НEМEЦКAЯ ПOДCТИЛКA. Пeтля нa cтapoй ивe былa ужe зaтянутa, и тoлпa жaждaлa кaзни, кoгдa мaльчишкa вытaщил из ee чeмoдaнa фoтoгpaфию oфицepa у нaшeй cгopeвшeй шкoлы

НEМEЦКAЯ ПOДCТИЛКA. Пeтля нa cтapoй ивe былa ужe зaтянутa, и тoлпa жaждaлa кaзни, кoгдa мaльчишкa вытaщил из ee чeмoдaнa фoтoгpaфию oфицepa у нaшeй cгopeвшeй шкoлы

Горелово встречало чужаков молчанием. Даже собаки здесь не лаяли — сдохли еще в сорок шестом, когда мороз ударил под минус сорок, а есть было нечего. Теперь, летом сорок седьмого, деревня напоминала скелет, забытый посреди бескрайних, тощих полей. Избы смотрели на мир пустыми глазницами окон, затянутых бычьим пузырем. Даже пыль на дороге казалась уставшей.

Она появилась на рассвете, когда туман еще цеплялся за осоку у пересохшего ручья. Женщина. Высокая, плоская, как доска, в сером платке, завязанном узлом на затылке, и в старом пальто, с чужого плеча, перетянутом солдатским ремнем. В каждой руке она несла по тяжелому фанерному чемодану. Она не шла — она двигалась рывками, как сломанная механическая кукла, которую завели в последний раз. Каждый шаг давался ей с трудом, но спина была прямой, а взгляд — пустым и сосредоточенным, как у человека, который смотрит не на дорогу, а вглубь себя.

Первой ее заметила бабка Степанида, выползавшая по утрам на завалинку греться на скупом солнце. Старуха долго щурилась, не веря подслеповатым глазам, а потом мелко перекрестилась.

— Никак, покойница идет, — прошамкала она беззубым ртом. — Глянь, Клавка, ровно смерть.

Клавка, баба дородная и крикливая, но измученная голодом, вытерла руки о грязный передник и уставилась на дорогу. Женщина тем временем свернула с главной улицы и, ни у кого не спрашивая дороги, направилась к заросшей бурьяном тропинке, ведущей к реке.

— К мельниковой избе пошла, — ахнула Клавка. — Туда ж никто не ходит.

Изба раскулаченного мельника Панкрата стояла на отшибе, у самого оврага. Крыльцо покосилось, крыша прохудилась, но стены были крепкими. Мельника забрали еще в тридцатых, и с тех пор дом считался нехорошим местом — говорили, что по ночам там скрипит жернов, хотя никакого жернова там отродясь не было.

Женщина толкнула плечом набухшую от сырости дверь и скрылась в темном проеме.

Через час к избе мельника уже стягивался народ. Пришел председатель колхоза «Светлый путь» Никанор Петрович — мужик хитрый, но растерянный. В руках он мял выцветшую кепку, а на лбу блестела испарина. Он боялся. Боялся, что чужая баба навлечет на деревню беду, боялся голодного бунта, боялся района, который требовал план по картошке, хотя картошка гнила на корню.

— Эй, хозяйка! — крикнул он, не решаясь переступить порог. — Выходь! Кто такая будешь? По какой бумаге здесь селишься?

Дверь распахнулась. Женщина стояла в проеме, сняв платок. Волосы ее, стянутые в тугой узел, были пепельными, а лицо — бледным до синевы, с темными провалами глаз. Но держалась она с таким спокойствием, что толпа на миг притихла.

— Я — дальняя родня Панкрата, — сказала она глухим, простуженным голосом. — Фамилия моя теперь Ростова. В лагерях была, срок отбыла, приехала сюда век доживать. Претензий у власти ко мне нет. Бумаги у меня в порядке, товарищ председатель.

Никанор Петрович пожевал губу.

— Ну, допустим, родня… А жить-то чем думаешь? Зерна нет, картоха гниет. Сама вон — краше в гроб кладут.

Женщина посмотрела на него долгим, немигающим взглядом, от которого председателю стало не по себе.

— У меня есть, чем заплатить, — сказала она. — Я умею делать яд.

Толпа ахнула и подалась назад. Кто-то из баб взвизгнул. Клавка схватилась за сердце. Но Никанор Петрович, мужик битый жизнью, только прищурился.

— Какой еще яд?

— От колорадского жука.

Женщина развернулась, ушла в темноту избы и через минуту выволокла на крыльцо один из своих чемоданов. Откинула ржавые защелки и подняла крышку.

Толпа замерла. По грязной фанере ползали десятки, нет — сотни жирных, полосатых жуков. Они копошились, падали друг на друга, цеплялись лапками за края. Это было не просто богатство — это было неслыханное, кошмарное богатство. Ведро жуков, о которых в тот год молились, как о прорве, пожирающей жизнь.

— Это не жуки, это — сырье, — спокойно сказала она. — Я вывариваю из них отраву. Этой отравой мы опрыскаем поля, и личинки передохнут за день. Мне нужно разрешение, котел и двое помощников. Взамен я хочу жить здесь и получать трудодень. Как все.

Никанор Петрович смотрел на копошащуюся массу, и в его голове щелкали шестеренки. Он видел поля, которые можно спасти. Он видел план, который будет выполнен. Он видел собственную задницу, которую не посадят за саботаж.

— Быть того не может, — прошептал он. — Сжечь их надо всех.

— Не сжечь, а сварить, — поправила женщина. — Иначе они сожрут не только листья, но и нас с вами. Ну так что?

Председатель сглотнул.

— Добро. Колдуй.

Толпа загудела. Но никто не посмел спорить, когда председатель надел кепку и зашагал прочь. Люди расходились медленно, оглядываясь на худую фигуру с чемоданом. А вечером по деревне пополз слух, переходящий из избы в избу вместе с горстью лебеды и крапивы на ужин.

— Сучья кровь в Горелове завелась. Ведьма. Ворожит с нечистью полосатой. Быть беде.

Глава 2. Мальчишка и тени прошлого

Санька сидел на ветхом плетне и сплевывал шелуху от семечек, которых у него не было. Ему было двенадцать. Худой, с острыми коленками, торчащими из драных штанов, с вечно обветренными губами и взглядом волчонка. Отец его, комиссар партизанского отряда, погиб в сорок третьем, подорвавшись на мине во время рейда. Мать умерла год спустя от тифа. С тех пор Санька жил у тетки, но воспитывала его улица.

Вокруг него собралась ватага — верный друг Колька Кривой, прозванный так за шрам над бровью, конопатая Манька и близнецы Витька с Митькой.

— Ведьма, говорю вам, — горячился Колька, размахивая руками. — Я сам видел: у ней в чемодане жуки кишат, как черти в аду. И глаза пустые, как у дохлой рыбы. Сучья кровь, одно слово. Бабка Степанида сказала — она наших мужиков в расход пустит.

— Бабка твоя из ума выжила, — фыркнула Манька, но в глазах ее был страх.

Санька молчал. Он думал. Отец учил его: враг везде. Враг может прикинуться своим, надеть платок и поселиться в заброшенной избе. Враг ждет, когда ты расслабишься. Фронт не кончился. Он просто стал тише.

— Надо проследить, — сказал он наконец, спрыгивая с плетня. — Посмотрим, что она там варит по ночам.

План созрел быстро. Санька был ловким и бесшумным. Днем, когда «сучья кровь» ушла к председателю договариваться о котле, мальчишка скользнул к мельниковой избе. Он знал здесь каждую щель — они часто играли здесь в войну.

Дверь была заперта на висячий замок, но окно в подклете не закрывалось. Санька спустился в сырой полумрак, пропахший плесенью и мышами, и по скрипучей лестнице поднялся в горницу.

Внутри было бедно, но чисто. Чужая успела вымыть пол и застелить стол чистой рядниной. В углу стояли два чемодана. Первый, тот самый, с жуками, Санька брезгливо обошел стороной. Оттуда доносился непрерывный шорох, от которого по спине бежали мурашки.

Второй чемодан стоял в углу, прикрытый дерюгой. Санька присел на корточки и осторожно открыл его.

Жуков там не было. Там лежали вещи. Старое кружевное белье, пожелтевшее от времени. Серебряный портсигар с гравировкой на чужом языке. И толстый кожаный альбом с металлическими уголками.

Санька открыл альбом, и его сердце на миг остановилось.

Фотографии. Много фотографий. На первой — красивая молодая женщина в легком платье смеется, запрокинув голову. Рядом с ней — статный мужчина в форме немецкого офицера. Он улыбается, обнимая ее за плечи.

Санька начал лихорадочно листать дальше. Вот они стоят на фоне кирхи. Вот они пьют вино. А вот…

Руки мальчишки задрожали. Он увидел кирпичную стену, выщербленную пулями, и вывеску, которую он узнал бы из тысячи. Школа. Их школа. Школа, которую немцы сожгли вместе с учительницей Анной Леонидовной, не успевшей уйти в лес. И на фоне этой школы, еще целой, стоит эта женщина в обнимку с офицером. Они смотрят друг на друга, и в их глазах — та самая сытость, то самое довольство, которое бывает только у тех, кто пришел на чужую землю с оружием.

— Гадина… — прошептал Санька, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Перед его глазами встало лицо отца — усталое, в копоти пороха. И лицо учительницы, которая в последний раз крикнула им: «Бегите, дети!»

Он аккуратно вытащил фотографию из альбома, спрятал ее за пазуху, а чемодан закрыл. Выбрался наружу он уже другим человеком. В его душе не осталось сомнений. Он нашел врага.

Глава 3. Сход

— Люди! — звонкий мальчишеский голос разнесся над вечерней улицей. Санька стоял на крыльце сельсовета, высоко подняв над головой фотографию. — Люди, глядите! Полюбуйтесь, кого председатель на порог пустил!

Народ собирался быстро. Голодные, злые люди, которым только дай цель, чтобы выплеснуть свою боль. Клавка прибежала, расталкивая мужиков. Бабка Степанида ковыляла, опираясь на клюку. Тракторист Егор, вернувшийся без ноги, хмуро курил самокрутку.

— Чего шумишь, пацан? — спросил кто-то.

— А то! — Санька потряс фотографией. — Эта, которая жуков разводит, — она же немцам служила! Я у нее в избе был! Своими глазами видел! Вот, глядите!

Фотография пошла по рукам. Крестьянские, натруженные пальцы хватали карточку, разглядывали, передавали дальше. Шепот нарастал, превращался в ропот, в гул.

— И вправду, офицер ихний… — выдохнула Клавка. — А я-то думаю, чего у ней рожа такая белая? Отъелась у них на харчах!

— А школа? Школу нашу видите? — напирал Санька, и слезы текли по его щекам. — Она там стояла, улыбалась! С тем самым, кто жег наших! Она — предательница! Сучья кровь!

— Тащи ведьму! — заорал кто-то истошно.

— К оврагу ее! — подхватила толпа.

Никанор Петрович пытался что-то кричать, размахивал руками, но его оттерли в сторону. Гнев голодных людей страшен, потому что он слеп. Им нужен был виноватый. Не кто-то далекий и абстрактный, а вот он, рядом, живой. Тот, на кого можно выплеснуть всю боль за умерших детей, за сгоревшие избы, за годы страха.

Дверь мельниковой избы вынесли с одного удара. Женщина стояла у печи, где в чугунке уже булькало варево из разваренных жуков. Запах стоял тошнотворно-сладкий. Она обернулась, увидела перекошенные лица, увидела искаженное ненавистью лицо Саньки и все поняла.

— Вы не понимаете… — начала она, но ее схватили за волосы и потащили наружу.

— Слушайте! — кричала она, пока ее волокли по пыльной дороге к оврагу. — Дайте сказать!

Но ее голос тонул в реве. Кто-то ударил ее в спину палкой. Она упала, ее подняли пинками. Санька бежал впереди, размахивая краденым портсигаром, который он прихватил как улику.

— Вяжите веревку! — командовал тракторист Егор, ловко затягивая петлю на старой иве, что росла над оврагом.

Женщине связали руки за спиной. Она уже не кричала, только тяжело дышала. Платок сбился, пепельные волосы рассыпались по плечам. На толпу она смотрела без страха, с какой-то щемящей, недоступной мукой. Ее поставили на табурет. Егор накинул петлю на шею, поправил узел.

— Последнее слово, — сказал он хмуро. — У нас суд скорый, но дадим. Говори, гадина.

Она обвела взглядом лица. Задержалась на Саньке.

— Мальчик, — сказала она тихо, но в наступившей вдруг тишине услышали все. — Тот немец на фото… Он был моим мужем. Его звали Генрих. Его расстреляли свои же. За то, что он вынес из горящего Горелова пятерых детей и отказался стрелять в вашего председателя. А ты, мальчик, нашел только обложку, но не прочитал книгу.

По толпе прошел ропот.

— Врет! — крикнул Санька срывающимся голосом, но в этом крике уже не было прежней уверенности, был только страх, что все рушится.

— Да что вы ее слушаете! — завопила Клавка. — Кончайте эту…

И тут случилось то, чего никто не ждал. С опушки леса, что темнел за оврагом, ударили выстрелы. Резкие, хлесткие, дробью по верхушкам деревьев. Толпа пригнулась. Бабы завизжали.

Из-за деревьев вышли четверо. Они шли молча, в старых гимнастерках без погон, но с орденами. Впереди шагал грузный мужчина с седыми висками и перебитым носом боксера. В руке он держал ППШ, ствол которого еще дымился. Это был Федор Степанович Круглов, легендарный командир партизанской бригады, которого в Горелове знала каждая собака и которого считали погибшим.

— А ну, отставить! — гаркнул он, и толпа расступилась сама собой, как масло под ножом. — Егор, сними петлю, пока я тебе вторую ногу не прострелил!

Бывшие партизаны вошли в круг. Один из них, молодой, молча перерезал веревку на руках женщины, подхватил ее, чтобы не упала.

Федор Степанович обвел тяжелым взглядом притихших людей. Остановился на председателе, который стоял белый как полотно.

— Что ж вы, скоты, делаете? — спросил он звенящим от ярости голосом. — Вас война ничему не научила? Вы кого на иву тянете?

— Так ведь… предательница она, товарищ Круглов! — залепетал Егор, пятясь. — С немцами спала. Санька вон доказательство принес.

Федор Степанович повернулся к Саньке. Мальчишка стоял, низко опустив голову, и сжимал в кулаке портсигар.

— Дай сюда, — протянул руку командир. Санька отдал. Старый партизан покрутил вещицу, открыл ее, достал сложенный вчетверо листок папиросной бумаги, развернул и прочитал вслух, медленно, чтобы слышали все:

— «Справка. Дана Ростовой Анне Сергеевне в том, что в период оккупации с 1941 по 1943 год она являлась агентом особого отдела партизанского соединения Ф. С. Круглова. Позывной «Ива». Выполнила задание по ликвидации карательного штаба. Внедрена в семью немецкого офицера. Муж, обер-лейтенант Ростов, завербован ею, оказывал помощь в передаче разведданных. Расстрелян гестапо 12 мая 1943 года за отказ участия в карательной операции против мирного населения деревни Горелово».

Он замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как шуршат листья старой ивы. Потом Федор Степанович подошел к женщине, которая сидела на земле, опустив голову, и бережно поднял ее.

— Вот так, Анна, — сказал он, и голос его дрогнул. — Прости ты их, дураков. Они забыли, что война — это когда свои стреляют в своих, не разобравшись.

Глава 4. Краюха хлеба

Санька бежал. Он бежал, не разбирая дороги, через овраг, через поле, к дальней кромке леса. В ушах его звенел плач, который издали бабы, осознавшие, что они натворили. Перед глазами стояло спокойное, безжизненное лицо женщины, на чью шею он помогал накинуть петлю.

Он упал в траву и зарыдал. Он плакал по отцу, который не увидит, каким дураком вырос его сын. Он плакал по матери. Он плакал по Генриху, немецкому офицеру, который выносил из огня гореловских детей, и которого он, Санька, ни разу не вспомнил, потому что враг должен быть только плохим. Иначе мир слишком сложен.

Только к ночи, грязный и измученный, он вернулся в деревню. Окна избы мельника светились тусклым светом керосинки. Санька постоял у калитки, собираясь с духом. В руках он держал свой тайник — завернутую в тряпицу краюху ржаного хлеба. Он прятал ее с самой Пасхи, на самый черный день. День, когда уже нечего будет есть. День, когда нечего будет терять.

Этот день настал. Только черным он был не для живота, а для души.

Он толкнул дверь. Она вошла, не запирая. Анна Сергеевна сидела за столом и смотрела на остывший чугунок с ядом. Шея ее была перевязана чистым бинтом — след от веревки остался багровой полосой. Она подняла на Саньку взгляд. В нем не было ни злобы, ни обиды. Только бездонная усталость.

Санька молча положил на стол хлеб.

Она долго смотрела на краюху, на шершавую корку, на мальчишку с заплаканными глазами. Потом взяла хлеб. Разломила его пополам. Треск корки разорвал тишину. Большую половину она протянула Саньке.

— Ешь, — сказала она. — Завтра у нас много работы. Сидеть некогда.

— Я не могу, — прошептал он.

— Сможешь, — она усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то от той красивой женщины со старого фото. — Я сама три года не могла. А потом поняла: когда в тебе держится жизнь, надо что-то делать. Хотя бы яд из жуков варить.

Санька взял хлеб. В горле стоял ком, жевать было больно, но он жевал.

А наутро, когда солнце еще только встало над залитым туманом полем, две фигуры появились на краю колхозного клина. Высокая женщина в сером платке и худой подросток с деревянным коробом за спиной. В коробе лежали стеклянные банки с мутной зеленоватой жидкостью. А впереди, на поле, черной метелью кружили тысячи колорадских жуков, пожирающих надежду.

Анна Сергеевна развела отраву в ведре с водой, окунула туда березовый веник и показала, как обрызгивать кусты.

— Главное — не бойся, — сказала она. — Это смерть для жука, не для человека.

Санька, закусив губу, повторял за ней движения. Веник взлетал, с него срывались капли, и там, где они падали на листья, жуки начинали суетиться, а потом медленно сползали вниз, уже дохлые.

Они работали молча. От поля до оврага, от оврага до реки. Пот заливал глаза. Ныла спина. Но Санька упрямо шел вперед. Впервые за долгое время он чувствовал не пустоту, а странное, спокойное тепло. Словно он делал то, что должен был делать всегда. Не разрушать, а спасать.

— Анна Сергеевна, — сказал он, когда они присели передохнуть на меже. — А зачем вы сюда приехали? У вас же справка, вас бы в город взяли, может, даже орден дали бы.

Она сорвала травинку, повертела в пальцах.

— Я приехала умирать, Саня, — сказала она просто. — Война кончилась, а я — нет. Муж погиб, ребенка я потеряла в лагере. В городе, у людей, все как-то налаживается, а мне места нет. Думала, приеду туда, где все пеплом, и лягу. А потом увидела это поле. И вдруг так обидно стало. Столько смертей, а тут жук. Глупая, бессмысленная смерть. И старый агроном в лагере, немец, знаешь, такой смешной, в очках на веревочке, перед тем как умереть, шепнул мне рецепт на ухо. «Фрау Анна, — сказал, — это мой грех и мое прощение. Мы принесли на вашу землю войну, а теперь жук сжирает остальное. Спасите хоть картошку». Я запомнила.

Она замолчала, глядя вдаль. Санька проследил за ее взглядом и увидел: на поле, где они прошли, картофельная ботва уже не казалась серой и жалкой. Она зеленела. Жизнь возвращалась.

Глава 5. Поминовение

Осень в тот год выдалась сухой и ясной. Сентябрь раскрасил леса в золото и багрянец, и Горелово, впервые за много лет, наполнилось не похоронными причитаниями, а гомоном. На поле вышли все: от глубоких стариков до малых ребятишек. Копали картошку.

Такого урожая не помнил никто. Крупная, чистая, без единой червоточины, картошка лезла из земли, и бабы плакали навзрыд, перебирая тяжелые клубни. Плакали от радости. Это был не просто урожай. Это был пропуск в жизнь. Зимой никто не умрет. Дети будут есть.

Со всего района приезжали уполномоченные, фотокорреспонденты из области, щелкали затворами, записывали в блокнотики цифры. Никанор Петрович ходил именинником, врал про передовые методы агротехники и сам почти верил в это. Но деревенские-то знали правду.

Они знали, кто каждое утро до рассвета обходил поля с ведром, проверяя, не появился ли проклятый жук снова. Кто раздавал банки с отравой в соседние села, забыв про обиду. Кто научил Саньку и других мальчишек не воровать, а работать.

Санька в тот день нес корзину, тяжеленную, с горкой. Он шел от поля к деревне, и солнце светило ему в затылок. У околицы его встретила бабка Степанида. Старуха поклонилась ему в пояс.

— Прости, Санюшка, — сказала она. — Бес попутал. Мы ж думали — ведьма. А она святая.

— Она не святая, — тихо ответил Санька. — Она просто человек.

Вечером, после того как последний клубень был спущен в погреб, деревня собралась на поляне у старой ивы. Той самой, на которой еще болтался забытый обрывок веревки. Развели костер. Пекли в углях первую молодую картошку. Анна Сергеевна сидела на бревне, укутавшись в телогрейку, и молча смотрела на огонь. Ее худое лицо в отсветах пламени казалось высеченным из светлого камня.

Подошел Санька. Сел рядом. Достал ту самую фотографию, измятую, но уже аккуратно подклеенную по сгибам.

— Я нашел портсигар, — сказал он. — И справку. Возьмите. Это ваше.

Она бережно взяла снимок. Вгляделась в лицо человека, которого любила. Провела пальцем по краю.

— Знаешь, Саня, — сказала она, и голос ее дрогнул впервые за все время, — когда я просыпаюсь, мне кажется, что он рядом. Иногда я ненавижу эту землю. А иногда люблю так, что дышать больно. Наверное, это и есть жизнь.

Санька кивнул. Он понял. Он понял, что ненависть и любовь ходят где-то рядом, и граница между ними тоньше лезвия. Что врага можно выдумать, а друга — потерять из-за клочка бумаги. Что война не кончается, когда взрывы сменяются тишиной. Она идет в душах. И побеждает в ней тот, кто умеет вовремя снять петлю.

— Завтра с утра опять пойдем поля смотреть? — спросил он.

— Пойдем, — сказала она. — Нам еще озимые проверять. И в Белозерово надо отнести банку, говорят, у них тоже жук появился.

— Я сам отнесу, — твердо сказал Санька. — Вы только скажите куда.

Анна Сергеевна повернулась к нему, и в ее глазах, которые все считали пустыми, блеснула искра. Она положила ему руку на плечо.

— Ты уже знаешь куда, — сказала она. — Ты теперь знаешь.

И Санька впервые за долгое, голодное и страшное время улыбнулся. Потому что он и правда знал.

К костру подходили люди. Клавка принесла горшок топленого молока, стыдливо пряча глаза. Егор, гремя протезом, положил перед Анной Сергеевной шапку спелых поздних яблок — неслыханное лакомство. Федор Степанович, ночевавший в деревне, затянул старую партизанскую песню, а затем вдруг оборвал сам себя и, повернувшись к женщине, громко, чтобы слышали все, сказал:

— Анечка, ты на меня зла не держи. Не уберегли мы тебя тогда. И сейчас чуть не проворонили. Дай слово, что останешься. Горелово — теперь твой дом. И мы — твоя семья. Какие ни есть.

Толпа притихла, ожидая ответа. Анна Сергеевна обвела взглядом лица, выхваченные огнем. Лица, которые еще вчера были искажены ненавистью, а теперь смотрели с надеждой и покаянием. Она увидела Саньку, который стоял, по-хозяйски опершись на лопату, и по-прежнему сжимал в руке пустой портсигар — как напоминание.

— Хорошо, — сказала она просто. — Я останусь.

И в этот момент над Гореловом, над полями, над оврагом, над старой ивой взошла полная луна. И картофельные поля заблестели под ней, как серебряные. Как будто сама земля наконец-то простила людей, приняв их покаяние и труд.

А Санька подумал: «Завтра я попрошу Анну Сергеевну научить меня немецкому. Чтобы прочитать, что выбито на портсигаре. И чтобы никто больше не смог меня обмануть пустыми словами. Потому что война — она, оказывается, не за землю. Она — за души. И бой за нас самих только начинается».