Платов. Ему было около тридцати, у него были спокойные серые глаза и мягкая, чуть смущенная улыбка. Он никогда не лез с разговорами, не пытался ухаживать, но всегда оказывался рядом, когда Ксюше нужно было натаскать воды или нарубить дров.

Однажды вечером, когда над рекой повис густой туман, и Ксюша вышла на берег подышать перед сном, Алексей подошел к ней и молча встал рядом. Они долго глядели, как тяжелая вода уносит в темноту опавшие листья, и молчание это было легким, как пух.

— Знаешь, — негромко сказал Алексей, глядя не на неё, а куда-то за реку, — я ведь сразу понял, что ты беглянка. У тебя в глазах дорога. Я таких глаз никогда не видел, но сразу почувствовал — ты от чего-то бежишь.

Ксюша вздрогнула и отступила на шаг.

— Не бойся, — он поднял руку. — Я не спрашиваю, от чего. Я только хочу сказать, что, может быть, хватит бежать? Здесь — глушь, край света. Здесь можно начать всё сначала.

— Не могу я сначала, — глухо ответила Ксюша. — Я, Лешенька, бракованная. Женского счастья у меня нет и не будет. Врачи еще в сороковом сказали, что дети у меня не родятся. И это наказание мне за грехи мои. А какой муж захочет пустоцвет?

Алексей повернулся к ней и взял за плечи. Его серые глаза в свете луны казались бездонными.

— Муж, который любит, захочет не детей, а тебя. Понимаешь? Тебя, а не то, что ты можешь ему дать. Я ведь тебя как увидел, так сердце и зашлось. Ты в тот день стояла у печки, фартук поправляла, и на лице у тебя была такая мука и такая красота, что я сразу понял: пропал. А ты на меня и не смотрела даже.

Ксюша молчала, и только губы её дрожали. В её душе боролись страх и надежда. Всё, что она знала о мужчинах — это предательство Ефима и грубость Никодима. Но Алексей был не похож ни на того, ни на другого. Он говорил тихо, смотрел ласково, и от его прикосновений не было тошноты, а было странное, давно забытое чувство покоя.

— Я не могу, — прошептала она наконец и, вырвавшись, убежала к себе в барак.

Всю ночь она пролежала, уткнувшись в подушку, и слезы текли по её щекам. Она оплакивала свою загубленную юность, свое недоверие к миру, свой страх перед близостью. «Бабаня, бабаня, — думала она, — вот и судьба меня нашла, а я снова прячусь. Но я не могу, не могу больше обжечься. Лучше быть одной, чем снова всё потерять».

После того разговора Алексей не стал настаивать. Он по-прежнему был рядом, помогал по хозяйству, рассказывал забавные истории из своей студенческой жизни, но больше не говорил о чувствах. Эта его деликатность тронула Ксюшу больше, чем любые слова. Она стала присматриваться к нему, и с каждым днем видела всё больше достоинств — доброту, ум, надежность.

Время шло. Прошел год, другой. Экспедиция перебазировалась севернее, к отрогам Приполярного Урала, где, по прогнозам, должны были быть богатые залежи горного хрусталя. Ксюша кочевала вместе со всеми. Она научилась не только готовить, но и разбираться в породах, могла отличить кварц от полевого шпата и знала, как правильно мыть шлихи.

А однажды, темной осенней ночью, когда ветер с воем гнул деревья и швырял в окна пригоршни ледяного дождя, случилось чудо. Ксюша почувствовала себя плохо. Сначала она грешила на простуду, но Игнат, обеспокоенный её видом, вызвал по рации санитарный вертолет. Врачи в районной больнице разводили руками, не веря своим глазам.

— Голубушка, — сказал старый седой доктор, поправляя очки, — вы на четвертом месяце беременности. И, судя по всему, у вас будет двойня.

Ксюша побледнела, потом покраснела и залилась слезами. Она смеялась и плакала одновременно, хватала врача за руки и всё спрашивала, не ошибся ли он.

— Ошибки нет, — улыбался доктор. — Природа, знаете ли, иногда преподносит нам такие сюрпризы, что никакая наука объяснить не может.

Вечером того же дня в палату вошел Алексей. Он был бледен и взволнован, в руках мял букетик каких-то невзрачных лесных цветов.

— Прости, что без спросу, — сказал он, останавливаясь у порога. — Мне Игнат сообщил. Я не мог не приехать. Ксюша…

Она подняла на него глаза, полные слез и счастья, и вдруг улыбнулась той самой, забытой, девичьей улыбкой, от которой у Алексея перехватило дыхание.

— Леша, — тихо сказала она, — бабаня Дарья говорила: «Судьба не иголка — в стогу не затеряется». Она права оказалась. Ты — моя судьба. Я от тебя бегала, пряталась, а ты всё равно меня нашел. Даже здесь, на краю земли.

Она протянула к нему руки, и он, бросив цветы на тумбочку, обнял её — крепко, надежно, словно обещая никогда больше не отпускать.

Через четыре месяца в родильном отделении той же больницы на свет появились две девочки-близняшки. Их назвали Верой и Надеждой. Ксюша, держа на руках два теплых, сопящих свертка, вдруг вспомнила тот страшный день, когда она бросилась в прорубь, чтобы убить свое первое, еще не рожденное дитя. Она подумала о том, какой длинный и страшный путь ей пришлось пройти, чтобы обрести это счастье. И путь этот стоил всего.

Брак с Алексеем Платовым был заключен в сельсовете маленького таежного поселка. О первом муже, оставшемся в далекой Сосновке, Ксюша решила забыть навсегда. Она стала Ксенией Федоровной Платовой, и в её паспорте, как и в сердце, не было больше места для Никодима Гнутова.

Последние годы жизни они провели в тихом городе Краснотурьинске, куда Алексея перевели преподавать в горный техникум. Ксюша до самой пенсии работала шеф-поваром в заводской столовой и слыла там царицей кулинарии. Внуки, приезжая на каникулы, первым делом бежали к бабушке за её знаменитыми пирожками с черемухой.

Алексей ушел из жизни тихо, во сне, когда ему было семьдесят восемь. Ксюша пережила его на двенадцать лет, и все эти годы она каждый вечер садилась у окна и смотрела на дорогу, словно ждала, что он вернется из очередной экспедиции.

Перед самой смертью, уже в больничной палате, она собрала вокруг себя дочерей и внуков и рассказала им историю своей жизни. О пожаре, о предательстве, о хромом и глухом муже, о побеге. О том, как она не хотела жить, и о том, как жизнь сама нашла её на краю земли.

— Бабуля, — спросила старшая внучка, сжимая её высохшую руку, — а тебе не страшно было вот так всё бросить и уехать в никуда?

Ксюша слабо улыбнулась, и взгляд её устремился куда-то вдаль, за больничное окно, за серые тучи.

— Нет, милая. Страшно было оставаться. А когда ехала, я одно вспоминала: как моя бабушка Дарья говорила: «Судьба не иголка — в стогу не затеряется». Думала я, что судьба моя — это горе да слезы. А оказалось, что судьба — это Алексей, это вы все, это любовь, которую я и не чаяла встретить. Надо только не бояться искать её, эту судьбу. Даже если кажется, что она спряталась так далеко, что и не сыскать. Она сама тебя найдет.

Она замолчала и закрыла глаза. На губах её застыла умиротворенная улыбка. За окном падал снег, заметая дорогу, по которой когда-то давно ушла в вечность молодая женщина, бежавшая от своего прошлого. И снег этот был чистым, белым и обещал покой.