В 1975 гoду в пиoнepлaгepe «Чaйкa» пpoпaл зoлoтoй кулoн, и вce улики бeзжaлocтнo укaзaли нa caмoгo нeзaмeтнoгo пapня в oтpядe. Тpoe мaльчишeк peшили дoкaзaть eгo нeвинoвнocть и нoчью

В 1975 гoду в пиoнepлaгepe «Чaйкa» пpoпaл зoлoтoй кулoн, и вce улики бeзжaлocтнo укaзaли нa caмoгo нeзaмeтнoгo пapня в oтpядe. Тpoe мaльчишeк peшили дoкaзaть eгo нeвинoвнocть и нoчью

Автобус, надсадно воя мотором, вползал в распахнутые кованые ворота, на которых ещё угадывались остатки позолоты и вензель с княжеской короной, грубо перечёркнутый свежей надписью «Добро пожаловать!» белилами. За воротами, как внезапное видение из учебника истории, распахнулось пространство: старинная барская усадьба, белокаменная, с облупившимися колоннами, с заколоченным парадным крыльцом, вокруг которого буйно разрослась сирень. За домом — тёмная стена елового леса, слева блестела лента реки, а справа, на пригорке, виднелась маленькая, крытая почерневшей дранкой часовенка без креста.

Тридцать три пионера из 6-го «Б» заводской школы номер двенадцать прильнули к окнам. Автобус тряхнуло на ухабе, и на пол с грохотом посыпались барабаны.

— Не сломайте инструмент, артисты! — гаркнул физрук Дмитрий Сергеевич, здоровенный детина с красным лицом и золотой фиксой, сверкнувшей на солнце. Он сидел впереди, рядом с начальником лагеря Петром Игнатьевичем, сухоньким человечком в очках-велосипедах, который всю дорогу молча курил папиросу за папиросой, стряхивая пепел в стеклянную банку.

Толька Крылов, горнист отряда, сидел на заднем сиденье, прижимая к груди медный горн с помятым раструбом и линялым пионерским вымпелом. Горн достался ему по наследству от старшего брата, и Толька берёг его пуще глаза. Рядом ёрзал Витька Сомов — тощий, конопатый, вечно голодный, с рогаткой в заднем кармане и блокнотом, куда он записывал «данные наблюдений». Ещё дальше, через проход, сидел Санька Воробьёв по прозвищу Кефир — круглолицый крепыш с вечно смеющимися глазами, у ног которого стоял фанерный чемодан с надписью «Реквизит». В чемодане, как знали только свои, хранились не сценические костюмы, а три духовых ружья, собранных Санькиным отцом в заводском тире, и коробка с алюминиевыми пульками.

А в самом углу, у окна, прижав к груди потрёпанный томик Джека Лондона, сидел Костик Горелов. Самый тихий мальчик в классе. Тот, кого никогда не выбирали в звеньевые, кого не звали играть в казаки-разбойники и кому на физкультуре всегда доставался последний мяч. У него были тонкие, прозрачные пальцы, вечно испачканные чернилами, и глаза, смотревшие на мир с какой-то обречённой кротостью, словно он заранее знал, что ничего хорошего от этого мира ждать не приходится. Жил Костик вдвоём с матерью, работавшей уборщицей на том же заводе, и в пионерлагерь попал только потому, что профком выделил «социальную путёвку».

— Эй, Горелыч, не дрейфь! — Санька перегнулся через проход и хлопнул Костика по плечу так, что книжка подпрыгнула. — Тут, говорят, подземные ходы есть! Князь-то, хозяин усадьбы, ещё при царице Екатерине бунтовал, тоннели рыл до самой реки. Клад искать будем!

Костик слабо улыбнулся. Улыбка у него была какая-то беззащитная.

— Лучше б библиотеку нашли, — тихо сказал он. — Здесь, говорят, княжеское собрание было. Двенадцать тысяч томов.

— Библиотеку! — фыркнул Витька, деловито протирая стёкла рогатки куском замши. — Ты б ещё ботанический сад предложил. Мы, Горелыч, за сокровищами прибыли. Тут, говорят, в часовне иконы были — староверческие, оклады серебряные с каменьями. Их перед революцией спрятали где-то. Понял, нет?

Автобус остановился у бывшей конюшни, переделанной под спальный корпус. Над входом висел кумачовый транспарант с белыми буквами: «Пионерлагерь «Чайка» приветствует юных ленинцев!» Буквы, правда, кое-где облупились, и вместо «Чайка» получалось «Чай а», что Витька тут же переиначил в «Чаю бы».

Из автобуса высыпали гурьбой. Пахло мокрой травой, рекой и чем-то сладким — может быть, зацветающей липой, а может, старыми яблоками из княжеского сада, одичавшего и заросшего крапивой. Солнце клонилось к вечеру, и длинные тени от елей ложились на гравийную дорожку, как чёрные пальцы.

У входа в корпус стояла она — Марина Ивановна, старшая вожатая. Высокая, статная, с короной русых волос, уложенных в замысловатую причёску, в отутюженной пионерской форме с синим галстуком, повязанным каким-то особенно небрежным, почти кокетливым узлом. На шее у неё, привлекая взгляд, поблёскивал золотой кулон — овальный медальон с тёмно-красным камнем посередине, окружённым мелкими бриллиантовыми крошками. Вещь явно старинная, музейного вида.

— Отряд, равняйсь! — скомандовала она звонким, хорошо поставленным голосом, в котором, однако, Тольке почудилось что-то ненастоящее, фарфоровое. — Смирно! Я — ваша старшая вожатая Марина Ивановна. Лагерь «Чайка» существует первый год, территория только обустраивается, поэтому прошу соблюдать дисциплину и не соваться куда не следует. Особенно это касается часовни и подвалов усадьбы. Там ветхие перекрытия. Опасно для жизни. Понятно?

— Понятно! — хором ответили пионеры, но в глазах у Саньки и Витьки уже заплясали бесенята.

— Горнист, ко мне! — Марина Ивановна поманила пальцем, и Толька, поправив горн на ремне, подошёл. Она посмотрела на него сверху вниз — зелёные глаза с золотистыми крапинками, оценивающий взгляд. — Ты, значит, на горне играешь? Как зовут?

— Анатолий Крылов.

— Значит, Толька? — она усмехнулась уголком рта. — Завтра побудка в семь тридцать. Чтобы горн пел как соловей. А пока — всем разойтись по палатам, распаковать вещи и готовиться к ужину. Отбой в десять ноль-ноль.

Толька кивнул. От Марины Ивановны пахло дорогими духами — слишком дорогими для пионервожатой заводского лагеря. И ещё она всё время поправляла кулон, машинально, привычным жестом, словно проверяя, на месте ли он.

Глава 2. Ночная беседка

Корпус, переделанный из конюшни, сохранил толстые каменные стены и высокие потолки со следами былой роскоши — лепниной, осыпавшейся в углах, и остатками фресок, забелённых извёсткой. Палаты размещались в бывших стойлах, что служило неиссякаемым источником шуток: Санька немедленно заявил, что спит в деннике вороного жеребца графа Орлова, и всю ночь будет ржать во сне.

Ужин прошёл в деревянной столовой, наскоро сколоченной на месте бывшей оранжереи. Гречневая каша с мясной подливой, компот из сухофруктов и по куску серого хлеба. Витька, известный способностью есть что угодно в любых количествах, умял три порции и попытался выпросить четвёртую, но повариха тётя Нюра, дородная женщина с руками борца, пригрозила ему половником.

После ужина — линейка, подъём флага, пионерские речёвки. Толька играл на горне, и звук, медный и чистый, разносился над усадьбой, залетал в тёмные окна брошенного дома, отражался от стен часовни и таял над рекой. Странное было чувство — словно горн разбудил что-то дремавшее в этой старой усадьбе. Что-то, чему лучше было бы спать дальше.

В десять прозвучал отбой. В палатах погасили свет, но уснуть в первую ночь не мог никто. Мальчишки шептались, перебрасывались подушками, рассказывали страшные истории про князя-колдуна, про замурованных в подвалах крестьян, про Белую Даму, которая якобы бродит по галереям в полнолуние.

Толька лежал на своей койке у окна, смотрел в потолок и думал о Марине Ивановне. Что-то в ней было неправильное. Слишком ухоженная для вожатой. Слишком дорогой кулон. Слишком нервный взгляд.

Часы на стене показывали половину первого, когда он понял, что не уснёт. Осторожно, чтобы не скрипеть, Толька выбрался из-под одеяла, сунул ноги в кеды и накинул штормовку. Горн он взял с собой — по привычке, как талисман.

Дверь корпуса была не заперта. Луна висела высоко, серебря старые камни усадьбы и превращая всё вокруг в декорацию к приключенческому фильму. Толька постоял, вдыхая ночной воздух, и тут увидел свет в беседке.

Беседка стояла на краю парка, увитая плющом, с покосившимися колоннами и остатками мозаичного пола. Внутри горел фонарь — не электрический, а керосиновый, с жёлтым, живым пламенем. И в этом свете Толька увидел Марину Ивановну. Она была не одна.

Рядом с ней стоял мужчина — высокий, в тёмном плаще, с короткой стрижкой и тонкими, словно нарисованными тушью, усиками. Лицо у него было бледное, лощёное, нездешнее. Он держал Марину Ивановну за плечи и что-то говорил ей тихо, настойчиво, почти не разжимая губ. Она отвечала резко, мотая головой, но мужчина взял её за подбородок, повернул к себе лицом и поцеловал.

Толька замер. Сердце забилось где-то в горле. Он присел за куст шиповника и затаил дыхание.

Поцелуй длился недолго. Марина Ивановна отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони и сказала что-то отрывисто. Мужчина усмехнулся и показал рукой на фанерный ящик, стоявший у скамейки. Потом Марина Ивановна достала из-под плаща небольшой, туго набитый свёрток и передала ему. Мужчина взвесил свёрток на ладони, кивнул, сунул его за пазуху и растворился в тенях парка так быстро, словно его и не было.

Марина Ивановна постояла ещё минуту, глядя ему вслед, потом погасила фонарь и быстрым шагом пошла к дому начальника лагеря — маленькому флигелю рядом с часовней.

Толька сидел за кустом, пока не перестали дрожать колени. Потом, так же бесшумно, вернулся в корпус, забрался под одеяло и пролежал до самого утра, глядя в потолок и прокручивая в голове увиденное.

Кто этот человек? Что в свёртке? И почему Марина Ивановна встречается с ним тайком, в час ночи?

Глава 3. Пропажа

Наутро грянул гром — не из туч, а из уст самой Марины Ивановны.

На линейке, когда отряд построился для утренней зарядки, вожатая вышла вперёд, бледная, с красными, словно от бессонницы, глазами и подняла руку, призывая к тишине.

— Товарищи пионеры! — голос её звенел от сдерживаемого гнева. — У меня пропала ценная вещь. Золотой кулон. Фамильная ценность. Он был на мне вчера вечером. Сегодня утром я его не обнаружила.

По шеренгам пробежал взволнованный шёпот.

— Это не просто украшение, — продолжала Марина Ивановна, и в голосе её появились трагические нотки. — Этот кулон принадлежал моей прабабушке. Он пережил войну, эвакуацию, голод. И вот теперь, в советском пионерском лагере, его украли!

Пётр Игнатьевич, стоявший рядом, растерянно поправил очки и зачем-то закурил прямо на построении — дело неслыханное.

— Марина Ивановна, может, вы его где-то обронили? — робко предположил он.

— Я его не обронила! — отрезала она. — Я помню точно — перед сном положила на тумбочку в своей комнате. А утром его нет. Кто-то входил. Кто-то взял.

Толька почувствовал, как у него холодеют пальцы. Вчера ночью кулон был на ней. Он точно помнил: медальон поблёскивал в свете керосинового фонаря. А «перед сном» — когда это? После встречи в беседке? Или Марина Ивановна просто врёт?

— Я требую провести обыск в палатах, — заявила вожатая. — Немедленно.

— Но позвольте… — начал было Пётр Игнатьевич.

— Не позволю! — перебила она. — Это дело принципа. Если вора не найти сегодня, завтра пропадёт что-то ещё.

Обыск устроили тут же. Перетряхнули все чемоданы, вывернули все карманы, проверили матрасы и наволочки. Толька стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Марина Ивановна методично, с какой-то почти профессиональной сноровкой прощупывает вещи. У кровати Костика Горелова она остановилась.

— А это чьё место?

— Моё, — тихо сказал Костик, вытягиваясь в струнку.

Марина Ивановна присела, провела рукой по матрасу, заглянула под подушку, в наволочку. Потом, резким движением, вытащила из-под матраса книгу — тот самый томик Джека Лондона — и раскрыла её.

Из книги, заложенный между страниц, выпал золотой кулон.

Повисла мёртвая тишина. Слышно было, как муха бьётся о стекло.

— Так-так, — протянула Марина Ивановна, поднимая кулон двумя пальцами, словно дохлую мышь. — «Белое безмолвие» читаем? Интересно… А этим что — закладку сделал?

Костик побелел. Губы у него задрожали, в глазах плеснулся такой ужас и такое отчаяние, что Толька невольно отвёл взгляд.

— Я не брал! — голос у Костика сорвался в шёпот. — Клянусь, я не брал! Я не знаю, как он туда попал! Мне его подбросили!

— Конечно, подбросили! — Марина Ивановна усмехнулась ледяной усмешкой. — Все вы так говорите. Вор и лжец — два сапога пара. Пётр Игнатьевич, я настаиваю: немедленно сообщить родителям, отправить мальчишку домой, а до прибытия автобуса пусть посидит в подсобке, подумает о своём поведении.

— Может, разберёмся сначала? — вступился Дмитрий Сергеевич, почёсывая затылок. — Парень тихий, непохож…

— Вот именно — тихий! — отчеканила Марина Ивановна. — В тихом омуте черти водятся. Уведите его.

Костика взяли за плечи и вывели из корпуса. Он не сопротивлялся. Только обернулся на пороге, обвёл глазами строй притихших пионеров, и взгляд у него был такой, что у Саньки сжались кулаки, а Витька скрипнул зубами.

Толька посмотрел на Марину Ивановну. Та уже застёгивала кулон на шее — привычным, спокойным движением. Её глаза встретились с глазами Тольки, и на мгновение в них мелькнуло что-то — тень беспокойства, мимолётное, как рябь на воде. Но тут же исчезло.

— Отряд, на зарядку шагом марш! — скомандовала она.

И горн Тольки пропел, но таким фальшивым ему этот звук ещё никогда не казался.

Глава 4. Тени прошлого

После полдника троица друзей — Толька, Витька и Санька — собралась за старым дубом в дальнем конце парка, где их никто не мог услышать. Солнце пробивалось сквозь листву золотыми пятнами, пахло разогретой смолой и дикой мятой.

— Она врёт, — с ходу заявил Толька. — Я видел её сегодня ночью.

И он рассказал всё: беседку, незнакомца в плаще, свёрток, переданный из рук в руки.

— А кулон? — перебил Витька, который уже достал блокнот и чиркал в нём огрызком карандаша. — Ты видел кулон?

— Был на ней. Точно помню. Свет фонаря на него падал. Она его не теряла. Она его сама… ну, не знаю. Может, специально подбросила Горелову, чтобы отвести подозрения.

— Подозрения от чего? — спросил Санька, нахмурившись.

— Не знаю. Но что-то здесь нечисто. Этот мужик… он не из лагеря. И свёрток она ему отдала не просто так. Может, это были деньги? Или документы?

— Или драгоценности, — тихо сказал Витька и захлопнул блокнот. — Ребята, у меня есть одна мысль. Помните, тётя Нюра рассказывала за обедом? Что в прошлом году, когда усадьбу передавали под лагерь, в часовне нашли пустые оклады от икон. Иконы кто-то выпилил из досок, а серебро и камни исчезли. Это ещё до нас было. Так вот, бабка моя говорит: в здешних местах с войны банда мародёров орудовала. Они по церквям, по усадьбам шарили. Может, не всех тогда поймали?

— Хочешь сказать, Марина Ивановна с этим хмырём иконы грабят? — Санька аж присвистнул.

— А что? — Витька прищурился. — Усадьба на отшибе, лагерь только открылся, охраны никакой, начальник — очкарик-тихоня. Место идеальное. Прячь что хочешь, вывози когда удобно. Под видом лагерного инвентаря хоть вагон ценностей.

Толька задумался. Перед глазами стоял кулон Марины Ивановны — старинный, явно не из ювелирного магазина. И свёрток, который она передала…

— Надо узнать, что они прячут и где, — сказал он наконец. — И доказать, что Горелов ни при чём.

— Кабинет начальника лагеря, — выпалил Витька. — Там сейф. Я видел вчера, когда списки сдавали. Тяжёлый такой, старый, ещё княжеский, наверное. Если они что-то прячут, то там.

— Когда Пётр Игнатьевич уходит на обход территории после ужина, — прикинул Санька. — Это минут сорок. Успеем.

— А ключ?

— Ключ, — Витька хитро улыбнулся, — ключ я ещё вчера зарисовал. Папка у меня слесарем на заводе работает, научил кой-чему. Сделаем дубликат из проволоки.

Так и порешили. Операцию назначили на завтра.

Вечером, перед отбоем, Толька отыскал подсобку, где заперли Костика. Это была каморка в торце бывшей конюшни, с маленьким зарешеченным окошком под потолком. Толька встал на цыпочки, ухватился за решётку.

— Горелов! — позвал он шёпотом. — Костик!

Из темноты донеслось шуршание, потом — тихий голос:

— Крылов? Ты чего?

— Держись. Мы знаем, что ты не виноват. Мы докажем. Слышишь?

Молчание. Потом — вздох, похожий на всхлип.

— Спасибо, — еле слышно прошелестело из темноты. — Я думал, мне никто не поверит. Как всегда.

— Мы верим, — сказал Толька твёрдо. — Ты только продержись до послезавтра. Мы её выведем на чистую воду.

Когда он уходил, ему показалось, что из темноты каморы доносится странный звук — словно кто-то плачет, но старается, чтобы никто не слышал.

Глава 5. Сейф и иконы

На следующий день с утра шёл дождь — мелкий, нудный, какой бывает только в средней полосе в июне. Плановые мероприятия отменили, и отряд слонялся по корпусу, играл в настольные игры и слушал бесконечные рассказы Дмитрия Сергеевича о его футбольной карьере в заводской команде.

Толька, Витька и Санька использовали время с толком. Проволочный ключ, изготовленный Витькой с помощью плоскогубцев из набора «Юный техник», получился на славу — грубоватый, но вполне рабочий. Проверили на замке собственного чемодана — открылся с третьего раза.

После ужина Пётр Игнатьевич, как обычно, надел плащ-палатку, взял фонарик и отправился обходить территорию. Марина Ивановна ушла в свой флигель — сослалась на головную боль. Дмитрий Сергеевич играл с пионерами в домино в общей зале. Путь был свободен.

Кабинет начальника лагеря располагался на втором этаже бывшего господского дома — того самого, с заколоченным парадным входом. Внутрь можно было попасть через боковую дверь, ведущую в бывшую людскую. Друзья проскользнули туда, когда начало смеркаться.

В доме пахло сыростью, старой бумагой и чем-то ещё — сладковатым, как ладан. Стены, оклеенные выцветшими обоями в полоску, хранили следы былого величия: кое-где угадывались контуры снятых картин, а на потолке лепнина складывалась в герб с короной и скрещёнными шпагами. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет.

— Сюда, — прошептал Витька, толкая обитую дерматином дверь.

Кабинет оказался большой комнатой с дубовым письменным столом, заваленным лагерной документацией, и высокими, от пола до потолка, книжными шкафами. Книг в шкафах почти не было — только подшивки «Пионерской правды» за прошлые годы да брошюры по гражданской обороне. А вот в углу, за портретом Горького, стоял он — массивный, чёрный, с бронзовыми накладками сейф. Настоящий, дореволюционный, с вензелем «К.Б.» (князь Белозерский, вспомнил Толька надпись на воротах) и витиеватым замком.

Витька достал свой ключ, вставил в скважину, осторожно повернул. Замок не поддавался.

— Погоди, — Санька присел на корточки, заглянул в скважину. — Тут сувальдный механизм. Дай-ка я.

Он поколдовал с ключом, надавил, чуть подогнул кончик. Раздался сухой щелчок. Дверца приоткрылась.

В сейфе было три полки. На верхней лежали папки с печатями. На средней — коробка с какими-то канцелярскими мелочами. А вот на нижней…

Толька ахнул.

Там, аккуратно разложенные по бархатным мешочкам и фанерным коробкам, лежали драгоценности. Тяжёлые золотые цепочки. Браслеты с изумрудами. Перстни. А главное — несколько окладов от икон: серебряные, чернёные, с выпиленными фрагментами, на которых ещё угадывались лики святых — глаза, смотревшие из металла с каким-то скорбным укором.

— Мать честная… — выдохнул Санька.

— Вот тебе и кулончик, — Витька присвистнул. — Это ж музейная коллекция. Или церковная. Иконы, похоже, из часовни. Я слышал, там в алтаре был старый иконостас, ещё княжеских времён. Кто-то его по частям выпиливает и вывозит.

— А кулон Марины Ивановны, — Толька лихорадочно перебирал улики в голове, — это для отвода глаз. Если кто что заподозрит — всегда можно списать на «фамильную ценность». И Костика подставили, чтобы отвлечь внимание.

— Надо сообщить в милицию! — Санька решительно захлопнул дверцу сейфа.

— А доказательства? — Витька горько усмехнулся. — Мы сюда незаконно проникли. Марина скажет — мальчишки сами подбросили. А Горелыча ещё и в соучастники запишут. Нет. Надо взять их с поличным.

— Как?

— Будем ждать, — сказал Толька. — Они обязательно придут за новой партией. Устроим засаду.

— Где?

— Там, где они встречаются, — Толька посмотрел друзьям в глаза. — В беседке. Или рядом. Там есть старое кладбище списанных горнов — я вчера видел, за беседкой. Барахло лагерное, никому не нужное. Идеальное место для тайника. Уверен, они там прячут очередную партию.

Витька и Санька переглянулись и кивнули. Риск был огромный, но выбора не оставалось.

Глава 6. Военный совет

Остаток дня прошёл в лихорадочной подготовке. Благо, дождь к вечеру кончился, и небо очистилось, обещая на завтра ясную погоду.

Санька распотрошил свой фанерный чемодан с «реквизитом». Три духовых ружья — лёгкие, но точные, с оптическими прицелами, собранными из линз от старых биноклей. Две коробки алюминиевых пулек — бьют, конечно, не как настоящие, но синяк оставят знатный.

Витька привёл в боевую готовность рогатку: заменил резину на новую, авиационную, натянул так, что звенела как струна. В качестве снарядов запаслись круглой речной галькой — тяжёлой и точной в полёте.

Толька взял на себя связь. Пионерский горн — это не только инструмент для побудки. В умелых руках он может подавать сигналы, слышные за километр. Два коротких гудка — «вижу цель», один длинный — «начинаем», три частых — «опасность, отход». Кроме того, у Тольки был карманный фонарик с цветными фильтрами — красным и зелёным — для подачи световых сигналов в темноте.

— Ещё барабаны, — добавил Санька. — У нас их четыре штуки. Если начать бить в лесу — такой грохот пойдёт, что вся округа сбежится. Психологическая атака, понял?

— Понял, — кивнул Толька. — Только нам нужны ещё люди. Втроём мы не справимся.

Решили посвятить в дело только самых надёжных. Ленка Звонарёва, звеньевая и отличница, взяла на себя координацию младших отрядов — в случае тревоги они должны были бежать к дому начальника лагеря и звать взрослых. Андрюха Колесников, радиолюбитель, получил задание собрать из подручных деталей простейший передатчик — на случай, если придётся вызывать подмогу из города (впрочем, на это особо не рассчитывали — лагерь был в глуши, а телефонная линия часто обрывалась). И ещё Юрка Бессонов, тихий, но смелый мальчишка, который лучше всех в отряде ориентировался в лесу.

Вместе они представляли силу — нерегулярную, но решительную.

Вечером Толька снова пробрался к подсобке. На этот раз у него был с собой кусок пирога, стянутый с ужина.

— Костик, держи.

Из-за решётки просунулась худая, дрожащая рука, взяла пирог.

— Спасибо, Толь. Ты… вы правда что-то затеваете?

— Завтра всё решится, — шёпотом ответил Толька. — Будь готов. Когда услышишь барабаны и горн — значит, правда вышла наружу.

Костик помолчал, потом сказал странную вещь:

— Знаешь, мне тут, в темноте, многое передумалось. Я ведь никогда никому не был нужен. Даже матери — обуза. А тут вы… рискуете из-за меня. Зачем?

— Потому что правда важнее, — сказал Толька просто. — И потому что пионеры своих не бросают.

Из темноты донёсся тихий, неуверенный смешок.

— Тогда я тоже… помогу. Я слышал, как Марина Ивановна разговаривала с тем человеком. Они упоминали тоннель. Старый подземный ход. Он ведёт от часовни к реке. Там, где обрыв и омут. Если они будут уходить — пойдут туда. Ход затоплен наполовину, но пройти можно, если знать дорогу.

— Откуда ты знаешь?

— Я книгу нашёл в библиотеке усадьбы, — тихо ответил Костик. — «Историю рода Белозерских» за 1904 год. Там план подземелий. Пока вы искали сокровища, я искал знания. Вот и пригодились.

У Тольки перехватило горло.

— Ты… ты гений, Горелов.

— Нет, — ответил Костик. — Я просто люблю читать.

Глава 7. Горны-предатели

Ночь засады выдалась душной и тёмной. Над лесом собирались тучи — далёкие зарницы уже полыхали за горизонтом, и воздух был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом.

«Кладбище» списанных пионерских горнов располагалось за беседкой, на небольшой поляне, заваленной лагерным хламом. Старые горны — мятые, пробитые, без мундштуков — были свалены в кучу, словно курган над павшими воинами. Рядом громоздились сломанные барабаны, дырявые вёдра, ржавые кроватные сетки. Свалка истории пионерского быта. Идеальное место для тайника.

Толька, Витька и Санька заняли позиции за кустами в пятнадцати метрах от поляны. Ленка спряталась у развилки тропинок с красным фонариком — сигнал тревоги. Андрюха залёг в траве с передатчиком — больше для виду, чем для дела. Юрка кружил где-то в лесу, готовый в любой момент провести отряд через чащу к часовне.

Духовые ружья были заряжены. Рогатка Витьки — на боевом взводе. Горн Тольки блестел в траве, отражая зарницы.

Прошёл час. Другой. Начинало казаться, что план провалился. Но тут — шорох шагов.

Из темноты выступили двое. Марина Ивановна — в тёмном плаще, без косынки, волосы распущены по плечам. И тот самый человек с усиками. В руках у него был чемодан — тяжёлый, судя по тому, как он его волочил.

— Сюда, — услышал Толька голос Марины Ивановны. — Загружаем и сразу уходим. Завтра в семь утра катер из Борков. К вечеру будем в Москве.

— Партия большая, — ответил мужчина, отирая лоб. — Оклады, ризы, панагии. Тянет килограммов на пятнадцать. Если успеем до дождя…

— Успеем.

Они подошли к куче горнов. Марина Ивановна откинула несколько штук в сторону — под ними обнаружился люк, аккуратно замаскированный дёрном.

— Та-а-ак, — прошептал Витька. — Понятно, почему «кладбище». Тайник под тайником.

Толька поднёс горн к губам и издал два коротких сигнала: «Вижу цель».

В тот же миг Ленка зажгла красный фонарик — его свет заметили и Андрюха, и Юрка.

Пора.

— Стоять! — крикнул Толька, выходя из-за куста. — Вы окружены!

Марина Ивановна вздрогнула и обернулась. Лицо её, освещённое вспышкой далёкой молнии, исказилось гримасой — удивление, злость, страх.

— Ах ты… — прошипела она, и голос её утратил всю свою фарфоровую сладость, став скрипучим и чужим. — Крылов. Любопытный мальчик. Зря ты сюда сунулся.

— Не зря, — Санька вышел с другой стороны, держа духовое ружьё наизготовку. — В сейфе уже побывали. Всё знаем.

Мужчина с усиками выругался сквозь зубы и дёрнул чемодан на себя. Но Витька, не дожидаясь команды, выстрелил из рогатки. Тяжёлая галька ударила мужчину точно в колено. Тот взвыл и выронил чемодан, который, упав, раскрылся. По траве рассыпались серебряные кресты, оклады с самоцветами, золотые цепочки — в свете зарниц они вспыхнули сотней огней.

— Уходим! — рявкнула Марина Ивановна. — Через тоннель!

Она подхватила мужчину за руку, и они бросились в лес — в сторону часовни. Толька дал длинный сигнал горном: «Начинаем преследование!»

И тут Санька, выскочив на поляну, с размаху ударил палкой по стоявшему рядом пионерскому барабану.

Бам! Бам! Бам-ба-бам!

Грохот, сухой и раскатистый, понёсся над лесом, отражаясь от деревьев и возвращаясь эхом. К нему присоединился второй барабан — это Ленка колотила в свой, подавая сигнал младшим отрядам. Потом третий — Андрюха. Четвёртый — Юрка.

Лес наполнился громом. Казалось, сама земля вибрирует в такт ударам. Пионерские барабаны, мирно пылившиеся в углу, превратились в орудие психической атаки.

Воры бежали, петляя между деревьями, но барабанный бой настигал их повсюду — справа, слева, сзади. Им казалось, что за каждым кустом сидит пионер с барабаном, что весь лес полон детьми.

А тут ещё Толька поднял горн и заиграл — не побудку и не отбой, а старый пионерский сигнал «Тревога», который знали все от мала до велика. Медь ревела, рвала тишину ночи, и казалось, сам горн кричит: «Вставайте! Враги! Беда!»

Глава 8. Гроза

Небеса словно только и ждали этой команды. Грянул гром — настоящий, не барабанный, такой силы, что земля дрогнула под ногами. Сверкнула молния, осветив на мгновение всю поляну, часовню и чёрную реку за обрывом. И хлынул дождь — не дождь, а сплошная стена воды, обрушившаяся с небес с шумом водопада.

— За ними! — крикнул Толька, перекрывая грозу. — Не дайте им уйти в тоннель!

Мокрая трава хлестала по ногам. Ветки секли по лицу. Гром гремел почти непрерывно, а вспышки молний превратили погоню в какой-то адский стробоскоп: то кромешная тьма, то ослепительный свет, в котором на миг возникали фигуры беглецов.

Марина Ивановна и её сообщник добежали до часовни. Это было маленькое восьмигранное здание с провалившейся крышей, сквозь которую торчали стропила, как рёбра мёртвого зверя. Дверь, заколоченная досками, была сорвана — видимо, здесь они уже бывали.

— Туда! — крикнула вожатая, исчезая в чёрном проёме.

Дети, тяжело дыша, остановились у входа. Юрка, подоспевший с фонариком, осветил внутренности часовни. Вместо алтаря зиял провал — уходящий вниз, в темноту, земляной лаз, укреплённый полусгнившими досками.

— Тоннель, — выдохнул Юрка. — Как Костик говорил. Ведёт к реке.

— Если они уйдут с чемоданом — всё пропало, — Санька сжал духовое ружьё. — Вперёд!

Они полезли в лаз. Внутри было сыро, пахло плесенью, речной водой и чем-то ещё — сладковатым, как ладан в заброшенном храме. Тоннель уходил под уклон, и вскоре под ногами захлюпала вода — сначала по щиколотку, потом по колено.

Сзади, с поверхности, всё ещё доносился барабанный бой — это Ленка и Андрюха, рискуя свалиться в овраг, продолжали сигналить. Дождь заливал лаз, вода прибывала на глазах.

Толька включил фонарик. Луч выхватил из темноты две фигуры, бредущие по пояс в воде. Мужчина тащил чемодан над головой. Марина Ивановна цеплялась за стены, спотыкалась, но упорно шла вперёд.

— Стойте! — крикнул Толька. — Там обрыв! Там омут!

— Молчи, щенок! — отозвалась вожатая, не оборачиваясь. — Нам уже терять нечего!

Тоннель сужался. Потолок нависал всё ниже. Вода доходила уже до груди. И тут — свод внезапно расширился, и дети оказались в подземном гроте, из которого вёл выход прямо в реку. Снаружи, за пеленой дождя, угадывался обрыв и чёрная, вздувшаяся от ливня вода. Гроза бушевала вовсю. Молнии били прямо в реку, и грот освещался мертвенным, сиреневым светом.

— Катер! — закричал мужчина, указывая куда-то во тьму. — Катер подходит!

Толька посмотрел туда — и обмер. По реке, борясь с течением, шла моторная лодка. На носу стоял человек в брезентовом плаще и светил мощным фонарём. Сообщник.

— Прыгаем! — скомандовала Марина Ивановна.

И тут тоннель содрогнулся. Где-то наверху, в часовне, молния ударила в старую колоколенку. Дерево и камень рухнули вниз, перекрывая вход. Вода в гроте резко поднялась — река, взбешённая грозой, хлынула в подземелье. Течение усилилось, потащило людей к выходу, к обрыву.

Мужчина с чемоданом, не удержавшись на ногах, ушёл под воду с головой. Вынырнул, отплёвываясь, но чемодан выронил. Тяжёлый груз драгоценностей ухнул в чёрную воду и исчез в водовороте.

— Стой! — взвыла Марина Ивановна, кидаясь за чемоданом. — Там всё! ВСЁ!

Она нырнула, но её тут же подхватило течением и ударило о каменный выступ. Вожатая вскрикнула, захлебнулась.

Толька, сам едва державшийся на ногах в бурлящем потоке, увидел, как её голова скрывается под водой. Мгновение — и она вынырнула снова, судорожно хватая ртом воздух. В глазах её больше не было ни злости, ни азарта. Только страх. Животный, первобытный страх перед смертью.

— Помогите! — закричала она. — Толя! Мальчики! Спасите!

И, захлёбываясь, добавила такое, отчего у Тольки внутри всё перевернулось:

— Не золото… спасите душу… Христа ради… душу спасите…

Глава 9. Подземный ход

Санька первым сориентировался. Он схватил обломок доски, плававший рядом, и швырнул его Марине Ивановне. Та вцепилась в дерево, но течение тащило её к обрыву, туда, где грот переходил в открытую воду, где кипел омут.

— Верёвка! — рявкнул Витька, озираясь. — Нужна верёвка!

Верёвки не было. Но у Тольки был горн. Он висел на груди на длинном, прочном кожаном ремне. Толька сдёрнул его, намотал конец на руку, а металлический горн швырнул в воду, как спасательный круг.

— Хватайтесь за ремень! — закричал он.

Марина Ивановна, теряя силы, ухватилась за ремень одной рукой. Тольку дёрнуло так, что он едва не упал. Санька подхватил его сзади, Витька упёрся ногами в каменный пол. Втроём они начали тянуть — медленно, сантиметр за сантиметром, борясь с течением.

Мужчина с усиками тем временем карабкался по скале к выходу. Катер был уже близко. Луч фонаря шарил по воде, выхватывая то пену, то обломки досок, то лицо Марины Ивановны, искажённое ужасом.

— Бросай её, дурень! — крикнул мужчина с катера. — Времени нет!

Но тот, с усиками, замер на полпути. Посмотрел на катер. Посмотрел на Марину Ивановну, которую дети, рискуя сорваться в омут, вытягивали из воды. И — остался стоять.

— Я не могу, — проговорил он одними губами, и в грохоте грозы его никто не услышал.

Толька чувствовал, как ремень врезается в ладонь, как немеют пальцы. Горн, его любимый горн, бился о камни, и медь жалобно звенела при каждом ударе. Вода прибывала. Грот наполнялся, как чаша. Ещё немного — и всех накроет с головой.

— Тяни! — хрипел Санька. — Тяни-и-и!

И они вытянули. Марина Ивановна, мокрая, дрожащая, упала на каменный пол грота. Её тут же вырвало водой. Она кашляла, хватала ртом воздух, но была жива.

А с поверхности, перекрывая грозу, донёсся новый звук. Сирена. Милицейская сирена.

— Сюда! Мы здесь! — закричал Витька, размахивая фонариком.

Это Ленка сделала своё дело: младшие отряды подняли на ноги начальника лагеря, Дмитрия Сергеевича, а те, не будь дураками, вызвали по рации милицию из райцентра. Участковый Петров с нарядом уже был на полпути к лагерю — искал браконьеров после грозы — и сигнал тревоги принял.

Катер на реке, услышав сирену, резко развернулся и ушёл в темноту. Мужчина с усиками, оставшись один, поднял руки и медленно пошёл навстречу милицейским фонарям, которые уже мелькали на обрыве.

Глава 10. «Спасите душу»

К утру гроза утихла. Над рекой поднялся туман — такой густой, что противоположного берега было не видать. От усадьбы тянуло мокрой зеленью, сиренью и тем особым, чистым запахом, какой бывает только после хорошей грозы.

Марину Ивановну и её сообщника увезли в районное отделение милиции ещё затемно. Чемодан с драгоценностями, правда, ушёл на дно омута, и водолазы только собирались приступать к поискам. Но того, что нашли в сейфе начальника лагеря, хватило, чтобы открыть дело о хищении церковных ценностей в особо крупных размерах.

Костика Горелова выпустили из подсобки в семь утра. Он вышел, щурясь от солнца, и увидел весь отряд, построившийся на поляне перед корпусом. Тридцать два человека стояли молча, глядя на него. А перед строем — Толька с горном на плече. Только теперь горн был без ремня, помятый, в царапинах, но всё ещё блестящий.

— Отряд! — скомандовал Толька. — Равняйсь! Смирно!

И поднёс горн к губам. На этот раз он играл не побудку и не тревогу. Он играл «Слушайте все» — самый торжественный сигнал, какой знал. Медь звенела, и звук плыл над усадьбой, над часовней, над рекой, уплывал в туманное утро.

А потом тридцать два человека — и Санька, и Витька, и Ленка, и Юрка — захлопали в ладоши. Не по команде, не по уставу. Просто так. Потому что так было нужно.

Костик стоял, опустив голову. Плечи его вздрагивали. Он плакал — впервые за долгое время не скрывая слёз, не стыдясь их. Плакал, потому что его оправдали. Потому что в него поверили. Потому что он впервые в жизни оказался не один.

Толька подошёл к нему и протянул горн.

— Держи.

— Зачем? — шмыгнул носом Костик.

— Будешь горнистом. У меня теперь ремня нет, а ты… ты заслужил. Если бы не твоя книга про подземелья, мы бы не знали, куда они побегут.

Костик взял горн дрожащими руками, прижал к груди. И вдруг улыбнулся — широко, открыто, так, как никогда не улыбался.

— Я буду играть, — сказал он тихо. — Честное пионерское.

Подошёл Пётр Игнатьевич, непривычно серьёзный. Снял очки, протёр, снова надел.

— Ну что ж, орлы, — сказал он, пряча в усах смущённую улыбку. — За раскрытие преступления, за спасение государственных ценностей и, гм, за храбрость… объявляю всему отряду благодарность с занесением в личные дела. А Горелова — представить к грамоте.

— А вожатую мы найдём? — спросил кто-то из младших.

Пётр Игнатьевич вздохнул.

— Марина Ивановна сейчас даёт показания. Она, знаете ли… попросила свидания со священником. Представляете? В лагере и священника-то нет.

Толька вспомнил её крик в тоннеле: «Спасите душу». И подумал, что, может быть, для кого-то спасение начинается не с золота, не с награбленного антиквариата, а с простого человеческого крика о помощи. И хорошо, если этот крик кто-то услышит.

В кармане у него лежал мокрый, измятый, но всё ещё узнаваемый пионерский галстук Марины Ивановны. Она обронила его в тоннеле, когда её тащило течением. Толька подобрал его машинально и теперь не знал, что делать. Выбросить? Сохранить?

Он подошёл к обрыву, туда, где вчера кипел омут, и разжал пальцы. Галстук упал в воду и медленно поплыл по течению, растворяясь в утреннем тумане.

Эпилог. Осень 1975-го

В сентябре, когда отряд уже вернулся в город и начались школьные будни, пришло письмо.

Конверт был казённый, с обратным адресом: «Учреждение УЩ-349/17». Толька открыл его, сидя на подоконнике школьного коридора, и пробежал глазами.

Марина Ивановна — фамилию её он впервые узнал, Троепольская — осуждена на пять лет за хищение культурных ценностей. Сообщник — некий Цыбин — получил семь. Их подельник с катера скрылся и находился в розыске. Драгоценности, извлечённые водолазами из омута и найденные в сейфе, возвращены епархии, а часть передана в областной краеведческий музей.

Но главное было в конце. На тетрадном листке в клеточку, вложенном в конверт, мелким, аккуратным почерком было написано:

«Толя, здравствуй. Пишу тебе, потому что больше некому. Я знаю, что не имею права. Но хочу, чтобы ты знал: когда вы меня вытащили из того тоннеля, что-то во мне перевернулось. Я впервые в жизни поняла, что есть вещи дороже золота. Я прошу у тебя прощения. И у того мальчика, Костика. Я знаю, что слова ничего не исправят. Но я хочу, чтобы ты знал: я читаю Евангелие. Здесь, в колонии, есть храм. Маленький, но настоящий. Я молюсь. И когда молюсь — вспоминаю вас. Всех. И тот горн над рекой.

Марина».

Толька сложил письмо, сунул в карман и пошёл в свой класс. У дверей его ждали: Витька с блокнотом, Санька с новым духовым ружьём (модель улучшенная, с лазерным прицелом — правда, лазер пока не работал), Ленка с расписанием дежурств и Костик — уже не тихий, не забитый, а какой-то выпрямившийся, с горном через плечо и томиком Джека Лондона под мышкой.

— Ну что? — спросил Санька. — От неё?

— От неё, — кивнул Толька.

— И чего?

— Ничего. — Толька вдруг улыбнулся. — Жить будет. А мы — тем более.

Костик поднял горн и, не дожидаясь разрешения, протрубил сигнал на урок. Получилось немного фальшиво, но все почему-то засмеялись.

А за окнами школы кружились первые жёлтые листья, и пахло осенью, рекой и чем-то ещё — может быть, тем самым ладаном из заброшенной часовни, который навсегда остался в памяти, смешавшись с запахом пионерского костра и мокрой после грозы травы.