Пpaвдa ли чтo жeнa Никoлaя II мылacь вceгo лишь paз в нeдeлю?

Пpaвдa ли чтo жeнa Никoлaя II мылacь вceгo лишь paз в нeдeлю?

Об императрице Александре Фёдоровне рассказывали, что она мылась едва ли не раз в неделю. Откуда взялся этот слух и что на самом деле было в ванных комнатах Александровского дворца.

Александра Фёдоровна опускала руку в воду и проверяла её так, как другие проверяют не воду, а собственное самочувствие. Слух о том, будто императрица мылась всего раз в неделю, появился позже, когда её уже нельзя было ни спросить, ни поправить.

В то утро в Александровском дворце было прохладно, и она распорядилась, чтобы воду сделали чуть теплее обычного. Горничная кивнула и вышла, а Александра осталась одна перед высоким окном, за которым лежал ровный царскосельский снег. Она не любила спешить в эти минуты.

Привычка к утренней ванне держалась в ней с детства, из другой страны, из другого дома, где вода была таким же обязательным утренним ритуалом, как молитва. Аликс Гессенская, внучка английской королевы Виктории, выросла среди людей, для которых чистота была не роскошью, а формой порядочности.

И вот об этой женщине через десятилетия говорили, что мылась она редко, будто крестьянка в банный день. Слух этот жив до сих пор, и в нём удивительным образом соединились правда, ложь и обыкновенное человеческое желание видеть в чужой жизни то, что подтверждает собственные представления.

Чтобы понять, откуда взялась эта нелепость, стоит войти в те комнаты, которые почти никто из посторонних не видел.

Александровский дворец, где семья Николая II проводила большую часть года, был устроен куда современнее, чем принято думать о царских резиденциях. К началу двадцатого века здесь работал водопровод, стояли ванны, была проведена горячая вода. Дворец в этом смысле опережал не только крестьянскую избу, но и множество дворянских усадеб, где воду всё ещё грели на плите и носили вёдрами.

У самого Николая Александровича в цокольном этаже была большая купальня с бассейном, отделанная в восточном вкусе. Он спускался туда почти каждый день, плавал, и это осталось в воспоминаниях людей, живших рядом с ним. Плавать позже научили и наследника Алексея, насколько позволяла его болезнь.

У императрицы всё было устроено иначе, тише и замкнутее. Её половина дворца, знаменитая сиреневая комната и примыкавшие к ней покои, была её крепостью. Сюда не входили без разрешения, здесь она проводила часы, здесь стояла её ванна.

«Государыня не выносит, когда торопят», говорила одна из горничных другой, и в этой короткой фразе было больше правды о характере Александры, чем в иных длинных описаниях.

Она действительно не выносила спешки в том, что касалось тела и его привычек. Утренняя ванна, вечернее умывание, свежее бельё, аккуратность до последней мелочи. Люди, служившие в доме, вспоминали, что императрица была педантична в этом почти болезненно, как бывают педантичны те, кому чистота заменяет чувство защищённости.

Откуда же тогда взялся разговор о мытье раз в неделю?

Здесь начинается самое любопытное, потому что миф вырос не на пустом месте. У него было несколько корней, и каждый по-своему объясним.

Первый корень уходит в общее представление о старой России. В памяти многих поколений закрепился образ бани по субботам, банного дня, к которому готовились всю неделю. Для огромного большинства подданных империи это было нормой жизни. Вода была трудом. Её носили, грели, берегли. И когда потом кто-то пытался вообразить быт царской семьи, воображение невольно подставляло привычную картину, только богаче обставленную.

Но императрица жила не в этом мире. Её детство прошло в Дармштадте и при английском дворе, где ванная комната была обычной частью дома, а не редким событием. Перенести на неё крестьянский календарь мытья значит не понять самого главного в её происхождении.

Второй корень слуха оказался тоньше и печальнее. Он связан с тем, как относились к Александре Фёдоровне при жизни.

Её не любили. Это трудно смягчить, и незачем. Петербургское общество приняло её холодно с самого начала. Немецкая принцесса, застенчивая до надменности, не умевшая и не желавшая нравиться, она казалась чужой. Её замкнутость принимали за высокомерие, её сдержанность за презрение, её нездоровье за капризы.

О таком человеке легко рассказывать дурное. И рассказывали. Про её характер, про её вмешательство в дела, про Распутина, про многое. В общем потоке недоброжелательства странным образом растворилась и мелкая, почти бытовая клевета о том, что за роскошными стенами живёт женщина, пренебрегающая простыми вещами.

Третий корень самый простой. Люди часто путают уединение с запущенностью.

Александра почти не появлялась на людях в последнее время. Она подолгу лежала, страдала болями в спине и ногах, сердцем, нервами. Её часто видели полулежащей на кушетке в сиреневой комнате, укрытой, бледной, с усталым лицом. Тем, кто наблюдал это со стороны и не знал подробностей, легко было вообразить, будто больная женщина перестала наблюдать за собой.

На деле всё было наоборот. Именно в болезни она держалась за порядок особенно крепко.

Воспоминания людей, близко знавших семью, рисуют другую картину. Наставник царских детей Пьер Жильяр, проживший рядом с ними годы, описывал дом, где чистота и распорядок были непреложны. Фрейлина Анна Вырубова, которую трудно заподозрить в недоброжелательстве, вспоминала обстановку сиреневых покоев с той нежностью, с какой вспоминают запах родного дома.

А запах в этих комнатах был. Александра любила определённый аромат, и это осталось в памяти тех, кто её знал. Тонкий запах белой розы держался на её вещах, на письмах, в воздухе её комнаты. Она душилась им годами, и для дочерей этот запах на всю их короткую жизнь означал мать.

«От тебя всегда пахнет летом», сказала однажды одна из великих княжон, уткнувшись матери в плечо.

Александра не ответила, только положила руку девочке на волосы. Она вообще была скупа на слова там, где чувствовала слишком много.

Женщина, которую позже обвинят в нечистоплотности, окружала себя запахом чистоты так же старательно, как молитвой. Одно поддерживало другое. В её мире вымытое тело, свежая рубашка, прибранная комната и вечернее правило перед иконами были частями одного целого, одной внутренней дисциплины, которая держала её среди чужого и враждебного двора.

Стоит сказать и о самих детях. Четыре дочери и сын росли в строгости, которая многих удивляла. Никакой изнеженности, простые железные кровати, холодные утренние ванны, тёплые вечерние. Девочек с малолетства приучали к порядку в вещах и к уходу за собой без прислуги там, где это было возможно.

Это шло от матери. Александра воспитывала дочерей так, как воспитывали её саму, по английскому образцу, где даже принцессе полагалось уметь застелить постель и не бояться холодной воды. В доме, где всё это соблюдалось изо дня в день, разговор о мытье раз в неделю звучит особенно нелепо.

И всё же слух пережил своих героев. Он оказался живучее правды, потому что правда о царской ванной комнате скучна, а миф что-то объясняет.

Есть особая закономерность в том, как рождаются подобные истории. Народу трудно ненавидеть человека, о котором известно только хорошее. Гораздо легче, когда к большим обвинениям добавляется маленькое, домашнее, понятное каждому. Мол, и власть держала не по праву, и в семейные дела лезла, и мылась-то редко. Последнее прибавляют будто в шутку, но именно оно делает образ осязаемым, снижает его до уровня кухонного разговора.

Александру Фёдоровну можно упрекать во многом. В том, что она не поняла страны, которой стала государыней. В том, что доверяла тем, кому не следовало доверять. В том, что своей замкнутостью сама выстроила стену между собой и людьми, которые могли бы её полюбить. Всё это было, и история спросила с неё за это сполна.

Но упрёк в нечистоплотности не имеет под собой ничего, кроме чужой неприязни, помноженной на незнание её быта. И это, пожалуй, единственное обвинение, от которого её можно защитить с чистой совестью.

Летом восемнадцатого года, в чужом доме в Екатеринбурге, куда семью привезли под конвоем, у них отняли почти всё. Простор, привычки, свободу, надежду. Но и там, в тесноте и унижении, сохранялись остатки прежнего порядка. Дочери стирали, чинили одежду, старались держать вокруг себя чистоту, которая была последним, что от них зависело.

Это была та самая привычка, вынесенная из светлых комнат Александровского дворца, из холодных утренних ванн, из материнской строгости. В доме особого назначения она уже ничего не могла изменить в судьбе, но всё ещё оставалась формой достоинства.

Чистота была для этой женщины не гигиеной в бытовом смысле, а способом сохранять границу между собой и хаосом. Слух отнял у неё даже это, приписав ей ровно то, чего в ней не было. В том, как охотно люди поверили в чужую нечистоплотность, куда больше сказано о них самих, чем об императрице.

От сиреневой комнаты не осталось почти ничего. Но если верить тем, кто там бывал, дольше всего в памяти держался не цвет стен и не убранство, а тонкий запах белой розы, который она носила с собой до самого конца.

В комнате почти ничего не осталось. Но те, кто там побывал, вспоминают не цвет стен и не обстановку, а легкий аромат белой розы, который она сохраняла до самого конца. художественная реконструкция.