1929 г. Я тихo мoлилacь, чтoбы мoй муж-фpoнтoвик oкoлeл и пepecтaл бить мeня пo peбpaм, нo кoгдa oн нaкoнeц oтoшeл, eгo aлчнaя poдня пoпытaлacь oтжaть у мeня eдинcтвeнный дoм, ocтaвив нac c млaдeнцeм гнить в кaнaвe
Таисья Федотовна Редькина появилась на свет в селе Ольховка ранней весной 1929 года. Имя ей выбрала бабка по отцовской линии, женщина суровая и набожная, которая скончалась от тифа, когда внучке едва минуло три месяца. Полным именем девочку, впрочем, никогда не величали — с младенчества и до седых волос все звали её просто Тая.
Детство её вышло коротким, словно вспышка спички на ветру. Едва научилась твердо стоять на ногах, как грянула коллективизация, и отец, Федот Матвеевич, хмурый и вечно уставший мужик, собственными руками свёл на общий двор почти всю скотину и отволок в колхозный амбар мешки с зерном. Мать, Устинья Прохоровна, плакала в подушку, но перечить не смела. Затем навалился голод тридцать второго года — Тая помнила его мутной пеленой, помнила распухшие лица младших братьев и вкус лебеды, застревающей в горле. А после, не дав народу толком отдышаться, пришла война, и старшие братья, погодки Серафим и Лаврентий, ушли на фронт в первый же месяц. Тае тогда было двенадцать, но она уже вязала варежки для солдат в нетопленой избе, работала в поле до кровавых мозолей и каждый раз цепенела от ужаса, когда видела в окне почтальона Марка Захаровича. Старик шёл медленно, опираясь на суковатую палку, и если сворачивал к их калитке, сердце Таи падало куда-то в ледяную пропасть. Сначала пришла похоронка на Серафима — бумага была серой и шершавой, словно наждак. Лаврентий же писал редко, но каждая весточка от него становилась для семьи глотком воздуха.
Победа пришла в мае сорок пятого года, оглушительная, пьяная, слезная. Вся Ольховка высыпала на главную улицу, бабы выли, мужики, кто уцелел, неловко мяли в руках шапки. Лаврентий вернулся осенью — обгоревший, дерганый, с пустым левым рукавом, но живой. И почти сразу же, не дав родным опомниться, привел в дом молодую жену. Дарья, пронырливая и громкая девица из соседнего села Заозерье, быстро смекнула, что к чему, и принялась устанавливать свои порядки, поглядывая на Таю с плохо скрываемым раздражением.
Тая же свою любовь встретила весной сорок шестого, когда на поля Ольховки прибыла бригада восстанавливать разбитую мельницу. Среди приезжих был Платон Сергеевич Дубравин — высокий, плечистый мужчина с тихим голосом и странной, рассеянной улыбкой. Он прошел фронт от Москвы до Кёнигсберга, имел орден Красной Звезды и тяжелое ранение в грудь, после которого долго лежал в госпитале под Свердловском. В Ольховку его забросила судьба — здесь жила одинокая тетка, которую он хотел проведать, но задержался, встретив Таю. Тихая, работящая девушка с огромными серыми глазами и льняной косой поразила его в самое сердце. Он был старше на семь лет, говорил мало, но каждое его слово пахло надежностью и покоем, чего Тая не знала с самого детства.
Свадьбу сыграли в августе — скромную, без песен и долгих застолий. Расписались в сельсовете, посидели за столом с родственниками и пошли в дом Платона, который достался ему от покойного отца, бывшего кузнеца. Дом стоял на отшибе, у самого леса, но был крепким, добротным, с просторными сенями и большим двором. А в декабре Тая уже носила под сердцем первенца — сына, которого нарекли Прохором, в честь деда Платона.
Первый год замужества Тая порхала, словно ласточка, не чуя под собой ног. Платон был ласков, заботлив, никогда не повышал голоса, помогал по хозяйству так, что соседки диву давались и откровенно завидовали. Но потом, как-то исподволь, незаметно, словно тень в сумерках, в дом начали вползать перемены. У Платона стали случаться приступы — он вдруг замолкал, хватался за голову, лицо его делалось серым, а из груди вырывался такой стон, что кровь стыла в жилах. Тая грела воду, поила мужа травяными отварами, бегала за фельдшером, но тот лишь разводил руками:
— Осколок в позвоночнике засел, ядрена его в корень. Тут не мне, тут профессорам бы поковыряться, да где ж их взять? Ты, Таисья, терпи. Ему боль адскую терпеть, а тебе — его самого.
Со временем к боли прибавилась черная, беспросветная тоска. Платон начал пить — сначала по чуть-чуть, для «успокоения нервов», потом всё чаще и всё больше. Водка на время притупляла его муки, но взамен приносила злобу. Сначала он срывался на мелочах — кричал из-за пересоленного супа или из-за того, что Прошка плакал по ночам. Потом ударил Таю впервые — наотмашь, по лицу, так что она отлетела к печке и рассекла бровь. А после, протрезвев, валялся в ногах и плакал, умоляя простить, и Тая прощала, потому что помнила его прежним, потому что видела, как мучительно ему живется на этом свете. Но удары повторялись снова и снова, и жизнь её превратилась в бесконечный кошмар, полный страха и унижения.
Однажды, зимним вечером 1948 года, Тая прибежала в родительский дом, прижимая к груди полуторогодовалого Прошку. Её трясло от рыданий и обиды.
— Не могу больше, невмоготу! Уйду я от него, разведусь! — выкрикнула она, глядя на мать с отцом.
Устинья Прохоровна, поджав губы, молча перебирала четки. Федот Матвеевич тяжело сопел, уставившись в стол. А из-за печки выплыла Дарья, жена Лаврентия, держа на руках своего очередного младенца.
— Куда ж ты денешься, горемычная? — её голос сочился притворным сочувствием. — К нам, что ли? Дак у нас у самих семеро по лавкам, еще двое в люльках, самим жрать нечего. Ты о Прошке-то своем подумай, его на какую жизнь обрекаешь?
— Здесь мой дом тоже! — Тая вскинулась.
— Был когда-то, — жестко отрезал Федот, и от его слов пахнуло таким холодом, что Тая задохнулась. — Ты замуж вышла, там теперь твой дом. А сюда бегать да людей позорить — не дело. Платон — мужик геройский, кровь за родину проливал, а ты слюни тут распускаешь. Поучись терпению у матери. Да и у Дарьи вон…
Тая перевела взгляд на Дарью и вдруг отчетливо поняла: дело не в участии, не в тесноте. Дело в доме. В их добротном, просторном доме у леса, который так приглянулся жене брата. Именно о нем она мечтала, рожая детей одного за другим. Тая развернулась и, не сказав ни слова, вышла в метельную ночь, давясь слезами, которых никто не хотел замечать.
Весна и лето сорок девятого года выдались особенно страшными. Платон пил почти каждый день, и Тая научилась спать вполглаза, прислушиваясь к каждому шороху. Она оборудовала себе лежанку в чулане, рядом с печкой, и в минуты опасности хватала сонного Прошку и пряталась там, заклинивая дверь тяжелым сундуком. Она жалела мужа, всё еще любила того человека, которым он был прежде, но всё чаще ловила себя на мысли, что смерть его стала бы избавлением. Эта мысль ужасала её, она гнала её прочь молитвами, но та возвращалась, вползая в мозг холодной змеёй.
Развязка наступила в начале сентября, в день, когда с деревьев уже срывались первые желтые листья. Платон вернулся с охоты, куда ушел еще затемно, трезвый и даже какой-то просветленный. Принес тетерева и полный короб подберезовиков. Тая, обрадовавшись его доброму настроению, приготовила ужин, растопила баню. Вечером он вдруг обнял её, уткнулся лицом в плечо и прошептал:
— Прости меня, Таюшка. Сломал я тебя, знаю. Но терпи, родная, может, оклемаюсь еще. Мне бы только до доктора хорошего добраться, до областной больницы…
Ночью ему стало плохо. Он стонал, скрежетал зубами, потом начал задыхаться. У него пошла горлом кровь, и Тая, в одном исподнем платье, босиком, побежала за две версты к фельдшеру Никодиму Ильичу. Когда они вернулись, Платон уже не дышал. Фельдшер констатировал смерть от внутреннего кровоизлияния — проснувшийся осколок сделал свое черное дело.
Хоронили Платона всей деревней. Гроб стоял в доме, и люди всё шли и шли, выражая соболезнования и вздыхая о горькой судьбе солдата. Тая стояла у изголовья, белая как полотно, и невидящим взглядом смотрела на спокойное, разгладившееся лицо мужа, ставшее вдруг молодым и почти счастливым. Она не плакала — все слезы уже вышли раньше.
А через три дня после похорон в её дом явилась делегация. Впереди выступала Дарья, сияющая и деловитая, за ней мялся Лаврентий, пряча глаза, а позади смурно топтался председатель колхоза Матвей Кузьмич.
— Ты, Таисья, пойми нас правильно, — начала Дарья, поправляя новый платок. — Мы с Лаврентием в этой теснотище маемся, а ты тут одна в таких хоромах. У тебя один пацан, а у нас пятеро, и девки скоро подрастут. Мы предлагаем тебе вернуться к родителям, а мы в дом заселимся. Всё ж брат твой родной в нем будет жить, не чужие люди.
У Таи потемнело в глазах. Вспомнились вдруг все обиды, все отказы в помощи, всё равнодушие семьи. Не успела земля на могиле мужа осесть, а они уже делят нажитое. Она медленно обвела всех взглядом и тихо, но твердо сказала:
— Нет.
— Как это — нет? — вскинулся Лаврентий. — Ты баба, у тебя ни силы, ни ума такой дом содержать. Колхоз имеет право решение принять!
— Я в этом доме кровью умывалась, когда твой Платон меня гонял. Я здесь каждую половицу слезами пропитала. И имею полное право здесь жить с сыном. — Она перевела дыхание. — А вас я сюда не пущу. Никого. Убирайтесь.
Матвей Кузьмич попытался давить, угрожать, но Тая стояла на своем, словно кремень. Дарья выскочила из дома, осыпая золовку проклятиями.
Весь следующий год Тая прожила как в осаде. Её вызывали на сельсоветы, стыдили, уговаривали. Лаврентий перестал с ней здороваться, Дарья распускала по деревне слухи, будто Тая сама извела мужа, чтобы скорее освободиться. Даже колхозные бабы на работе косились, шептались за спиной. А когда Дарья, поистине плодовитая, словно крольчиха, родила очередную двойню — мальчиков Кирилла и Мефодия — давление усилилось. У Дарьи и Лаврентия стало уже семеро детей, и они ютились в ветхой избенке, доводившейся домом родителям Таи. Федот Матвеич и Устинья Прохоровна словно усохли, забились в угол и не смели перечить властной снохе.
В середине 1950 года Таю вызвали в районный центр, в исполком. Там седой мужчина в очках и строгом кителе зачитал ей какое-то постановление о «необходимости упорядочения жилищного фонда для многодетных трудовых семей». Тая слушала, сжимая кулаки до белых костяшек, и внутри у неё закипала ярость. Их семью объявили образцовой, а её — пережитком, чуть ли не врагом народа, мешающим росту населения.
— Я из этого дома уйду только ногами вперед! — выкрикнула она в лицо чиновнику и, хлопнув дверью, выбежала на крыльцо.
Там её и застал проливной дождь. Она стояла под струями воды, смешанными с её слезами, и не знала, куда ей податься. Силы кончались.
Осенью того же года судьба, словно сжалившись, сделала крутой поворот. В Ольховку прибыл человек, которого никто не ждал. Он сошел с поезда на станции и пешком, под мелким моросящим дождем, добрался до сельсовета. Высокий, слегка сутулый мужчина с внимательными карими глазами и ранней сединой на висках, он одернул гимнастерку и спросил у проходящей мимо женщины, где найти дом Платона Дубравина. Женщина, оказавшаяся той самой говорливой соседкой Люськой, рассказала, что Дубравин помер, а вдова живет в доме одна, осаждаемая родственниками. Приезжий потемнел лицом, поблагодарил и попросил указать дорогу к кладбищу.
Тая увидела незнакомца, когда возвращалась с поля поздним вечером. Он стоял у калитки их дома, мокрый и уставший, и смотрел на неё так, словно увидел привидение. Первое, что бросилось ей в глаза — его невероятная, открытая улыбка, промелькнувшая на усталом лице.
— Здравствуйте. Меня зовут Илья Александрович Рощин. Я фронтовой товарищ вашего мужа. Мы под Прохоровкой в одном танке горели. Он меня из огня вытащил, можно сказать, жизнь подарил. А я ему в ответ — свою не успел… Опоздал.
Тая, сама не зная почему, вдруг разрыдалась. Она плакала навзрыд, уткнувшись в его шинель, и незнакомец не отстранился, а лишь гладил её по мокрым волосам, тихо приговаривая что-то успокаивающее. Так они простояли, наверное, с полчаса под дождем, и с этой минуты начался их общий путь.
Илья остался на несколько дней, чтобы привести в порядок могилу друга. Он поселился в доме Таи — в отдельной комнате, которую когда-то занимал Платон. Днем он работал во дворе, чинил покосившийся забор, рубил дрова, а вечерами они подолгу разговаривали. Он рассказывал о войне, о том, как Платон спас ему жизнь, вытащив из горящей машины и заслонив собой от осколков. Рассказывал о том, что сам он из небольшого городка Светлогорска, что у него никого нет — невеста, не дождавшись с фронта, вышла замуж, а родители умерли в эвакуации. У него были золотые руки, тихий, рассудительный нрав и странное для солдата пристрастие к чтению книг, которые он возил с собой в вещмешке.
Тая слушала его и чувствовала, как ледяная корка, сковывавшая её сердце последние годы, понемногу начинает таять. Она ловила себя на том, что ей нравится смотреть на его руки, ловко управляющиеся с любой работой, ей нравился его смех, его манера поправлять волосы. А когда он прощался и говорил, что завтра уезжает, в её груди что-то болезненно сжалось.
Провожая его на станцию, Тая собрала ему в дорогу нехитрый узелок с пирогами. Илья, уже стоя на подножке вагона, вдруг наклонился, взял её руки в свои и прошептал:
— Я напишу тебе. Можно?
— Пишите, — еле выдохнула она.
Письма стали приходить через месяц. Сначала сдержанные, полные описаний жизни в заводском поселке, но постепенно всё более теплые. Тая отвечала ему, и в этих строках она впервые за долгое время могла быть собой — не забитой женой, не осажденной вдовой, а просто женщиной, которая хочет любить и быть любимой. Илья писал: «Я понимаю, что, наверное, не имею права на такие слова, ведь я был другом твоего мужа. Но я ничего не могу поделать — твой образ стоит передо мной каждую ночь. Я люблю тебя, Тая. Люблю и Прохора, которого видел всего раз, но он запал мне в душу как родной».
Когда о переписке узнали в Ольховке, разразился скандал. Дарья, узнав новость, прибежала к дому Таи и кричала на всю улицу: «Мало того, что дом держит, так еще и мужика нового нашла, пока старый в земле не истлел!». Лаврентий писал гневные письма, Федот Матвеевич проклял дочь, обвинив в блуде и бесстыдстве. Но главный удар нанес председатель колхоза: он заявил, что если Тая уедет и «бросит дом», то её сочтут дезертиром трудового фронта, отберут земельный надел и объявят выговор.
Зимой 1951 года Илья, получив её полное отчаяния письмо, приехал вновь. На этот раз он действовал решительно. Он пошел к председателю, затем в район. Он был фронтовиком с медалями, уважаемым специалистом, и у него имелись связи. Он предоставил справку, что Таисья приглашена на работу в Светлогорск, что ей предоставляется жилье при заводе. Председатель Матвей Кузьмич скрипел зубами, но спорить с документами и напористым фронтовиком не решился.
— Скатертью дорога, — прошипела Дарья на прощание. — Дом-то нам оставишь?
— Это мой дом, и я возвращаться планирую, — солгала Тая, зная, что не вернется сюда никогда. — А вы своим обзаведитесь, коли такие плодовитые.
В дорогу собирались спешно, словно от погони. Тая продала часть вещей, а то, что не могла увести, раздала соседкам, но не родне. Самым ценным, что она взяла с собой, была фотография Платона и его военные медали — для Прохора, который должен знать о своем настоящем отце.
Путь до Светлогорска был долгим и утомительным, но Тая не чувствовала усталости. Каждый перестук колес уносил её всё дальше от прошлого, от страха, от унижений. Поезд мчался мимо заснеженных полей, и в душе впервые за долгое время расцветала весна. Прошка спал на руках, укутанный в тулуп, а Тая смотрела в темное окно и улыбалась своему отражению.
Светлогорск встретил их густым дымом заводских труб и звоном трамваев. Это был большой, суровый город, не похожий на тихую Ольховку. Родители Ильи, Марья Петровна и Александр Георгиевич, встретили Таю так, словно она была их родной дочерью. Марья Петровна, статная, добрая женщина с лучистыми морщинками вокруг глаз, тут же подхватила Прохора на руки и понесла в дом, приговаривая:
— Маленький ты мой, небось, намаялся в дороге. Сейчас я тебя блинами кормить буду, с земляничным вареньем.
Александр Георгиевич, молчаливый мастер с завода, пожал Тае руку, сказав: «Будь как дома, дочка». И от этого простого слова — «дочка» — у Таи защипало в носу. Сколько же лет она не слышала такой простой, искренней ласки.
Свадьбу сыграли тихую, без лишнего шума, зарегистрировавшись в городском ЗАГСе. Илья хотел усыновить Прохора, дать ему свою фамилию, но Тая мягко воспротивилась. «Он должен знать свои корни, Илюша. Пусть носит фамилию Дубравин, в память о Платоне. А ты будешь ему отцом не по бумагам, а по душе». Илья согласился, и никогда потом не пожалел об этом.
Жизнь в Светлогорске потекла размеренно и спокойно. Илья работал мастером в механическом цеху, Тая устроилась на швейную фабрику. Марья Петровна взяла на себя заботы по дому и маленькому Прохору, которого боготворила. Они зажили одной большой, дружной семьей, где никто не повышал голоса, где не пахло ладаном и страхом, где любая беда решалась сообща.
Тая часто вспоминала свою прошлую жизнь и думала о том, что всё это было словно в кошмарном сне. Иногда ей снилась Ольховка — заброшенный дом, злые лица родственников, и она просыпалась в холодном поту. Илья обнимал её, шептал ласковые слова, и страхи отступали.
В 1953 году, спустя два года после переезда, случилось то, во что никто не мог поверить. Тая забеременела. Илья, услышав эту новость, побледнел, потом покраснел, а затем, не стесняясь родителей, закружил жену по комнате. Врачи когда-то сказали ему, что после тяжелой контузии и обморожения, полученных при переправе через Вислу, детей у него не будет. Но судьба распорядилась иначе. Этот ребенок стал для них символом новой жизни, символом того, что даже самая искалеченная душа способна возродиться.
В декабре того же года в доме раздался крик новорожденной девочки. Её назвали Забавой — именем, которое предложила Марья Петровна, услышав его в какой-то сказке. И девочка действительно росла на удивление веселой, звонкой, словно колокольчик, с золотистыми кудрями и смеющимися карими глазами — вылитый отец.
Годы шли. Прохор вырос, закончил школу с похвальной грамотой, поступил в техникум, а после уехал работать в другой город — ему открылся огромный завод, где требовались молодые и толковые специалисты. Тая провожала его с легким сердцем, потому что знала — её сын вырос сильным, уверенным и самостоятельным человеком, не знавшим того унижения, через которое прошла она.
Забава училась в школе, увлекалась музыкой и стихами, была душой компании. А когда дочь повзрослела и заговорила о переезде на учебу, дом вдруг опустел. И тогда Илья с Таей решились на поступок, который стал для многих неожиданностью. Они взяли из детского дома мальчика-сироту — пятилетнего Кузьму, тихого, запуганного малыша с огромными темными глазами. Его мать, вдова-сослуживица Таи с фабрики, умерла от скоротечной чахотки, и мальчик остался один. Теперь у него появилась семья, и Кузька, как его все звали, очень быстро оттаял и привязался к новым родителям.
Тая нечасто вспоминала Ольховку за этой новой, счастливой суетой. Она написала родителям несколько писем, но ответы были сухими и краткими. Мать всё больше писала о Дарье, которая нарожала уже десятерых детей и стала местной героиней-матерью, получая государственные награды. Ни одного теплого слова, ни одной просьбы о прощении, только холодные строчки. И Тая поняла окончательно: она была и остается для них чужой. Зато в семье Ильи она стала родной и любимой.
Самой большой неожиданностью стала встреча, произошедшая весной 1961 года. В Светлогорск на какую-то конференцию приехал старший брат Лаврентий. Он нашел её адрес и явился на порог — постаревший, измученный жизнью и бесконечной плодовитостью своей жены. Тая приняла его холодно, но проводила в дом, накормила. Лаврентий, оглядывая просторную квартиру, вздыхал:
— А у нас-то в Ольховке совсем худо. Дарья совсем сварливая стала. Дети голодные, дом разваливается. Ты была права, Таисья, не отдав нам свой дом — он бы тоже ушел прахом. А председатель тот, Матвей, под суд попал за растраты.
— Мне жаль, что так вышло, Лаврентий, — тихо ответила Тая. — Но я вас не звала в свою судьбу. Каждый сам строит свою жизнь.
Вечером пришел Илья, молча поздоровался, сел за стол. Лаврентий, увидев его, сник и быстро засобирался восвояси. Он ушел, так и не попросив прощения, и больше они никогда не виделись. Тая закрыла за ним дверь и облегченно вздохнула. Она почувствовала, что последняя ниточка, связывавшая её с прошлым, оборвалась. Теперь она была абсолютно свободна.
Забава выросла, выучилась, вышла замуж за хорошего парня — инженера из Ленинграда, и переехала к нему. Кузьма пошел по стопам названного отца, стал механиком на заводе. Прохор поднялся до начальника цеха в своем городе. У Таи и Ильи пошли внуки — шумные, горластые, требующие внимания, и старики с удовольствием окунулись в эту новую суету.
Илья и Тая прожили вместе сорок восемь лет душа в душу. Они никогда не ссорились по-настоящему, споры их заканчивались смехом и миром. Когда Илья тяжело заболел — сказались старые раны, донимавшие его всю жизнь — Тая не отходила от его постели, так же, как когда-то ухаживала за первым мужем. Но теперь её забота была наполнена не страхом, а тихой, глубокой любовью и благодарностью за каждый прожитый вместе день.
Илья ушел первым, оставив Тае свою невероятную, светлую улыбку, запечатленную на фотографии. Тая пережила его на полтора года и в последние дни часто говорила детям, что прожила две жизни — одну горькую, другую счастливую, и благодарит небеса за то, что однажды, в далеком 1950 году, решилась на отчаянный шаг.
Она ушла тихо, во сне, и на похороны собрались все — Прохор со своей семьей, красавица Забава с мужем и двумя дочерьми, Кузьма с невестой. Люди, пришедшие проводить её в последний путь, говорили о её силе, доброте и мужестве. А на маленьком деревенском кладбище, далеко-далеко, под старым дубом в Ольховке, так и осталась стоять покосившаяся могила Платона Дубравина, которую изредка навещали чужие люди, передавая приветы от женщины, что смогла обрести счастье вопреки всему.
История жизни Таисьи Федотовны передавалась в семье из поколения в поколение как пример несокрушимой веры в любовь и мужества быть верной себе, даже когда весь мир против тебя.
0 коммент.:
Отправить комментарий