«Cпacибo зa cчacтливoe дeтcтвo»: пять дeтeй кpeмлёвcких вoждeй, кoтopых oтпpaвили в дeтдoм

«Cпacибo зa cчacтливoe дeтcтвo»: пять дeтeй кpeмлёвcких вoждeй, кoтopых oтпpaвили в дeтдoм

В архиве Пензенского детдома № 1 сохранилось личное дело воспитанницы Натальи Хаютиной, год рождения 1930-й. На самом деле девочка родилась в 1932-м, но ей прибавили два года, чтобы поскорее выпустить в самостоятельную жизнь. Фамилию тоже записали чужую, по первому мужу матери. Настоящую следовало забыть, потому что настоящая была Ежова.

Пятнадцатого августа 1937-го нарком внутренних дел Николай Ежов подписал оперативный приказ НКВД №00486, и приказ этот был о детях. Жёны осуждённых «изменников Родины» подлежали аресту и заключению в лагеря на пять-восемь лет, а их отпрыски, от грудничков до пятнадцатилетних, отправлялись в детские дома.

Казённой гербовой печати на конверте с приказом, надо полагать, хватило бы на то, чтобы перевернуть двадцать пять тысяч детских жизней.

К октябрю тридцать восьмого у репрессированных родителей было изъято 25 342 ребёнка, из них 22 427 передали в детдома Наркомпроса, а остальных разобрали по родственникам (тем, кто не побоялся).

Вот и подумайте, читатель, нарком, подписавший этот приказ, без малого через два года сам оказался в тюрьме, а его приёмная дочь Наташа попала в пензенский детдом, откуда была когда-то забрана ещё младенцем.

Кто были её настоящие родители, неизвестно до сих пор.

Няня Марфа Григорьевна утверждала, что отцом был цыган по фамилии Кудрявый, шофёр, разбившийся в аварии. Писатель Василий Гроссман в рассказе «Мама» предположил, что девочку забрали у референта советского торгпредства в Лондоне, которого по приказу Ежова не стало.

Сама Наталья Николаевна, услышав об этой версии, лишь пожала плечами, потому что с Гроссманом она знакома не была и проверить ничего не могла.

Ежов и его жена Евгения обожали девочку.

«Он пел мне на ночь „Калинку“, смастерил своими руками двухполозные коньки и теннисную ракетку», — вспоминала Наталья.

На дне рождения Наташи бывала Светлана Сталина, а с дочкой Молотова они кормили рыбок в пруду на даче. О роде занятий отца девочка ничего не знала; прислуга говорила только: «Большой начальник».

Всё кончилось осенью тридцать восьмого. Мать покончила с собой (Наталья была уверена, что её отравили). Отец исчез, и семилетнюю девочку посадили в охраняемый вагон. В дороге били по губам, заставляя забыть «зловещую, зачумлённую фамилию».

«Я упорно повторяла, что я Ежова, за что и получала по губам», — рассказывала она. А потом добавляла со смешком: «Я б и рада была сказать, что я Хаютина, да только выговорить не получалось».

В пензенском детдоме Наташу дразнили, обзывали предательницей и дочерью врага народа, воспитатели читали нотации (мол, яблоко от яблони недалеко падает), но были и добрые люди, медсестра Надежда Ивановна да повариха Марусенька.

Признаться, меня тронуло, что спустя десятилетия Наталья Николаевна вспоминала именно их, поимённо. Человеческую доброту запоминаешь на всю жизнь, когда её было совсем мало.

В 1958-м Хаютина окончила музыкальное училище по классу аккордеона и добилась распределения на Колыму, туда, где когда-то швартовался дальстроевский пароход «Николай Ежов» с очередной партией заключённых. Она приехала с аккордеоном под мышкой и осталась на полвека.

Она работала руководителем художественной самодеятельности в колымских посёлках, играла в клубах, писала стихи. За сорок пять лет оскорбительные слова ей бросили лишь однажды.

«Я никогда не снимала с него вины, но и отречься от него не могла», — говорила она об отце.

В Магадане стоит «Маска скорби» Эрнста Неизвестного, памятник жертвам репрессий. Наталья Николаевна у него не была ни разу: «Не имею морального права приближаться за километр».

Её не стало в посёлке Ола в январе 2016-го, оставив дочь, шестерых внуков и пятерых правнуков.

А теперь, читатель, об ещё одном мальчике и ещё одном наркоме.

Восьмилетний Гарик, сын наркома НКВД Генриха Ягоды, писал из детдома в лагерь на Колыме, бабушке Софье Михайловне Авербах (родной сестре Якова Свердлова): «Дорогая бабушка, миленькая бабушка! Опять я не умер. Это не в тот раз, про который я тебе уже писал. Я умираю много раз. Ты у меня осталась одна на свете, и я у тебя один».

Бабушка так и осталась в лагере навсегда в пятьдесят первом. Мать Гарика, Иду Леонидовну Авербах, постигла та же участь «в особом порядке» в июне тридцать восьмого, через три месяца после того, как с Ягодой было покончено.

Мальчика вместе с матерью и бабушкой сначала выслали в Оренбург, а когда обеих забрали, он остался один, в детских домах Оренбургской и Куйбышевской областей.

В бугурусланском детдоме директор Ксения Прокофьевна Позднякова (вот кого стоит помнить добрым словом) и заведующая учебной частью Нелли Филатовна Хатунцева сделали простую вещь, сменили мальчику фамилию на материнскую, Авербах.

Этим, по сути, спасли ему жизнь.

Гарик подрос, поступил в техникум, но на анкетном вопросе споткнулся и честно написал, что отец его бывший нарком Ягода. Его тут же исключили, а в сорок девятом Особое совещание добавило пять лет лагерей (58-я статья догоняла исправно).

Освободили по амнистии в пятьдесят третьем. Он женился, жил в Ангарске, потом в Гусь-Хрустальном, а под конец жизни уехал в Израиль, где его и не стало в 2003-м. Генрих Генрихович вспоминал о деде-наркоме без ненависти, но и без тепла, потому что почти его не знал.

Гарик

Вот и судите сами: дети палачей страдали ровно так же, как дети жертв. И те и другие оказывались в одних детских домах, с одной дощечкой на шее, обритые наголо, с отпечатками пальцев в личном деле.

В Нижне-Исетском детдоме собралась, можно сказать, компания «кремлёвских сирот», четырнадцатилетняя Светлана Тухачевская, тринадцатилетняя Мира Уборевич и тринадцатилетняя Вета Гамарник.

Их отцов - маршала, командарма и бывшего начальника Политуправления РККА - погубило одно и то же «дело Тухачевского»: Тухачевского и Уборевича расстреляли в ночь на 12 июня 1937-го, а Гамарник, не дожидаясь ареста, застрелился двумя неделями раньше, 31 мая. Матерей забрали следом, и в сорок первом все они разделили судьбу мужей.

Воспоминания Миры Уборевич сохранили эту деталь: в Астрахани, куда всех сослали сначала, дети пошли в летний кинотеатр, а перед фильмом со сцены «позором клеймили» их отцов.

Они сидели и не верили ни единому слову. А когда Миру везли этапом, люди подходили к ней и говорили: «Я сидел по делу вашего отца» и помогали чем могли.

«Я носила славное имя, и его могли бояться, но не презирать», — писала она потом Елене Сергеевне Булгаковой.

Светлану Тухачевскую арестовали уже взрослой, в сорок четвёртом, прямо в трамвае в Свердловске и дали пять лет лагеря в Печоре за «антисоветскую агитацию» (то бишь за то, что не отреклась от отца, которого больше не было).

Вся родня маршала была перемолота: двух братьев постигла та же участь, троих сестёр перемололи через лагеря, ещё одну отправили в ссылку, мать исчезла на этапе из астраханской ссылки в казахстанскую и не была найдена, жена Нина разделила судьбу мужа в октябре сорок первого.

Светлана Тухачевская

Но самая, пожалуй, жуткая из этих пяти историй та, в которой ребёнок попал не в детдом, а сразу в тюрьму. Четырнадцатилетнего Петю Якира, сына командарма Ионы Якира, арестовали в Астрахани, куда его с матерью выслали как семью «изменника Родины».

Матери Сарре Лазаревне дали восемь лет лагерей (а потом, по обычаю эпохи, срок добавляли снова и снова, в общей сложности она провела за колючей проволокой и в ссылке восемнадцать лет), а мальчика обвинили в «пропаганде анархических идей Бакунина среди учащихся школы» (в которую он успел проходить ровно три дня) и в организации «анархической конной банды», которую Петя якобы тренировал в калмыцких степях вместе с двоюродным братом Юрием Гарькавым.

— Когда и какими судьбами ты попал сюда? — спросил Петя соседа по камере.

Тот потупился.

— Сегодня ночью забрали маму, младшего брата отвезли в детприёмник, а меня прямо в тюрьму.

Это был Юрий. В камере Петя первую ночь проплакал, потому что приснился отец на прощании в Колонном зале. Он проснулся на мокром матраце. Пожилой сокамерник-священник покачал головой и сказал: «Это потому, мальчик, что дух твой ослаб. Ты соберись с духом, а то не выдержишь, помрёшь. Дух будет силен, и плоть будет сильна!»

Пётр Якир провёл в тюрьмах и лагерях семнадцать лет, с четырнадцати до тридцати одного. С кем только он не сидел, со священниками, с французскими коммунистами, с тринадцатилетним «террористом», который стрельнул из рогатки в портрет Вождя (за что и получил срок).

После освобождения Якир стал диссидентом, выступал с лекциями о сталинских преступлениях, а в семьдесят втором его снова арестовали и на сей раз сломали. На пресс-конференции перед иностранными журналистами он «раскаялся» и дал показания на двести с лишним человек.

Юлий Ким сложил о нём песню: «Четырнадцати лет пацан попал в тюрьму, в одну из камер номер тридцать восемь — вот бедняга!» Якира не стало в Москве в 1982-м; до шестидесяти он так и не дотянул.

Якир

И последняя история, о мальчике, который не знал имени собственного отца и не узнал бы, если бы не мать с феноменальной памятью.

Юрочке Бухарину не исполнилось ещё и года, когда в феврале тридцать седьмого арестовали отца, того, кого Ленин называл «любимцем всей партии».

Мать, двадцатитрёхлетняя Анна Ларина, перед арестом мужа выучила наизусть его политическое завещание. Бухарин шёпотом читал его жене, а она повторяла, и так раз за разом, чтобы рукопись можно было уничтожить. Анна Михайловна несла этот текст в памяти через лагеря и ссылки девятнадцать лет, каждый день повторяя его про себя.

А мальчика передали родственникам, тётке Иде Гусман и её мужу Борису. В документах записали Юрий Борисович Гусман.

Когда в сорок шестом забрали и Гусманов, десятилетний Юра оказался в детдоме под Сталинградом, в Средней Ахтубе. Мудрых учителей и скудный детдомовский быт художник потом вспоминал с теплотой всю жизнь.

Он понятия не имел, кто его отец, и встретился с матерью лишь после её освобождения, а правду узнал ещё через несколько лет, в шестидесятом. Фамилию Ларин (по матери) он взял в пятьдесят седьмом, когда маму реабилитировали, а отчество «Николаевич» вместо «Борисович» смог вернуть лишь в восемьдесят восьмом, после реабилитации Бухарина, через полвека после того, как отца не стало.

Юрий

Юрий Ларин стал художником, членом Союза художников, акварелистом. В восемьдесят пятом он перенёс тяжёлую операцию на мозге и потерял подвижность правой руки, после чего все картины писал левой. Его тихие, приглушённые пейзажи висят в Третьяковке. Он говорил: «Оптимизм вообще характерен для русского человека, хотя горя было очень много».

Сегодня первого июня по всей стране отмечают День защиты детей. В тридцать седьмом этого праздника ещё не было, его учредят только после новой большой войны. Но со стен советских детдомов уже тогда смотрел на обритых наголо воспитанников плакат: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»

Наташа, Гарик, Петя, Света и Юра — все пятеро выросли под этим плакатом.