Oн пpoдaвaл тeлo и иcкaл жepтв. Дeлo дeтcкoгo мaньякa из Пeтepбуpгa
Санкт-Петербург, 1993–1994 годы. Тот самый нервный, сырой, раздерганный город, где темнеет рано, а чужой шаг за спиной слышится слишком громко.
Эта история — про Игоря Иртышова. Это был человек, который охотился не «на взрослых» и не «на случайных», а на самых беззащитных: на школьников. И делал это так, что у следователей, медиков и родителей оставалось одно чувство — ледяной, почти физический ужас.
Он появился в городе не как киношный монстр. Не как «чужак с ножом». Он был из тех, кто умеет растворяться в толпе, держаться на вторых ролях, быть «никем». И это «никем» оказалось смертельно опасным.
Иртышов родился 17 августа 1971 года в Краснодарском крае, в семье, где взрослые давно проиграли жизнь алкоголю. Детство у него, как можно понять, прошло без опоры и без нормальных границ. Болезненный, слабый, удобный для травли. Рано получил травму головы в аварии и диагноз, который закрыл дорогу в обычную школу.
Интернат. Там — унижения, побои, то, о чём многие потом предпочитают молчать годами. Когда ребёнок растёт в среде, где человеческое достоинство — не ценность, а добыча, психика ломается не «одной трагедией».
Дальше — ПТУ, случайные работы, вечная попытка «зацепиться за нормальную жизнь». И мечта, типичная и очень опасная: вырваться в красивое, яркое, столичное. Он едет в Москву и там быстро понимает, что «красота» без денег никому не нужна. Голод, случайные заработки, унижение — всё это копит внутри не стыд, а злость.
В начале 90-х судьба забрасывает его в Петербург. Здесь он устраивается в кафе «Пегас», знакомится с людьми, которые вращаются вокруг ночной жизни, и постепенно начинает торговать собой. Это важно не как «скандальная деталь», а как часть механики: он учится играть роль. Менять маски. Быть приятным, кокетливым, осторожным и мгновенно превращаться в другого, когда закрывается дверь.
Снаружи — модная стрижка, окрашенные волосы, желание выглядеть «как с обложки». Внутри — неуверенность, трусость, обидчивость, взрывная агрессия. Коллеги его сторонились: он мог сорваться из-за взгляда или слова, но при этом был из тех, кто никогда не дерётся «с равным». Ему нужен был тот, кто слабее. Гораздо слабее.
В 1993 году его внимание переключается на мальчиков — маленьких, худых, тех, кого можно запугать одним движением. По сути, он выбирал не «жертву», а гарантию безнаказанности. И эта логика самая страшная: когда человеку важно не наслаждение, не добыча, не «смысл», а абсолютная власть над тем, кто не может сопротивляться.
Первое нападение произошло в декабре 1993-го, в Сосновом парке. Несколько ребят, возвращавшихся с тренировки, оказались в поле зрения человека с ножом. Один сумел убежать, двоих он увёл в сторону. После этого Петербург впервые почувствовал: в городе появился хищник, который не грабит и не «просто пугает». Он ломает.
После первого преступления он на время притих, как делают многие такие преступники: проверяют реакцию, слушают воздух, ждут, когда стихнет шум. Днём — работа, ночью — «подработки», а внутри — растущее чувство вседозволенности. И в феврале 1994 года он решается снова. На этот раз всё происходит в подъезде, в лифте, в пространстве, которое мы привыкли считать безопасным. Именно это и ударило по городу сильнее всего: опасность была не «в тёмном лесу», а в обычной жизни, в нескольких метрах от двери квартиры.
Дальше — череда эпизодов, всё более жестоких. Он заманивал ребёнка на чердак «посмотреть голубей», подкарауливал у дома, хватал там, где никто не ждёт. Интервалы между нападениями сокращались — это тоже типичный признак: если человек не остановлен, его внутренний тормоз не «просыпается». Он исчезает.
К лету 1994-го Петербург уже жил в тревоге. Родители встречали детей после школы, дворы пустели раньше обычного, люди прислушивались к каждому шороху. Милиция металась: жертвы — мальчики, значит, проверяют одну среду; город слухами назначает «виновных» заранее; десятки подозреваемых, ноль ясной картинки. И в этой дымке он продолжал двигаться.
Особенно сильный резонанс вызвал эпизод осенью 1994 года на Богатырском проспекте. Там подросток постарше сумел дать отпор, что оказалось редкой удачей. По сути, город впервые увидел: его можно остановить. Но Иртышов, испугавшись не «совести», а риска быть пойманным, сорвался ещё сильнее и почти сразу нашёл новую жертву рядом. Как будто ему важно было доказать самому себе: «Я всё равно могу».
После одного из последних нападений у следствия наконец появляется то, чего так не хватало: отпечатки пальцев, более внятные свидетельские показания, заметные детали. Одна девочка запомнила запах популярного тогда лосьона «Чёрный Дракон». Подросток, который отбился, помог составить точный фоторобот.
Портреты расходятся по городу — на листовках, в газетах, по телевидению. И вот тут он делает то, что часто делают преступники такого типа: начинает бегать. Меняет внешность, уезжает, возвращается, прячется по знакомым квартирам, живёт «на чужих диванах», существуя как тень.
Финальная ниточка, как ни странно, оказалась бытовой и очень человеческой. Один из людей, у кого он останавливался, увидел у Иртышова детскую вещь со следами крови — улику, которую тот зачем-то таскал с собой. Возможно, это было ощущение трофея. Возможно — тупая уверенность, что ему всё сойдёт с рук. И этот человек пошёл в милицию.
28 ноября 1994 года Иртышова задержали. Дальше началась другая игра — игра «я не я». Он то изображал кроткого, то давил на жалость, то пытался симулировать невменяемость, устраивал истерики, ломал комедию. Но эксперты признали его вменяемым.
Опознания проходили тяжело: дети, увидев его, буквально теряли речь — и это, пожалуй, самое страшное доказательство из всех. Родителей держали за дверью не из формальности: было понятно, что его могут разорвать голыми руками.
Суд шёл в закрытом режиме. Иртышову вынесли смертный приговор, но до исполнения дело не дошло: в стране ввели мораторий. Итог — пожизненный срок.
Дальше он десятилетиями оставался в колонии, где его поведение то напоминало театральную истерику, то действительно походило на распад личности. И вот тут возникает тяжёлый, неприятный вывод: иногда чудовище не «осознаёт» себя чудовищем. Оно просто делает — и в этом, пожалуй, самая ледяная сторона истории.
0 коммент.:
Отправить комментарий