Пьяный бapин cвязaл eё и выдaл зaмуж зa пepвoгo вcтpeчнoгo, чтoбы пoтeшитьcя. Тoлькo этoт «пepвый вcтpeчный» нocит клeймo кaтopжникa и нeнaвидит хoзяинa eщё cильнee, чeм oнa

Пьяный бapин cвязaл eё и выдaл зaмуж зa пepвoгo вcтpeчнoгo, чтoбы пoтeшитьcя. Тoлькo этoт «пepвый вcтpeчный» нocит клeймo кaтopжникa и нeнaвидит хoзяинa eщё cильнee, чeм oнa

Аглая сидела на жесткой лавке, прижимая к груди льняную рубаху. В узкое, затянутое бычьим пузырем оконце сочился жидкий, белесый рассвет. Девушка осторожно, словно боясь потревожить спящую змею, отвела край заношенной ткани от запястья. На тонкой, почти прозрачной коже багровел глубокий, воспаленный след — память о грубой пеньковой веревке, которой накануне вязали не охапку сена, а ее собственные руки.

Губы еще саднило. Она помнила вкус шелка — чужой, пряный, с горьковатым запахом дорогого табака. Этим самым пояском от барского халата ей вчера заткнули рот, обрывая крик, предназначенный небу.

Теперь кричать было поздно. Да и незачем. Вокруг стояла глухая, звенящая тишина, какая бывает только перед большой грозой или после непоправимой беды. Все, что должно было случиться, уже случилось за одну бесконечную ноябрьскую ночь. Она больше не Аглая, дочь оброчного крестьянина Игната. Она — жена. Венчанная перед Богом и людьми с чужим человеком, который сейчас спал, отвернувшись к стене, на грубо сколоченном топчане у двери.

Сквозь пелену вчерашнего ужаса, как сквозь мутную воду, проступали обрывки воспоминаний. Растрепанный, насмерть перепуганный священник, бормочущий слова чина так быстро, будто от этого зависела его жизнь. Пьяный хохот молодого барина Валериана Платоновича Загорского. И тусклый, неживой взгляд того, кого назвали ее мужем.

— Венчается раб Божий Еремей…

Она зашевелилась, приподнимаясь на локте, и половица под ней жалобно всхлипнула. В избе стоял тяжелый дух — пахло кислой овчиной, застарелым дымом и еще чем-то сладковатым, травяным, словно где-то рядом сушили полынь. В углу, за печью, звякнула жестяная кружка. Аглая вздрогнула и замерла.

С печи, кряхтя и шаря в воздухе скрюченными пальцами, свешивалась иссохшая старушечья рука.

— Сынок, — прошелестело с печи едва слышно. — Испить подай…

Старуха была слепа. Глаза ее, подернутые бельмами, смотрели в никуда, но лицо, сморщенное, как печеное яблоко, выражало беспокойство. Она прислушивалась. Ждала.

Аглая, движимая скорее вековой крестьянской привычкой помогать немощным, чем состраданием, спустила босые ноги на ледяной земляной пол. Подошла к деревянной кадке, зачерпнула ковшом студеную воду. Старуха пила жадно, мелкими глотками, а напившись, неожиданно цепко, как птица коготками, вцепилась Аглае в запястье — как раз там, где горел след от веревки. Девушка тихо вскрикнула от боли, но руку не отняла.

Сухие, горячие пальцы слепой ощупали воспаленную кожу, прошлись выше, по локтю, плечу, добрались до лица. Аглая стояла не шевелясь, чувствуя, как шершавая ладонь оглаживает ей щеки, лоб, брови.

— Ишь ты, — выдохнула старуха, и голос ее окреп. — Кожа-то какая… лебяжья. А след-то… веревкой жгли. Не по-людски венчали, разбоем.

Аглая дернулась, отступила, пряча руки за спину.

— Откуда вы знаете?

— Я, милая, хоть и не вижу света белого, а нутром чую. Меня Матреной кличут. Мать я ему, Еремейке-то. А ты не бойся. Он смирный. Он тебя не обидит.

Из угла у двери послышалось тяжелое дыхание. Еремей проснулся. Он сел на топчане — огромный, широкоплечий, с низко опущенной головой, похожий на медведя, загнанного в клетку. На Аглаю он старался не смотреть. Молча прошел к столу, отрезал горбушку от черствого каравая, налил в плошку молока, размочил в нем мякиш и бережно, как ребенка, покормил мать. Потом так же молча вышел в сени. Через минуту со двора донесся мерный стук кузнечного молота.

Аглая осталась одна. «Смирный… не обидит», — повторила она про себя слова старухи. Но обида жгла сейчас не от мужа — от другого. От того, кто ради пьяной потехи сломал ей жизнь. И от той, второй обиды, что комом стояла в горле, — на родного отца.

Всего три дня назад, словно в прошлой жизни, они шли с Игнатом по разбитому тракту в имение Загорских — Осиповку. Их вызвали через старосту из оброчной деревни, что стояла под самой Вологдой. Гнали пешком через три губернии. Отец, высокий, но согнутый годами и непосильной барщиной, кашлял надсадно, с присвистом, сплевывая кровь на талый снег, и все твердил, как заведенный:

— Новый барин нас к рукам прибирает. Приехал из столицы, молодой, ретивый. Может, на оброк опять отпустит. Или послабление выйдет… Терпи, дочка. Бог терпел и нам велел.

Она слушала этот надрывный кашель, смотрела на спину отца, которую уже никогда не разогнуть, и внутри у нее, словно зерно под жерновом, перемалывалось что-то нежное и послушное. В груди рос глухой протест, еще не оформившийся в слова.

В Осиповке их встретили странно. Дворня шарахалась от них, как от прокаженных. Едва они вошли в людскую, все разговоры смолкли. Девка-судомойка, стрельнув в Аглаю быстрым, почти испуганным взглядом, выронила миску. А стоявший у входа кучер вдруг широко ухмыльнулся, показав щербатый рот:

— Глянь-ка, мужики, какую голубку Игнат выкормил! Хороша! Знатная из нее барынька выйдет, на барской перине не стыдно положить.

Его тут же дернули за рукав, шикнули, но Аглая похолодела. Она не поняла слов, но интонацию, похоть и тайное знание в глазах угадала безошибочно. От этих взглядов по спине побежал липкий холодок.

Отца скрутил такой приступ кашля, что он повалился на лавку, задыхаясь. Аглая кинулась к двери, чтобы позвать на помощь, но на пороге, заслонив собой свет, выросла грузная фигура. Ключница Пелагея, крепкая, как дубовый кряж, баба с мужским, волевым лицом. Она смерила Аглаю с головы до ног и усмехнулась:

— Добегалась. Сиди тихо, девонька. Барин к тебе пожалует.

Именно эта фраза, брошенная вскользь, с оттенком брезгливой жалости, ударила сильнее пощечины. Барин… к ней? Зачем барину к простой оброчной девке, если только не за тем, о чем не говорят вслух?

К вечеру явился и сам хозяин — Валериан Платонович. Он влетел в людскую, окруженный сворой приятелей и псарей. От него разило сладким вином и пудрой. Молодой, лет двадцати пяти, с холеным, почти красивым лицом, которое портили только водянистые, чуть навыкате глаза и презрительная складка у губ.

Он небрежно прошелся перед Аглаей, приподнял двумя пальцами ее подбородок, заставляя поднять лицо, и расхохотался:

— Врешь, Тришка! Говорил мне управляющий — девка невидная, замухрышка. А она лебедь! За что купил, за то и продаю. Еремей! Где этот олух?

Из-за спины барина выдвинулся давешний кучер, кланяясь и ломая шапку.

— Тут я, Валериан Платоныч, тут. Жду вашей барской воли, благодетель.

— К утру чтоб поп был готов. Венчаем, как стемнеет. А чтоб невеста не дурила — повяжите ее покрепче. Да смотри, Тришка, — барин понизил голос, но Аглая слышала каждое слово, — девку пальцем не трогай. Женихом будешь. Остальным — молчок. А ты, красавица, — обернулся он к Аглае, — не трепыхайся. Моя воля — закон. Али забыла, кто ты есть? Тварь дрожащая, раба.

Весь этот чудовищный спектакль разыгрывался с одной целью — унизить. Не столько ее, безвестную крестьянку, сколько кого-то еще, перед кем барин красовался своей властью. Аглая, задыхаясь от ужаса, поняла главное — ее просто разменяли в какой-то барской игре.

Ночью все повторилось, как в кошмарном сне. Вспышки пьяного оскала, веревка, туго стянувшая запястья за спиной, так что хрустнули суставы. Ее тащили волоком через двор, и она висела на чьих-то руках, глядя, как в темном небе гаснут колючие декабрьские звезды. В домовой часовне, пропахшей ладаном и плесенью, трясся толстый священник, отирая пот с бритого лба. Он читал молитву, стараясь не глядеть на невесту, изо рта которой торчал шелковый кляп. Еремей, ее «жених», стоял бледнее смерти. Его била крупная дрожь.

— Горько! — заорал кто-то из гостей, когда обряд закончился.

— Целуй невесту, Тришка! Покажи, что ты мужик!

Аглая зажмурилась, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Но Еремей вдруг, повинуясь не пьяному окрику, а какому-то своему внутреннему порыву, шагнул вперед, заслонил ее широкой спиной и глухо, но твердо сказал в толпу:

— Не трожьте. Жена она мне.

Его голос, низкий, рокочущий, неожиданно сильный, на секунду перекрыл пьяный гвалт. Барин даже нахмурился, но тут же, видимо, посчитав, что мужик просто пьян, махнул рукой и увлек приятелей в большой дом — продолжать гульбу. Аглая потеряла сознание в тот момент, когда Еремей подхватил ее на руки. Больше она ничего не помнила до самого пробуждения в этой избе.

Сейчас, стоя у окна с ковшом в руках, Аглая пыталась собрать обрывки вчерашнего дня. Она венчанная жена. Отец… Где отец?

Она выскочила во двор, даже не накинув толком платок. Утро стояло студеное, земля была прихвачена первым крепким заморозком. Осиповка только просыпалась — скрипели колодезные журавли, хлопали двери скотных дворов. На Аглаю косились, но молчали, уступая дорогу, словно она теперь была прокаженная. Ее разыскала давешняя ключница Пелагея.

— Где батюшка? — бросилась к ней Аглая, хватая за рукав овчинного тулупа. — Что с Игнатом?

— Отходит твой батька, — бесстрастно, словно о теленке, сообщила Пелагея. — В дальнем сарае он, где старую упряжь хранят. Барин велел его туда снести, чтоб в людской воздух не портил. А лекаря велел не пущать. Хворь, говорит, у него прилипчивая. Запаскудил, говорит, всю усадьбу.

Аглая кинулась за овин, туда, где за поленницами чернел покосившийся сруб без окон, с забитой крест-накрест дверью. Она рванула доски, обдирая ногти, и протиснулась внутрь.

В темноте пахло прелой гнилью, мышами и болезнью. На ворохе полусгнившей соломы лежал ее отец. Живой, но едва дышащий. Лицо его заострилось, стало восковым, а на губах запеклась темная кровь.

— Батя… батя, родненький, — зашептала она, опускаясь рядом на колени и сгребая его тяжелую, горячую руку в свои ладони. — Я тебя выхожу. Я травы соберу, заварю. Ты только дыши.

Игнат с трудом разлепил веки. Взгляд его, мутный, расфокусированный, с трудом сфокусировался на лице дочери. Он попытался улыбнуться.

— Прости, дочка… не уберег, — прохрипел он. — Думал, оброк… думал, легче будет. А получилось вон как… не гневайся. Бежать тебе надо, Аглаюшка. Бежать.

— Куда? — горько усмехнулась она. — Кругом барская земля. Поймают — забьют насмерть.

— Не барская… — Игнат закашлялся, дернулся всем телом, приподнимаясь на локте. В глазах его на мгновение вспыхнула странная, несвойственная ему прежде ясность. — Там… за Осиповкой… Белополье. Там скит раскольничий. До него двадцать верст лесом. Спрячут. У меня грамотка там… грамотка, что ты вольная. Выкуплена ты. Слышишь?

— Да ты бредишь, отец! — Аглая прижала ладонь к его пылающему лбу. — Кто нас выкупал? Мы век крепостные.

— Нет! — Игнат с неожиданной силой вцепился ей в запястье. — Мать твоя… покойница… она у старой барыни в любимицах ходила. Вышивать мастерица была. И барыня, Царствие ей Небесное, перед смертью вольную на тебя подписала. Да бумагу ту старый управляющий спрятал в ларце, в старой усадьбе, что в Белополье. А я струсил. Все двадцать лет струсил. Думал, если тихо сидеть, то и беда мимо пройдет. А оно вон как вышло. Теперь-то уж чего…

Отец забился в кашле, изо рта хлынула алая струя. Аглая в ужасе отпрянула, зажала ему рот подолом рубахи. Когда приступ отпустил, Игнат уже не мог говорить — только хрипел. Но пальцем все чертил по земляному полу контур, квадрат, пытаясь объяснить, где искать ларец.

В сарай заглянула Пелагея.

— Ну, будет тебе тут выть. Иди к мужу. А этого я сама уберу, когда помрет.

— Не смей! — Аглая вскочила, загораживая собой отца. — Я его в избу заберу. К себе.

— Не велел барин. Скажи спасибо, что саму со двора не гонят. Мужа твоего, Еремейку, Тришка-то по пьяной лавочке обвенчали, а теперь барин смеется — мол, кузнеца своего оженил, пусть радуется. А Тришка этот, кучер, теперь зло на вас точит. Гляди у меня.

Ключница ушла, оставив Аглаю в полутьме. Девушка приникла к отцу, слушая, как свистит в его груди воздух. Он умирал. И с ним умирала последняя ниточка, связывающая ее с прошлой, хоть и убогой, но понятной жизнью.

Она вернулась в избу, когда уже смеркалось. Матрена сидела на печи, перебирая четки — не православные, с крестом, а какие-то кожаные, с узелками. Услышав шаги Аглаи, старуха подняла голову:

— Принесла беду за спиной. Чую, полнится дом горем.

Вскоре пришел и Еремей. Он молча выложил на стол узелок с едой — краюху хлеба и пару вареных картофелин. Аглая не притронулась к пище.

— Мне отца в дом забрать надобно. Он помирает, — сказала она глухо, глядя в пол.

Еремей долго молчал, затем кивнул:

— Темноты дождемся. Принесу.

Это были его первые слова, обращенные к ней не по принуждению, а по своей воле.

Ночью он ушел и вернулся через час, неся на руках завернутого в тулуп Игната. Осторожно, как младенца, уложил умирающего на теплую лежанку. Аглая кинулась к отцу, стала поить его травяным взваром, что успела заварить, но Игнат уже не приходил в сознание. К утру он тихо, без мучений, испустил дух.

Смерть отца что-то переломила в Аглае. Она не плакала. Она сидела у остывающего тела, прямая, как струна, и в груди ее, вместо горя, росла ледяная, спокойная ярость. Она вспоминала слова отца о вольной грамоте. Неужели это правда? Неужели где-то в стенах старого раскольничьего скита лежит бумага, способная разрубить узел, затянутый на ее горле?

Матрена, словно угадав ее мысли, позвала с печи:

— Подь сюда, лебедушка.

Аглая подошла.

— Слушай меня, — зашептала старуха. — Я век на этом свете живу. Слепая, да зрячая. Барин этот, Валериан-то, неспроста лютует. Он девок не просто портит, он их мужей унижает. И Еремейку моего неспроста женил. Ты, девка, не смотри, что он медведь. Он душу свою давно продал этому душегубу. А только и у него своя тайна есть. Хочешь правду узнать — сходи в баню в субботу, как стемнеет. Там увидишь.

Аглая не поняла странных слов, но запомнила их крепко.

Прошла неделя. Зима вступала в свои права. Еремей по-прежнему спал на топчане, к жене не прикасался, говорил редко. Но однажды утром он положил перед ней сверток — теплый платок из козьей шерсти.

— Одевайся теплее, — буркнул он. — Застынешь.

И в этом простом жесте, в этом скупом подарке, купленном на его жалкие гроши, было столько невысказанного стыда и заботы, что Аглая впервые за долгое время заплакала.

В субботу вечером, когда Еремей отправился топить баню для матери, Аглая, повинуясь какому-то безотчетному порыву, прокралась за ним следом. Убедившись, что никто не видит, она приникла к щели в предбаннике.

То, что она увидела, заставило ее похолодеть. Еремей, скинув рубаху, стоял к ней спиной. И вся эта спина — от шеи до поясницы — была исполосована чудовищными рубцами. Старыми, побелевшими, и свежими, еще розовыми. Но самое страшное было не это. У него на правой лопатке, прямо по живому мясу, было выжжено каленым железом клеймо. Слово «ВОР».

Аглая отшатнулась, и снег хрустнул под ее лаптями. Еремей резко обернулся. Лицо его, обычно туповато-спокойное, исказилось мукой. Он рванул на себя рубаху, прикрывая спину.

— Подсматриваешь? — глухо спросил он. — Ну давай, беги. Крикни на всю деревню, что мужа тебе каторжного всучили. Может, барин тебя за это пожалеет.

— Кто… кто это тебя? — прошептала она, не в силах отвести глаз от его лица.

— А кто же еще? — горько усмехнулся Еремей. — Барин Валериан Платонович, чтоб ему в аду сковороды лизать. Я, Аглая, не простой мужик. Я тоже крепостной, да не совсем. Меня еще при старом барине за бунт судили. Я барского приказчика забил, когда тот мою сестру силком в полюбовницы тащил. В кандалах ходил, в рудниках был. Клейменый я. А потом старый барин помер, этот приехал. И вздумалось ему меня, каторжника, на цепь посадить вроде пса дворового. Издевается он надо мной. Заставляет, чтоб я при его забавах стоял. А как прискучило — женил на тебе, чтобы я, значит, последней радости лишился. Потому что не по законному чину венчаны мы, а по барской дури. Он в любую минуту может нас развенчать, а тебя — в солдаты продать или в свой гарем забрать.

— Не заберет, — тихо, но твердо сказала Аглая. — У меня, может, вольная есть. Отец сказал, в Белополье, в скиту, бумага лежит.

Еремей долго смотрел на нее, словно впервые видел. Потом криво усмехнулся:

— В Белополье, говоришь? Да там барин людей с собаками травит за побег. Как ты туда пойдешь?

— Я пойду. А ты мне поможешь.

Это была их первая ночь, когда они говорили не как чужие. Они просидели в нетопленом предбаннике до первых петухов. И Аглая, выложив все карты, услышала от Еремея то, что стало их общим планом.

Оказалось, что в Белополье уже много лет живет старый раскольничий наставник, отец Паисий, которого боится даже местная полиция. Что у Еремея есть верный человек — бродячий коробейник Лавр, который тайно носит записки от беглых в скит. И что сам Еремей давно вынашивает план мести, но ему не хватало только одного — бумаги, которая оправдает его перед законом.

— Если добудем вольную, — сказал он, глядя в темноту горящими глазами, — мы не побежим, как тати в ночи. Мы поедем в губернский город и подадим прошение губернатору. Нам терять нечего. За нами правда.

План был безумный. Но бездействие сулило смерть — медленную, в барской кабале.

Через три дня Аглая сказалась больной. Еремей распустил слух, что жена его извела выкидышем и лежит пластом. На деле же, едва стемнело, Аглая, переодетая в мужской тулуп, с котомкой за плечами, выскользнула за околицу. Там ее уже ждал Лавр — шустрый мужичонка с пронзительными, как у хорька, глазами и с коробом за спиной.

Шли лесом, без дорог, проваливаясь в сугробы. Вокруг выли волки, и луна, полная, ледяная, висела над самыми верхушками сосен, словно любопытный глаз. Аглая читала про себя молитву, но не ту, что бормотал пьяный поп в часовне, а другую — ту, что шептала слепая Матрена, собирая свои узелки на четках: «Господи, не силой моей, а правдой Твоей спасусь…»

К рассвету они дошли до глубокого оврага, на дне которого, вросши в землю, прятался скит. Несколько келий, бревенчатая часовенка без креста. Их встретили молчаливые, суровые люди в черных одеждах. Отец Паисий, седобородый старик с иконописным лицом, выслушал сбивчивый рассказ Аглаи и долго молчал.

— Есть такой ларец, — сказал он наконец. — Уж двадцать лет ровно лежит в ризнице, за иконой Казанской Божьей Матери. Старая барыня велела сохранить до поры. Да только вольная твоя, дочка, может, давно силы не имеет. Законы меняются. Молодой барин мог ее через суд опротестовать.

— Пусть так, — твердо ответила Аглая. — Но я знать должна правду. Покажите мне бумагу.

И бумага нашлась. Желтый, хрупкий пергамент, исписанный бисерным почерком старой барыни, с ее личной подписью и гербовой печатью Загорских. В ней черным по белому значилось: «Отпускаю вечно на волю крепостную девицу Аглаю, дочь мастерицы моей Ульяны…»

У Аглаи подкосились ноги. Она держала в руках не просто пергамент — она держала свою свободу. Свободу, украденную у нее двадцать лет назад рабской покорностью отца и алчностью нового барина.

Отец Паисий, погладив бороду, сказал:

— Не простая это грамота. Валериан Платоныч знает, что она где-то здесь. Потому и скит наш громил дважды, и людей пытал. Все искал. Не отдавай ему эту бумагу. Отвези сразу в губернию, к самому губернатору. А я с вами своего человека пошлю, свидетеля.

Обратная дорога была еще тяжелее. Началась метель. Лавр вел Аглаю, почти тащил на себе, замерзшую, но счастливую. Бумага, зашитая в подкладку тулупа, жгла грудь горячее любого огня.

В Осиповку они вернулись под утро третьего дня. И застали беду.

Двор был полон народу. Горела кузница, подожженная с двух концов. Пылающий сруб рушился на глазах, рассыпая снопы искр в серое небо. А посреди двора, с веревкой на шее, привязанный к позорному столбу, стоял Еремей. По лицу его текла кровь. А вокруг, верхами на взмыленных конях, кружили псари с собаками. На крыльце барского дома, кутаясь в шубу, стоял Валериан Платонович и лениво, довольно улыбался.

— А! Явилась, беглая душа! — завидел он Аглаю и захлопал в ладоши, как ребенок. — А я твоего муженька пытаю: куда жену спровадил? А он, дурак, молчит. Я ему говорю: «Не скажешь — кузницу спалю, мать-старуху на мороз выгоню, а самого плетьми до смерти засеку». А он молчит. Ну, да теперь ты сама пришла. Рассказывай, где была. Аль соскучилась по барской ласке?

Аглая выпрямилась. Страх исчез, растворился в ледяном спокойствии. Она сунула руку за пазуху, нащупала пергамент и шагнула вперед, прямо под копыта барского жеребца.

— Не тронь его, барин. Я тебе бумагу принесла. Ту самую, что ты ищешь. Вольную мою.

Толпа ахнула. Псари придержали коней. Еремей дернулся на привязи, закричал:

— Молчи! Не отдавай! Убьет он тебя и бумагу сожжет!

— Не убьет, — громко, чтобы все слышали, ответила Аглая. — Потому что бумага эта — не одна. С нее в скиту список сделан и отправлен в столицу, с верным человеком. А еще тут, за воротами, стоят трое свидетелей из Белополья. Они подтвердят.

Она блефовала. Никакого списка не было, и свидетели только собирались выдвигаться. Но ложь, сказанная с такой верой, прозвучала чистой правдой. Барин побледнел, ухмылка сползла с его лица.

— Врешь, стерва.

— А ты проверь. Пошли своих псарей за ворота. А лучше сам сходи.

Повисла тишина. Валериан Платонович понял, что перед ним не запуганная девка, а противник. Он был трусом по натуре, трусливым и подлым, и рисковать не привык. Сжечь кузницу, выпороть мужика — это одно. Но схватиться с раскольниками, которые шлют жалобы в саму Комиссию по правам, — совсем другое.

— Убирайтесь, — прошипел он, отворачиваясь. — Оба. Чтоб духу вашего в моем имении не было. Но запомни, девка, я тебя найду.

Еремей рухнул на колени, когда Аглая развязала веревки. Они, шатаясь, побрели к дому, где слепая Матрена, стоя на пороге, осеняла воздух крестным знамением.

В ту же ночь, собрав нехитрый скарб, они ушли из Осиповки навсегда. Лавр нашел им подводу до уездного города. Аглая везла с собой драгоценную бумагу, завернутую в чистую холстину, и вела под руку Матрену. Еремей правил лошадью, сутулясь, но в глазах его, впервые за долгие годы, светилась не тоска, а надежда.

Через два месяца, в морозный крещенский полдень, в губернской канцелярии было зачитано решение. Высочайшим указом, на основании найденной вольной грамоты и свидетельских показаний, крепостная Аглая Игнатьева признавалась свободной. Ее брак с Еремеем, как совершенный без ее воли, расторгался. Но после оглашения приговора Аглая взяла мужа за руку и попросила чиновника обвенчать их снова. По доброй воле. Перед Богом и людьми.

Священник на этот раз был другой — седой, благообразный старик из городского собора. Он не бормотал, не прятал глаз. Он ясно и торжественно возгласил:

— Венчается раб Божий Еремей и раба Божия Аглая!

И когда молодые, теперь уже по-настоящему, скрепили свой союз поцелуем, в высокие окна церкви ударили лучи заходящего солнца. Они окрасили скромные одежды в золото и пурпур, словно само небо благословляло этот союз, рожденный не из барской прихоти, а из общей беды, мужества и той глубокой, молчаливой любви, что крепче любых веревок.

Аглая, держа мужа под руку, вышла на паперть. Внизу шумел незнакомый город, полный чужих людей, новых забот и новой жизни. Под ногами хрустел чистый снег. Слепая Матрена, сидя в санях, улыбалась беззубым ртом, подставив лицо последним лучам морозного солнца. Еремей прижал к себе жену и сказал хрипло:

— Куда теперь?

— В Белополье, — ответила Аглая. — К отцу Паисию. Дом строить будем. И первым делом — кузницу. Большую, на всю округу. Хватит нам чужого железа. Свое ковать станем. Свою судьбу.

И сани, скрипя полозьями, тронулись в путь. Впереди лежала дорога — длинная, трудная, но теперь уже их собственная. И никто не мог отнять у них ни этого пути, ни этой земли, ни этого счастья, вырванного из лап рабства ценой великой боли и великой веры.