В 1985-м oдинoкoй пeнcиoнepкe выпaл в лoтepeю мeшoк муки, и oнa peшилa нaпeчь пиpoгoв нa вcю дepeвню и чтo из этoгo cлучилocь

В 1985-м oдинoкoй пeнcиoнepкe выпaл в лoтepeю мeшoк муки, и oнa peшилa нaпeчь пиpoгoв нa вcю дepeвню и чтo из этoгo cлучилocь

Июнь 1985 года выдался в Малых Росинках звонким и щедрым на солнце. Тополиный пух летел над пыльной главной улицей, забиваясь в щели палисадников и щекоча носы деревенским псам, разморённым жарой. В правлении колхоза «Светлый путь» было душно, пахло сургучом и крепким табаком, а председатель Илья Григорьевич, мужчина грузный и страдающий одышкой, в десятый раз перечитывал положение о районной потребительской лотерее.

— Ну и кому этот «счастливый билет» выпал? — сам себя спросил он, протирая запотевшие очки. — Сто двадцать серия, номер шесть дробь четыре. Эй, Верочка! — крикнул он в приёмную. — Чей номерок-то?

Верочка, юная секретарша с химической завивкой, впорхнула, цокая босоножками.

— Илья Григорьич, так это ж бабы Вали Ковальчук! Ну, пенсионерки нашей. Которая в столовой до пенсии главным поваром была.

Председатель крякнул. Бабу Валю он знал хорошо. Женщина она была строгая, одинокая, но с такой закалкой, что могла одним взглядом утихомирить пьяного тракториста, а половником управлялась не хуже, чем иной милиционер жезлом.

— Ну, Валентина Степановна, стало быть… — протянул он. — И приз-то какой отвалили — мешок муки! Высший сорт! Да там кило, наверное, пятьдесят, не меньше. И дрожжи, и сахар ванильный, импортный почти. Чехия, что ли. Надо бы ей сообщить. А, и правда — пусть деда Петра кликнут, у него мотоцикл с коляской. Один такой мешок разве бабулька дотащит?

Весть о том, что баба Валя выиграла целое состояние, разлетелась быстрее, чем дым от летней грозы. Сарафанное радио в Малых Росинках работало безотказно. И пока дед Петя по прозвищу «Коптилка» (за вечную трубочку в зубах) заводил свой видавший виды «Днепр» с помятым боком коляски, у калитки Вали уже собрался небольшой консилиум.

— Валюш, да ты хоть понимаешь, скока это теста выйдет? — ахала баба Нюра, заглядывая во двор, где на брезенте гордо возвышался пузатый, туго набитый мешок, перевязанный бечевой. — Ты ж одна. Зачем тебе столько? Скиснет ведь мука-то, жара!

Валя, высокая, сухощавая, но с удивительно быстрыми руками, стояла подбоченившись. На ней был чистый ситцевый платок в горошек, из-под которого выбивались седые кудри. Глаза, зелёные, как молодой крыжовник, хитро щурились.

— Скиснет, говоришь? — губы Вали тронула улыбка. — Нюра, я сорок лет у печи. У меня опара «убегает», только когда я ей разрешу. А знаете что, люди добрые?

Она обвела взглядом собравшихся соседей: вот дядя Петя, гордый своей миссией, вытирает ветошью руки; вот Лёшка-почтальон, вечно голодный студент на каникулах; вот сестры-близняшки Маша и Глаша, которым по восемь лет и у которых шило в одном месте.

— Я, — Валя сделала театральную паузу, — напеку пирогов. Да не просто пирогов, а целую гору. На всех! Но уговор такой, деревенский: мука и печка — мои, а вот начинку — несите сами. Кто с чем придет, того пирожком и одарю. Идет?

Толпа взорвалась радостным гомоном. Лёшка-почтальон, кажется, проглотил язык, представив масштаб пиршества. А дядя Петя, крякнув в седые усы, громко резюмировал:

— Ну, деревня, держись! Завтра, чую, у нас тут Куликовская битва, только с яблоками и капустой.

Глава вторая, в которой утро начинается с аромата, а очередь растёт до небес

На следующее утро баба Валя проснулась затемно, как привыкла за долгие годы работы в колхозной столовой — там к шести утра уже надо было ставить котлы. Но сегодня будильником ей послужил не петух Гришка, а осторожный, но настойчивый стук в калитку.

Накинув на плечи пуховый платок, Валя вышла на крыльцо. У калитки, переминаясь с ноги на ногу и держа в руках пузатый чугунок, стояла Груша-почтальонша, которую в деревне звали «Груша Радио» за любовь к новостям.

— Валь, ты это… не спишь уже? — зашептала она. — Я тушёной капустки принесла. Всю ночь тушила, с лучком, с морковочкой. Думаю, пирожки с капустой — дело святое. И яичек десяток добавила, вон, в лукошке. Для сдобы.

Валя только усмехнулась, запахивая платок.

— Ну, заходи, коль пришла. Давай чугунок. Ох, Груня, знатная капуста, сладкая, наверное? Сейчас опару ставить буду.

Не успела она пристроить чугунок в прохладные сени, как у калитки уже стоял пацан лет десяти, Гришка-Карась, с мятой жестяной банкой.

— Баб Валь, я черники насобирал! У оврага целая поляна. Вы же сделаете с черникой? Сладкие, чтобы песок сахарный скрипел на зубах?

— Будет тебе и черника, и сахар, — засмеялась Валя, принимая дар. — Беги, кликни там деда Петра, пусть столы волокёт из клуба. Не на земле же нам яства раскладывать.

К восьми утра движение у дома Вали напоминало растревоженный муравейник. Мужчины во главе с дядей Петей сгружали с подводы длинные дощатые столы и тяжелые лавки, расставляя их в палисаднике под старыми вишнями. Запахло разогретой на солнце травой и деревом.

Сама же Валя колдовала в доме. Огромная эмалированная кастрюля, в которой когда-то варили кисель на всю бригаду, была вымыта до блеска. Валя священнодействовала. В теплую воду полетели палочки дрожжей, ложечка сахара, чтобы «разбудить зверя», как она говорила. Спустя десять минут по кухне поплыл кисловатый, живой дух брожения. Дрожжи запенились высокой шапкой.

— Ну, милые, — прошептала Валя, обращаясь к опаре, — не подведите.

Муку она просеивала медленно, с чувством, толком, расстановкой. Белая пыльца оседала на рушнике, на столе, превращая кухню в сказочный заснеженный терем. Яйца Груши-почтальонши ушли в сдобу, растопленное сливочное масло (своё, из погреба, бережённое для особого случая) она вливала тонкой струйкой. Тесто получилось эластичным, шелковым. Валя месила его сильными руками, приговаривая:

— Чтобы стояло, не опадало, в печи дышало, румяным стало.

Когда тесто отправилось «выгуливаться» под чистое льняное полотенце, Валя распахнула окна. И тут деревня ахнула. Аромат сдобного, ванильного, живого теста вырвался на волю и смешался с запахом цветущей сирени и лугового мёда. Этот запах был настолько густым и сладким, что, казалось, его можно резать ножом и мазать на хлеб.

— Мам, а что это так вкусно пахнет? — спросила пятилетняя Любочка у своей матери, проходя мимо дома.

— Это, дочка, запах праздника, — ответила та, сглатывая слюну. — Видать, баба Валя волшебство затеяла.

Глава третья, в которой столы ломятся, а гармонь плачет от счастья

К вечеру первого дня палисадник Вали было не узнать. Старые, скрипучие столы покрыли цветастыми клеёнками и льняными полотенцами. Посередине, начищенный песком до золотого сияния, возвышался самовар дяди Пети — на углях, пузатый и важный. Он пыхтел и урчал, выбрасывая в небо струйку душистого дыма.

А пирогов было — море. Валя, раскрасневшаяся, но бесконечно довольная, выносила их партиями на большом плетёном подносе. Зрители ахали. Каких только форм тут не было! Маленькие круглые капустники с золотистой корочкой; лодочки с картошкой и укропом; закрытые кулебяки с луком и яйцом; а уж сладкие расстегаи с черникой и яблоком, посыпанные крупным сахаром, вызвали у детворы бурю эмоций.

Первым, по праву, за стол усадили дядю Петю.

— Ну, Валюша, с тебя начинаем, тобой и заканчиваем! — хохотнул он, подхватывая с подноса самый румяный пирожок с капустой. Откусил, зажмурился… и промычал что-то нечленораздельное.

— Что, язык проглотил, Коптилка? — засмеялась Груша.

— Эт-то… — дядя Петя прожевал, по щеке скатилась слеза то ли от счастья, то ли от пара. — Это, бабоньки, как в детстве. Моя маманя такие же пекла. Настоящие.

Пироги расхватывали, как горячие семечки. Лёшка-почтальон съел четыре с яблоком, за что тут же получил прозвище «Бочонок». Близняшки Маша и Глаша устроили битву — чья ватрушка вкуснее, и пришли к выводу, что обе одинаково хороши.

Но главное началось, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в пастельные тона. Запах печёного теста и ванили смешался с вечерней прохладой, а самовар запел свою умиротворяющую песню. Вдруг, сквозь гул голосов, прорвался протяжный, берущий за душу звук гармони.

Это Лёнька, механизатор, парень с вьющимся чубом и цыганскими глазами, пришёл со своей старенькой тульской гармонью. Он никого не предупреждал, просто присел на край лавки, растянул меха и заиграл «Ой, мороз, мороз».

И деревня поплыла. Взрослые, забыв про усталость и домашние хлопоты, подтянулись к столам. Сначала робко, потом всё громче и слаженней зазвучали голоса. И вот уже Груша-почтальонша, прикрыв глаза, высоким чистым сопрано выводит: «Не морозь меня, моего коня…». А дядя Петя, отложив трубочку, гудит басом, поддерживая мелодию.

Валя, присев на ступеньку крыльца, смотрела на это действо и чувствовала, как что-то тяжёлое, сковывающее сердце долгие годы одиночества, вдруг отпускает. С тех пор как Степан, её муж, ушёл на фронт и не вернулся, большим праздникам в её жизни места не было. А тут…

— Валентина Степановна, — раздался рядом звонкий голосок. Это близняшка Маша дёргала её за фартук. — А научите нас печь? Мы тоже хотим уметь колдовать с тестом.

— И научить? — Валя улыбнулась, и в её зелёных глазах заплясали лукавые искорки. — А что ж! Завтра с утра и начнём. Мешок-то ещё вон какой полный. Одной мне до зимы не справиться. Кто хочет — милости прошу! Мука есть, руки есть — наука нехитрая, было бы желание.

Слова эти услышали не только девчонки. Они разлетелись по рядам, как тот самый тополиный пух.

— Баба Валя курсы открывает! — зашумели в толпе. — Завтра идём стряпать всем миром!

И это было только начало.

Глава четвёртая, в которой кухня становится сердцем деревни

На второй день утро началось не с калитки, а с кухни. Если вчера очередь выстраивалась на улице за пирожком, то сегодня она выстроилась за фартуком. Валя и предположить не могла, что её маленький домик вместит столько народу.

— Так, девоньки, — командовала она, ловко повязывая передник на Грушу, — ты, Груня, будешь по яблочной части. Начинка чтобы не сырая была! Сперва на сковороде припусти с сахарком и корицей. Корицу я с прошлого года берегла, как знала.

— А я что буду делать? — растерянно спросила тётя Нина, заведующая клубом, женщина интеллигентная, но от быта далёкая.

— А ты, Ниночка, будешь муку просеивать. Дважды! — Валя вручила ей огромное сито. — Чтобы тесто воздушным было, а не как замазка для окон.

Кухня гудела, как улей. Женщины заняли весь стол, всю веранду. Кто-то рубил зелень, кто-то мял творог с изюмом, кто-то взбивал яйца для штрейзельной крошки. Ароматы стояли невероятные: тут тебе и зеленый лук с грядки, и тушёная визига, которую дядя Петя принёс из своих стратегических запасов, и яблочное повидло, томящееся на малом огне. Детвора под руководством Лёшки-почтальона лепила из обрезков теста смешных зверушек. Маша и Глаша, высунув языки от усердия, старательно выводили косички на каравае.

— А ты тесто-то чувствуй, — Валя неслышно подошла к одной из молодых женщин, у которой никак не выходил замес. — Оно живое. Ему тепло нужно и ласка. Ты его мни, да не терзай. Вот так, с душой.

Она мягко положила свои руки поверх рук ученицы, показывая нужное движение.

— Ой, баб Валь, и правда! Оно само к рукам тянется, — удивилась молодуха.

К вечеру второго дня в палисаднике расставили дополнительные лавки. Гармонист Лёнька теперь приходил уже по обязанности, как на работу. Но играл не «по заказу», а то, что просила душа. И «Беловежскую пущу», и «Оренбургский пуховый платок», и даже что-то совсем озорное, под что ноги сами шли в пляс.

В этот раз чаёвничали долго, засиделись до первых звёзд. Разговоры потекли рекой. Оказалось, что у дяди Пети и тёти Нины воевали отцы в одном полку, но под разными фамилиями, а узнали они об этом только сейчас, за кружкой чая с капустной кулебякой. Оказалось, что у Груши Радио удивительный талант имитировать голоса птиц. Она свистнула иволгой так точно, что с ближней берёзы отозвалась настоящая.

— Ну что, Валюш, — спросил дядя Петя, попыхивая трубочкой, — муки-то ещё на неделю хватит?

— На неделю? — Валя звонко рассмеялась. — Дорогой ты мой, с такой оравой помощников мешок тает, как снег в апреле! Дня на четыре от силы.

— Эх, жалко, — вздохнул кто-то в темноте. — Хорошее дело затеяли.

— Не жалко, — строго сказала Валя. — Мешок пустеет — душа полнеет. Вы, главное, рецепты запоминайте. Я вам их раздаю не для того, чтобы они в блокнотиках пылились.

И она, как заправский лектор, начала диктовать:

— Значит, так, записывайте! На килограмм муки — пол-литра молока тёплого, дрожжей живых тридцать грамм, сахару три столовые ложки… А секрет сдобы — ни в коем случае не жалеть масла, но добавлять его в самом конце замеса…

В тихом летнем сумраке, под треск ночных кузнечиков, десятки женских голов склонились над листочками, записывая драгоценные слова Вали, которые хранили тепло печи и полувековой опыт.

Глава пятая, в которой мешок заканчивается, а праздник остаётся навсегда

Следующие дни слились в один непрерывный, сияющий тёплыми красками хоровод. Деревню было не узнать. Раньше жители Малых Росинок жили каждый за своим забором. Здоровались на улице, сплетничали в очереди за хлебом, но так, чтобы всем вместе — такого не было со дня пуска первой колхозной мельницы.

Теперь же, просыпаясь по утрам, каждый невольно смотрел в сторону дома Вали. Не вьётся ли дымок из трубы? Не началась ли уже стряпня?

На пятый день Валя осмотрела закрома. Муки оставалось ровно на один большой, значительный пирог.

— Всё, родные мои, — объявила она с крыльца, и по толпе пробежал разочарованный вздох. — Завтра — финал. Испеку пирог с яйцом и зеленью. Но не простой, а длиною во весь стол. И порежем мы его не во дворе, а на площади, у клуба, чтобы каждому досталось.

Весть о последнем, «прощальном» пироге вызвала ажиотаж. Утром седьмого дня на небольшой площади перед клубом собралась, кажется, вся деревня от мала до велика. Приковыляла даже столетняя баба Клава, которая обычно сидела на завалинке и смотрела на мир сквозь пелену времени. Сегодня её привели под руки, усадили в принесённое кресло.

Валя вышла из дома торжественно, неся перед собой на деревянной лопате огромного, как кит, пирога. Тесто переливалось золотом, корочка была тонкой, хрустящей, а по всей длине шли затейливые узоры из колосьев и цветов, которые вылепили вчера близняшки.

— Ну, жители Малых Росинок, — голос Вали чуть дрогнул. — Вот и всё. Мешок честно отдал всё до последней пылинки. Неделя пролетела, как сон. Я хочу, чтобы этот пирог стал не просто едой. Пусть он будет символом. Символом того, что когда мы вместе — никакая беда не страшна. Что каждая крошка, разделённая с соседом, слаще сахара. Ешьте на здоровье!

Дядя Петя взял в руки огромный кухонный нож. Тётя Нина, как заведующая клубом и официальное лицо, встала рядом. Под торжественный туш, который Лёнька сымпровизировал на гармони (смесь марша и гопака), первый кусок был торжественно отрезан.

Пирог оказался необыкновенным. Начинка из рубленых яиц, смешанных с первым зелёным луком, укропом и петрушкой, была нежной и сочной, а тесто таяло во рту. Люди ели и молчали, только улыбались да изредка переглядывались, словно спрашивая: «Ты чувствуешь этот вкус? Это же вкус нашего детства».

Когда от пирога осталась последняя четверть, председатель Илья Григорьевич вдруг поднял руку, призывая к тишине.

— Товарищи! — начал он, но осёкся и махнул рукой. — Какие мы товарищи — мы семья. Так вот, я предлагаю. Этот кусок мы не съедим. Мы его, как говорят в сказках, «на счастье» оставим. Пусть хранится в нашем клубе, в красном уголке. И каждый, кто зайдёт в клуб, будет знать: наш фундамент — из муки и добрососедства. А Валентине Степановне — объявить благодарность и присвоить неофициальное, но самое почётное звание «Душа деревни»!

Площадь взорвалась аплодисментами и криками «Ура!». Валя, не привыкшая к такому вниманию, спрятала лицо в передник, но плечи её вздрагивали от счастливых слёз.

— Да ладно вам, — бормотала она, — чего уж… Я ж просто пирогов испекла.

— Не просто, мать, — дядя Петя обнял её за плечи. — Ты нам напомнила, как пахнет счастье.

Когда веселье немного утихло, и люди стали расходиться, унося с собой не только тепло в животе, но и теплоту в сердце, дядя Петя подмигнул председателю:

— Слышь, Григорьич, может, ещё одну лотерею устроим? С мукой?

Председатель рассмеялся так громко, что с ближней берёзы сорвалась стая грачей.

— А зачем, Петро? Ты погляди! — он обвёл рукой деревенскую улицу. Раньше чужие люди, теперь они шли кучками, взявшись под руки, зазывая друг друга на чай. — У нас теперь каждый день своя лотерея. Каждое утро решаем — кому сегодня пироги нести.

И он был прав. С того самого дня в Малых Росинках появилась новая традиция. По пятницам, в складчину, на площади накрывали «Валин стол». Люди несли кто варенье, кто мед, кто свежий творог. А баба Валя, сама того не ожидая, стала главным человеком деревни, к которому шли за советом, за утешением или просто так — посидеть на крыльце, послушать рассказы о жизни и вдохнуть запах свежей выпечки, который навсегда пропитал стены её маленького домика с геранью на окнах. И каждый раз, открывая новую пачку ванильного сахара, она улыбалась, вспоминая тот самый мешок, который упал не с неба, а с грузовика потребкооперации, и подарил всем им тонну счастья.