«Eё умoм вocхищaлcя Poкфeллep, a муж училcя у нeё пoлитгpaмoтe». Кaк жилa Нинa Кухapчук

«Eё умoм вocхищaлcя Poкфeллep, a муж училcя у нeё пoлитгpaмoтe». Кaк жилa Нинa Кухapчук

Дэвид Рокфеллер, поговорив с женой советского лидера, отозвался о ней коротко: она хорошо разбирается в экономике.

Женщину звали Нина Петровна Кухарчук, беседу она вела по-английски, и американская пресса в те дни писала о ней больше, чем о её муже.

Никита Сергеевич Хрущёв окончил два класса церковноприходской школы.

А когда они познакомились в 1922 году, она была преподавателем, а он слушателем.

Родилась Нина Кухарчук 14 апреля 1900 года в селе Василев на Холмщине, в Люблинской губернии, входившей тогда в Российскую империю. Ныне это территория Польши.

Семья была украинская и крестьянская. Отец, Пётр Васильевич, землепашец, мать, Екатерина Петровна, из такой же простой семьи.

Крестьянский труд девочка узнала рано. Заготавливая крапиву на корм скоту, она поранила руку, и шрам от этого остался на всю жизнь.

В двенадцать лет Нина окончила сельскую школу, и дальше произошло то, что случалось нечасто. Учительница, разглядевшая в девочке способности, пошла к родителям и убедила их отпустить дочь учиться в город.

Крестьянская семья согласилась. Дочь уехала в Люблин, в гимназию.

Дальше её биография двадцатых годов выглядит как послужной список человека, которого перебрасывают туда, где нужны грамотные.

В начале 1920 года она подпольно вступила в партию. Уже в июне её как свободно владеющую польским направили агитатором на Польский фронт. В ЦК компартии Западной Украины она заведовала отделом работы среди женщин. Осенью того же года её отправили учиться в Москву, в Коммунистический университет имени Свердлова.

Летом 1921-го двадцатилетнюю выпускницу назначили преподавателем губернской партийной школы в Бахмуте на Донбассе.

В начале 1922 года она тяжело переболела сыпным тифом. Летом её устроили на губернские курсы учителей в Таганроге, а осенью отправили в Юзовку, нынешний Донецк, преподавать в окружной партшколе.

Там она и встретила Хрущёва.

Ему было двадцать восемь, он работал на руднике, учился на рабфаке Донтехникума и был партсекретарём техникума. Она читала политграмоту.

Хрущёв к тому времени овдовел и один растил двоих детей, сына Леонида и дочь Юлию, при помощи родителей.

Свадьбу сыграли в 1924 году.

Разница между ними была не в возрасте, а в образовании, и разница эта была огромной. За его плечами стояли два класса церковноприходской школы и рабфак, за её плечами люблинская гимназия, Коммунистический университет и опыт преподавания.

Знала она украинский, русский, польский, позднее французский и английский. Польский пригодился ей раньше прочего: именно за него двадцатилетнюю выпускницу отправили агитатором на фронт.

Мать Хрущёва выбором сына была недовольна и говорила, что невестка слишком образованная.

Через несколько лет, уже с детьми на руках и с хозяйством, Нина Петровна уехала в Москву учиться дальше. В 1926 году она занималась в Коммунистической академии имени Крупской на отделении политической экономии, а потом читала лекции в киевской партшколе.

Хрущёв пошёл по тому же пути позже. В 1929 году он поступил в Промышленную академию в Москве.

Кто в этой семье задал направление, вопрос, на который источники отвечают согласно.

Дальше в её биографии наступает провал, и провал этот объясняется не ею.

При Сталине жёны руководителей публичной жизни не вели. Вождь не одобрял поездок с супругами, и за все годы известен лишь единичный случай, когда Микояну разрешили взять жену в Америку.

Женщина с гимназией, университетом и двумя языками тридцать лет занималась домом, детьми и мужем, поднимавшимся по партийной лестнице.

Детей в семье было пятеро: двое от первого брака Хрущёва и её собственные. Первая дочь умерла в младенчестве.

Никакой карьеры она больше не делала, и преподавание кончилось вместе с двадцатыми годами.

Всё изменилось в один год.

Готовясь к визиту в США, Хрущёв поставил вопрос, брать ли с собой жену. Традиции не было никакой. Он решил взять.

Так Нина Кухарчук стала первой женой советского руководителя, которую увидел мир.

Эффект оказался обратным тому, чего ждали и в Москве, и в Вашингтоне.

Западная пресса готовилась к появлению неотёсанной жены неотёсанного вождя. Приехала женщина, свободно говорившая по-английски. Она знала протокол и светский этикет, разбиралась в экономике и спокойно поддерживала беседу с кем угодно.

Она встречалась с президентом Эйзенхауэром и его женой Мейми. Через два года, в июне 1961-го, её увидят в Вене рядом с Жаклин Кеннеди, и снимок двух первых леди обойдёт мировую печать.

Отдельная история вышла с одеждой.

Одевалась Нина Петровна нарочито просто, подчёркивая, что вышла из народа и остаётся его частью. Иностранные журналисты писали про её наряды с усмешкой, называя цветастым халатом то, что на самом деле было платьем из натурального шёлка.

Шила ей одна из лучших московских модисток, Нина Гупало. По совместительству мать журналиста Алексея Аджубея, женатого на её дочери Раде.

Простота была выбором, а не бедностью. И выбор сработал. Американцы ждали карикатуру, а получили женщину, которая улыбалась, умилялась их детям и рассказывала про внуков, ничего при этом из себя не строя.

Замечание Рокфеллера про экономику прозвучало именно тогда.

В октябре 1964 года Хрущёва отправили в отставку.

Нина Петровна пережила отставку тяжелее мужа. Семья съехала из государственной резиденции на дачу, круг общения схлопнулся, а телефон, звонивший прежде целыми днями, замолчал почти совсем.

Здесь в её биографии есть подробность, мимо которой обычно проходят.

В 1965 году, через сорок один год после свадьбы, они с Хрущёвым официально зарегистрировали брак.

Сорок один год они прожили вместе без единой бумаги. Растили пятерых детей, прошли войну, поднялись на самый верх и оттуда упали.

Расписались, когда он был уже никем: отставным пенсионером союзного значения, чьё имя перестали упоминать в газетах.

Объяснить это удобством или расчётом не получается. В 1965 году от регистрации брака с опальным Хрущёвым не выигрывал никто.

Хрущёв умер в сентябре 1971 года. Похоронили его на Новодевичьем, без государственных почестей.

Нина Петровна прожила после него ещё тринадцать лет. Часть привилегий за ней сохранили, но публичной фигурой она больше не была ни дня.

Умерла 13 августа 1984 года в Москве и была похоронена рядом с мужем.

Историю эту обычно подают через контраст: грубоватый Хрущёв со своим ботинком и кукурузой, а рядом тихая интеллигентная жена, которой он не соответствовал.

Контраст красивый, но он смещает акцент.

Вопрос ведь не в том, дотягивал ли до неё муж. Уровень этот она набрала сама, в условиях, где у крестьянской девочки с Холмщины шансов не было никаких. Её отпустили в город только потому, что сельская учительница пришла к родителям и уговорила их. Всё остальное она сделала своими руками: гимназия, партийная школа, университет, политэкономия, языки.

А потом убрала всё это в стол на тридцать лет. Жене руководителя при Сталине полагалось молчать.

И когда ей наконец разрешили выйти на люди, шестидесятилетняя женщина, тридцать лет не практиковавшая английский и не читавшая лекций, за неделю в Америке произвела впечатление, которого от неё не ждал никто.

Свадьбу они сыграли в двадцать четвёртом, в Юзовке, где она преподавала, а он слушал. Расписались в шестьдесят пятом, когда слушать его перестали все остальные.

Примечание: отзыв Д. Рокфеллера приводится по опубликованным сведениям о визите 1959 года; часть бытовых подробностей известна по воспоминаниям членов семьи и журналистов. Встречающееся в интернет-публикациях утверждение, будто сестра Н. П. Кухарчук была женой М. А. Шолохова, не соответствует действительности и в тексте не используется.

Читать далее

Пpaвдa ли чтo жeнa Никoлaя II мылacь вceгo лишь paз в нeдeлю?

Пpaвдa ли чтo жeнa Никoлaя II мылacь вceгo лишь paз в нeдeлю?

Об императрице Александре Фёдоровне рассказывали, что она мылась едва ли не раз в неделю. Откуда взялся этот слух и что на самом деле было в ванных комнатах Александровского дворца.

Александра Фёдоровна опускала руку в воду и проверяла её так, как другие проверяют не воду, а собственное самочувствие. Слух о том, будто императрица мылась всего раз в неделю, появился позже, когда её уже нельзя было ни спросить, ни поправить.

В то утро в Александровском дворце было прохладно, и она распорядилась, чтобы воду сделали чуть теплее обычного. Горничная кивнула и вышла, а Александра осталась одна перед высоким окном, за которым лежал ровный царскосельский снег. Она не любила спешить в эти минуты.

Привычка к утренней ванне держалась в ней с детства, из другой страны, из другого дома, где вода была таким же обязательным утренним ритуалом, как молитва. Аликс Гессенская, внучка английской королевы Виктории, выросла среди людей, для которых чистота была не роскошью, а формой порядочности.

И вот об этой женщине через десятилетия говорили, что мылась она редко, будто крестьянка в банный день. Слух этот жив до сих пор, и в нём удивительным образом соединились правда, ложь и обыкновенное человеческое желание видеть в чужой жизни то, что подтверждает собственные представления.

Чтобы понять, откуда взялась эта нелепость, стоит войти в те комнаты, которые почти никто из посторонних не видел.

Александровский дворец, где семья Николая II проводила большую часть года, был устроен куда современнее, чем принято думать о царских резиденциях. К началу двадцатого века здесь работал водопровод, стояли ванны, была проведена горячая вода. Дворец в этом смысле опережал не только крестьянскую избу, но и множество дворянских усадеб, где воду всё ещё грели на плите и носили вёдрами.

У самого Николая Александровича в цокольном этаже была большая купальня с бассейном, отделанная в восточном вкусе. Он спускался туда почти каждый день, плавал, и это осталось в воспоминаниях людей, живших рядом с ним. Плавать позже научили и наследника Алексея, насколько позволяла его болезнь.

У императрицы всё было устроено иначе, тише и замкнутее. Её половина дворца, знаменитая сиреневая комната и примыкавшие к ней покои, была её крепостью. Сюда не входили без разрешения, здесь она проводила часы, здесь стояла её ванна.

«Государыня не выносит, когда торопят», говорила одна из горничных другой, и в этой короткой фразе было больше правды о характере Александры, чем в иных длинных описаниях.

Она действительно не выносила спешки в том, что касалось тела и его привычек. Утренняя ванна, вечернее умывание, свежее бельё, аккуратность до последней мелочи. Люди, служившие в доме, вспоминали, что императрица была педантична в этом почти болезненно, как бывают педантичны те, кому чистота заменяет чувство защищённости.

Откуда же тогда взялся разговор о мытье раз в неделю?

Здесь начинается самое любопытное, потому что миф вырос не на пустом месте. У него было несколько корней, и каждый по-своему объясним.

Первый корень уходит в общее представление о старой России. В памяти многих поколений закрепился образ бани по субботам, банного дня, к которому готовились всю неделю. Для огромного большинства подданных империи это было нормой жизни. Вода была трудом. Её носили, грели, берегли. И когда потом кто-то пытался вообразить быт царской семьи, воображение невольно подставляло привычную картину, только богаче обставленную.

Но императрица жила не в этом мире. Её детство прошло в Дармштадте и при английском дворе, где ванная комната была обычной частью дома, а не редким событием. Перенести на неё крестьянский календарь мытья значит не понять самого главного в её происхождении.

Второй корень слуха оказался тоньше и печальнее. Он связан с тем, как относились к Александре Фёдоровне при жизни.

Её не любили. Это трудно смягчить, и незачем. Петербургское общество приняло её холодно с самого начала. Немецкая принцесса, застенчивая до надменности, не умевшая и не желавшая нравиться, она казалась чужой. Её замкнутость принимали за высокомерие, её сдержанность за презрение, её нездоровье за капризы.

О таком человеке легко рассказывать дурное. И рассказывали. Про её характер, про её вмешательство в дела, про Распутина, про многое. В общем потоке недоброжелательства странным образом растворилась и мелкая, почти бытовая клевета о том, что за роскошными стенами живёт женщина, пренебрегающая простыми вещами.

Третий корень самый простой. Люди часто путают уединение с запущенностью.

Александра почти не появлялась на людях в последнее время. Она подолгу лежала, страдала болями в спине и ногах, сердцем, нервами. Её часто видели полулежащей на кушетке в сиреневой комнате, укрытой, бледной, с усталым лицом. Тем, кто наблюдал это со стороны и не знал подробностей, легко было вообразить, будто больная женщина перестала наблюдать за собой.

На деле всё было наоборот. Именно в болезни она держалась за порядок особенно крепко.

Воспоминания людей, близко знавших семью, рисуют другую картину. Наставник царских детей Пьер Жильяр, проживший рядом с ними годы, описывал дом, где чистота и распорядок были непреложны. Фрейлина Анна Вырубова, которую трудно заподозрить в недоброжелательстве, вспоминала обстановку сиреневых покоев с той нежностью, с какой вспоминают запах родного дома.

А запах в этих комнатах был. Александра любила определённый аромат, и это осталось в памяти тех, кто её знал. Тонкий запах белой розы держался на её вещах, на письмах, в воздухе её комнаты. Она душилась им годами, и для дочерей этот запах на всю их короткую жизнь означал мать.

«От тебя всегда пахнет летом», сказала однажды одна из великих княжон, уткнувшись матери в плечо.

Александра не ответила, только положила руку девочке на волосы. Она вообще была скупа на слова там, где чувствовала слишком много.

Женщина, которую позже обвинят в нечистоплотности, окружала себя запахом чистоты так же старательно, как молитвой. Одно поддерживало другое. В её мире вымытое тело, свежая рубашка, прибранная комната и вечернее правило перед иконами были частями одного целого, одной внутренней дисциплины, которая держала её среди чужого и враждебного двора.

Стоит сказать и о самих детях. Четыре дочери и сын росли в строгости, которая многих удивляла. Никакой изнеженности, простые железные кровати, холодные утренние ванны, тёплые вечерние. Девочек с малолетства приучали к порядку в вещах и к уходу за собой без прислуги там, где это было возможно.

Это шло от матери. Александра воспитывала дочерей так, как воспитывали её саму, по английскому образцу, где даже принцессе полагалось уметь застелить постель и не бояться холодной воды. В доме, где всё это соблюдалось изо дня в день, разговор о мытье раз в неделю звучит особенно нелепо.

И всё же слух пережил своих героев. Он оказался живучее правды, потому что правда о царской ванной комнате скучна, а миф что-то объясняет.

Есть особая закономерность в том, как рождаются подобные истории. Народу трудно ненавидеть человека, о котором известно только хорошее. Гораздо легче, когда к большим обвинениям добавляется маленькое, домашнее, понятное каждому. Мол, и власть держала не по праву, и в семейные дела лезла, и мылась-то редко. Последнее прибавляют будто в шутку, но именно оно делает образ осязаемым, снижает его до уровня кухонного разговора.

Александру Фёдоровну можно упрекать во многом. В том, что она не поняла страны, которой стала государыней. В том, что доверяла тем, кому не следовало доверять. В том, что своей замкнутостью сама выстроила стену между собой и людьми, которые могли бы её полюбить. Всё это было, и история спросила с неё за это сполна.

Но упрёк в нечистоплотности не имеет под собой ничего, кроме чужой неприязни, помноженной на незнание её быта. И это, пожалуй, единственное обвинение, от которого её можно защитить с чистой совестью.

Летом восемнадцатого года, в чужом доме в Екатеринбурге, куда семью привезли под конвоем, у них отняли почти всё. Простор, привычки, свободу, надежду. Но и там, в тесноте и унижении, сохранялись остатки прежнего порядка. Дочери стирали, чинили одежду, старались держать вокруг себя чистоту, которая была последним, что от них зависело.

Это была та самая привычка, вынесенная из светлых комнат Александровского дворца, из холодных утренних ванн, из материнской строгости. В доме особого назначения она уже ничего не могла изменить в судьбе, но всё ещё оставалась формой достоинства.

Чистота была для этой женщины не гигиеной в бытовом смысле, а способом сохранять границу между собой и хаосом. Слух отнял у неё даже это, приписав ей ровно то, чего в ней не было. В том, как охотно люди поверили в чужую нечистоплотность, куда больше сказано о них самих, чем об императрице.

От сиреневой комнаты не осталось почти ничего. Но если верить тем, кто там бывал, дольше всего в памяти держался не цвет стен и не убранство, а тонкий запах белой розы, который она носила с собой до самого конца.

В комнате почти ничего не осталось. Но те, кто там побывал, вспоминают не цвет стен и не обстановку, а легкий аромат белой розы, который она сохраняла до самого конца. художественная реконструкция.

Читать далее

«Вoдoй будeшь мытьcя пoтoм. Ceгoдня - щёлoкoм». Зaчeм pуccких нeвecтoк пepeд poдaми нaтиpaли зoлoй

«Вoдoй будeшь мытьcя пoтoм. Ceгoдня - щёлoкoм». Зaчeм pуccких нeвecтoк пepeд poдaми нaтиpaли зoлoй

Молодая невестка не понимала, зачем свекровь готовит для бани не чистую воду, а едкий щёлок из золы. Ответ она узнала слишком поздно, когда сама стала хранительницей обряда, о котором в деревне не говорили вслух.

Бабка Матрёна поставила на лавку глиняный горшок со щёлоком, тёмной настойкой из берёзовой золы, и велела Настасье раздеться. Воды в бане не было ни капли, только этот горшок, от которого шёл сухой, царапающий запах, и молодая невестка впервые подумала, что её собираются не мыть, а что-то с ней делать.

Настасья стянула рубаху и села на нижнюю ступень полка, прикрыв колени руками. Ей было восемнадцать, замуж её отдали осенью, а сейчас, к самому Покрову следующего года, живот уже поднялся высоко, и ходить стало тяжело. Она думала, что баню перед родами топят для тепла и чистой воды, а вышло, что свекровь заперла дверь изнутри на деревянный засов.

«Бабушка, а где вода?» спросила она тихо, и голос в тесной бане прозвучал чужим.

Матрёна не ответила сразу. Она обмакнула чистую тряпицу в горшок, отжала над лоханью и только тогда посмотрела на невестку долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят не на человека, а на работу, которую предстоит сделать без ошибки.

«Водой мыть будешь потом. Всю жизнь», сказала она. «А сегодня щёлоком».

Настасья не поняла этих слов и запомнила их надолго. Тряпица коснулась плеча, и кожу тут же защипало, будто провели по ней крапивным листом. Щёлок был не горячий, но злой. Он не гладил, он снимал что-то с тела, слой за слоем, и молодая женщина сжала зубы, чтобы не вскрикнуть.

В деревне про бабку Матрёну говорили разное. Одни звали её к роженицам, другие обходили её избу стороной и крестились. Она принимала детей уже сорок лет, и через её руки прошла половина живущих в округе, а вторую половину, тех, кто не выжил, она обмывала и провожала тем же тихим, привычным движением. Настасья слышала, что Матрёна знает слова, которые не говорят при мужчинах, и травы, которые не растут у порога просто так.

«Больно», всё-таки вырвалось у Настасьи, когда тряпица прошлась по животу.

«Больно, а надо», ответила бабка и не остановилась. «Ты думаешь, я тебя чищу от грязи? Грязь баня и водой возьмёт. Я с тебя лишнее снимаю».

«Какое лишнее?»

Матрёна помолчала, макая тряпицу снова. За стеной потрескивала печь, и от каменки тянуло сухим жаром. Пахло золой, распаренным деревом и чем-то травяным, горьковатым, что бабка бросила на камни раньше.

«Девичье», сказала она наконец. «С тебя сегодня девка сходит. А завтра баба на её место встанет, и той бабе рожать. Двум в одном теле тесно, одна другую не пустит».

Настасья не знала, верить этому или нет. Она выросла в соседней деревне, у матери, которая померла, когда дочери было десять, и многого о женском не успела услышать. Отец отдал её мачехе, а мачеха учила только тому, что нужно по хозяйству. О том, что бывает баня, где нет воды, ей никто не рассказывал.

Щёлок жёг всё сильнее, и вместе с жжением приходило странное. Настасья вдруг заплакала, сама не понимая отчего. Не от боли. Слёзы шли ровно, без всхлипов, будто из неё вытекало что-то, чему давно было тесно.

«Плачь», разрешила Матрёна, не поднимая глаз. «Тут можно. Дома нельзя, а тут стены глухие».

И тогда Настасья заговорила. Сама не заметила как. Про то, что боится родов, потому что мать умерла в родах, третьими. Про то, что муж хороший, но чужой, и по ночам она лежит и не понимает, своя она в этом доме или приблудная. Про то, что не помнит материнского лица, только руки, которые заплетали ей косу.

Бабка слушала и мыла. Щёлок снимал с кожи усталость целого года, а слова снимали то, что глубже.

«Мать твою я тоже мыла», сказала вдруг Матрёна.

Настасья замерла.

«Как?»

«Так. Её сюда, в эту баню, привозили. Она из нашей деревни родом, замуж в вашу ушла. Перед первыми родами её мать ко мне привела, а мать её померла раньше меня застать». Бабка отложила тряпицу и посмотрела наконец Настасье в лицо. «Ты на неё похожа, когда плачешь. Она так же тихо текла».

Вот этого Настасья не знала. Что мать её стояла здесь, на этом же полке, молодая и напуганная, и что тот же щёлок снимал с неё девичье перед первым ребёнком. Между ними двумя, живой и мёртвой, оказалась одна баня и одна пара рук.

«Почему мне никто не сказал?» спросила Настасья.

«Про это не говорят. Про это делают».

Матрёна снова взялась за горшок. Теперь Настасья не вздрагивала. Жжение стало другим, почти родным, будто это сама мать вела по её спине тёплой, шершавой ладонью.

Бабка мыла и приговаривала вполголоса, не то слова, не то песню, и слов было не разобрать. Настасья не спрашивала. Она поняла, что есть вещи, которые нельзя объяснить, можно только передать, из тела в тело, из рук в руки, как передают тепло.

«Вода смывает, что сверху», сказала Матрёна, ополаскивая наконец тело чистой водой из ковша, которую внесла из сеней молчаливая соседка и тут же ушла. «А щёлок берёт глубже. Он злой, да честный. Как жизнь баба живёт. Тебе теперь такую жить».

Настасья сидела чистая, лёгкая, и кожа её горела ровным, живым теплом. Ей казалось, что с неё и вправду что-то сошло. Не грязь. Страх сошёл, тонкий, как плёнка, который весь год держал её в чужом доме чужой.

«Бабушка, а зачем зола?» спросила она уже спокойно. «Отчего не мылом?»

«Мыло купить надо. А зола в каждой печи. Бедные мы, оттого и умные». Матрёна усмехнулась, и в этой усмешке было столько прожитого, что Настасья опустила глаза. «Зола огонь помнит. Через огонь всё чистое проходит. И баба перед родами тоже через огонь идёт, только огонь тот внутри. Щёлок ей заранее говорит: терпи, ты сможешь».

Потом бабка растёрла её тело льняным полотном, докрасна, и завернула в чистую холстину. Настасья вышла из бани в стылые осенние сумерки, и морозный воздух показался ей сладким. Свекровь ждала на крыльце, и лицо у неё было не такое строгое, как всегда.

«Помыла?» спросила свекровь у Матрёны.

«Помыла. Хорошая будет мать. Крепкая».

Эти слова Настасья пронесла через всю зиму. Родила она на Крещение, тяжело, но выжила, и дочь выжила, крепкая девочка с материнским именем, которое Настасья дала ей вопреки обычаю называть по святцам. Матрёна принимала роды, и в самую страшную минуту, когда Настасье казалось, что вот сейчас она уйдёт вслед за матерью, бабка наклонилась к ней и сказала на ухо: «Помнишь щёлок? Терпи. Ты уже прошла через огонь. Это легче».

И это оказалось правдой.

Матрёна умерла через шесть лет, зимой, тихо, во сне, как умирают те, кто много раз стоял между жизнью и смертью и научился не бояться ни той, ни другой. Хоронили её всей деревней. Настасья обмывала её тело сама, потому что бабка при жизни велела: больше некому, ты моя выученица, ты и проводишь. И, обмывая, Настасья впервые сделала это не водой.

Она натопила баню, приготовила щёлок из берёзовой золы, той самой, из Матрёниной печи, и вымыла старое, лёгкое тело так же, как когда-то бабка вымыла её. Не потому что так надо для чистоты. Потому что человек, который сорок лет снимал с других лишнее, заслужил, чтобы и с него сняли, отпустили, проводили по-женски, через огонь.

Люди в деревне не понимали, отчего невестка Никитиных возится с золой, когда можно бы и мылом. Настасья не объясняла. Матрёна была права: про это не говорят, про это делают.

Прошло много лет. Настасья сама стала бабкой, к ней вели молодых, и она принимала детей теми же руками, которых когда-то боялась вся округа. И перед первыми родами она приводила напуганную невесту в баню, запирала засов и ставила на лавку горшок со щёлоком, тёмным настоем из золы.

«Бабушка, а где вода?» спрашивала девка тонким голосом.

«Водой мыть будешь потом. Всю жизнь», отвечала Настасья. «А сегодня щёлоком».

И девка вздрагивала от первого прикосновения едкой тряпицы, и плакала неизвестно отчего, и рассказывала то, чего не говорила никому, а Настасья мыла её и слушала, снимая с молодого тела страх, тонкий, как плёнка.

Обряд этот забылся вместе с деревнями, банями по-чёрному и печами, полными золы. Его вытеснили мыло, больницы, белые халаты, и в том, что вытеснили, был свой резон: женщин стало умирать меньше. Но вместе с щёлоком ушло и то, чему в бане учили без слов, из рук в руки. Ушло знание, что перед большой болью человека нужно не пожалеть, а подготовить. Что настоящая забота бывает жёсткой, как зола, и честной, как огонь.

Настасья прожила восемьдесят лет и незадолго до смерти велела внучке натопить баню и приготовить щёлок. Внучка, городская, приехавшая проститься, не поняла и принесла душистое мыло в цветной обёртке. Старуха посмотрела на него, усмехнулась знакомой усмешкой, которой давно уже никого не осталось узнать, и ничего не сказала. Она закрыла глаза, и рука её сама сложилась так, будто держала невидимый горшок, тёплый и шершавый, из которого вся её жизнь и вытекла, капля за каплей, на чужие спины, чтобы снять с них лишнее.

Читать далее

Нa eё cвaдьбe гуляли Хpущёв и Бpeжнeв: Чepeз 45 лeт oнa пpoигpaлa cуд зa мaмину дaчу

Светлана Фурцева

Нa eё cвaдьбe гуляли Хpущёв и Бpeжнeв: Чepeз 45 лeт oнa пpoигpaлa cуд зa мaмину дaчу

«Мы все ревнуем маму: бабушка и я к Николаю Павловичу». Эту строку Светлана Фурцева, единственная дочь Екатерины Фурцевой, записала в дневник подростком, когда мать в середине пятидесятых вышла замуж второй раз и в доме появился дипломат Николай Павлович Фирюбин, впоследствии заместитель министра иностранных дел.

Ревновать было к чему. Матери у Светланы в обычном смысле слова почти не было: была женщина, которая уезжала затемно и возвращалась, когда дочь уже спала, а в промежутке руководила московскими коммунистами, потом сидела в секретариате ЦК, потом в Президиуме, рядом с Хрущёвым.

Растила девочку бабушка, Матрёна Николаевна, мать Екатерины Алексеевны. Женщина без образования и с железными правилами: уроки сделаны, постель заправлена, за столом не капризничают, и никакая должность дочери в эти правила поправок не вносила. Много лет спустя Светлана говорила о ней с восхищением и называла её мудрость гениальной.

Дневниковая строчка про ревность обычно цитируется как трогательная. Вся жизнь Светланы Петровны, если пройти её до конца, сложилась в одном направлении с этой фразой: она всю жизнь делила мать с чем-то большим, чем семья, и после смерти матери продолжала её делить.

Родилась она в 1942 году в Куйбышеве, куда из Москвы эвакуировали партийные учреждения. Отец, Пётр Битков, был лётчиком и ушёл на фронт ещё до рождения дочери. Брак родителей не пережил войну, и фамилию девочка получила материнскую. Имя, по рассказам в семье, дали в честь дочери Сталина, тогда ещё школьницы, о которой знала вся страна.

Детство у неё было такое, какого не было почти ни у кого из ровесниц. К двенадцати годам она побывала с матерью в десятках стран. Занималась музыкой и языками. Когда дело дошло до выбора института, мать советовала химию, спокойную и надёжную профессию, а дочь поступила в МГИМО на западное отделение, и позже перевелась на факультет журналистики МГУ.

О поступлении Светлана потом говорила без обиняков: отказать ей, конечно, не отказали бы, но разговора о помощи в семье даже не возникало. Верить этому можно по-разному. Экзамены за дочь секретаря ЦК никто не сдавал, и все вокруг знали, чья она дочь, так что проверить, чего стоила фамилия на вступительных, невозможно ни в одну сторону.

Замуж она вышла в восемнадцать, за Олега Козлова. Отцом жениха был Фрол Романович Козлов, член Президиума ЦК и в те годы второй человек в партии после Хрущёва. На свадьбе гуляли Никита Сергеевич и Леонид Ильич. Со стороны это выглядело как союз двух кремлёвских домов, и так это и обсуждалось в Москве.

Союз продержался недолго. Родилась дочь Марина, а вскоре молодые разошлись, и причину Светлана называла простую: не сошлись характерами. Если этот брак кто-то и задумывал как союз двух домов, то союзу не повезло с самого начала. К середине шестидесятых Фрол Козлов был тяжело болен и выведен из руководства, а сама Екатерина Алексеевна ещё в 1961 году лишилась места в Президиуме и осталась министром культуры. Громкое родство, о котором шептались на свадьбе, через несколько лет уже ничего не стоило ни одной из семей.

Работать Светлана пошла в Агентство печати «Новости», в редакцию телевизионных новостей. Три года там были командировочными: половину времени она проводила в поездках, в условиях, которые сама называла тяжёлыми. Дочь министра на такой работе была заметна, и обсуждать её за спиной коллегам было проще, чем признать, что она ездит в те же командировки, что и все.

Потом была аспирантура и диссертация, а после защиты четырнадцать лет в Институте истории искусств. Ещё позже она стала заместителем директора Всесоюзного института повышения квалификации работников культуры. Это ровная научная и административная карьера, в которой фамилия, конечно, помогала, но которую нельзя назвать синекурой: четырнадцать лет в одном институте за одну фамилию не сидят.

Второй муж, Игорь Кочнов, журналист, был старше её на двенадцать лет. Мать против этого брака возражала, и возражала долго. Кочнов удочерил Марину и вырастил её как свою. Умер он внезапно, в восьмидесятые, от сердца, возвращаясь из леса.

На фотографии запечатлена министр культуры СССР Екатерина Фурцева с дочерью Светланой и внучкой Мариной.

Самое тяжёлое пришло в 1974 году, и пришло с неожиданной стороны. Семья построила дачу, и за неё Екатерину Алексеевну взялся разбирать партийный контроль. Обвинение звучало привычно для таких дел: министр злоупотребила положением и строила на казённые средства.

Светлана до конца жизни держалась другой версии. По её словам, деньги на дачу складывали всей семьёй: гонорары мужа за сценарии, её собственные гонорары за книгу, выручку от проданной машины. Вышло около двадцати пяти тысяч рублей. Для советской семьи это была огромная сумма, для министра заметная, но не невозможная.

«Разве мы не имели права на собственную дачу?» спрашивала она много лет спустя в интервью. Ответ на этот вопрос в 1974 году дали без неё. Дачу у семьи забрали, деньги вернули, и мать положила их на сберкнижку как наследство для дочери.

В ночь с 24 на 25 октября того же года Екатерина Фурцева умерла. Ей было шестьдесят три года. Официально причиной назвали сердечную недостаточность. Разговоры о другом начались почти сразу и не утихли до сих пор, но Светлана их не поддерживала. О слухах про отравление она говорила коротко: никакой достоверной и серьёзной информацией у неё нет, а в медицинском заключении написано одно.

Эта сдержанность многое о ней говорит. Для дочери, чью мать похоронили под шёпот, самый лёгкий путь состоял в том, чтобы превратить её смерть в загадку и стать хранительницей этой загадки. Она выбрала медицинское заключение.

Наследство оказалось неоднозначным. Остались деньги на сберкнижке, остались имя и воспоминания людей, для которых Фурцева была то благодетельницей, то запретительницей. Остался и участок в подмосковной Жуковке, в дачном хозяйстве Управления делами ЦК, который мать получила для неё в 1971 году.

За этот участок Светлана Петровна судилась последние годы жизни. По данным журнала The New Times, в 2001 году она получила документы на владение и попыталась приватизировать землю, сорок семь соток. В 2004 году Одинцовский суд решил дело в её пользу, но решение обжаловали, и в 2005-м его отменили.

В октябре 2005 года Светлана Фурцева умерла. Ей было шестьдесят три, столько же, сколько матери. Похоронили её рядом с Екатериной Алексеевной на Новодевичьем. Дом в Жуковке после её смерти дважды перепродали, а к 2009 году его снесли.

Светлана Фурцева

Марина, внучка министра, прожила собственную и тоже непростую жизнь. С пяти лет она училась в балетном училище, но строгие диеты кончились для неё больным желудком, и сцену пришлось оставить. Она переучилась на театроведа в ГИТИСе и работала в литературной части Большого театра. Первый брак распался через год, во втором, с врачом-стоматологом, родилась дочь. В 1995 году Марина уехала из России, сначала в Германию, потом в Испанию.

Судьбу Светланы Петровны принято рассказывать как историю «золотой девочки», которой всё досталось по праву рождения и которая всё потеряла вместе с матерью. Это неправда в обе стороны. Досталось ей действительно многое: МГИМО, заграница, свадьба с Хрущёвым за столом, участок в Жуковке. Но распоряжаться всем этим она не могла ни дня. Брак с сыном Козлова устроился по кремлёвской логике и по ней же рассыпался, дачу отобрали по чужому решению, и даже землю, выделенную для неё лично, она пыталась получить тридцать лет спустя через суд и проиграла.

Своим у неё было то, что она сделала сама: три года командировок, диссертация, четырнадцать лет в институте, второй брак вопреки матери и девочка, которую в этом браке вырастили. Фамилия Фурцевой открывала ей двери и одновременно заставляла всю жизнь доказывать, что вошла она не только по фамилии. От этой части наследства отказаться было нельзя, в отличие от сберкнижки и дачи.

Её жизнь прошла без громких поступков, и в этом её главная заслуга: дочь министра, о которой вся Москва имела мнение, прожила приличную жизнь и ни разу не попыталась торговать ни фамилией, ни слухами о смерти матери. Екатерину Алексеевну она так и не перестала делить с чужими людьми, как в той подростковой записи, только теперь это были судьи, журналисты и соседи по Жуковке.

В Испании Марина преподаёт балет. Её дочь, правнучку министра, зовут Екатериной, и назвали её в честь прабабушки, которую она никогда не видела.

Читать далее