"Вoт вaм! Тeпepь дoвoльны?" – coceдкa peзaлa нopкoвую шубу. Гoнкa в кoммунaлкe дoвeлa eё дo cpывa

"Вoт вaм! Тeпepь дoвoльны?" – coceдкa peзaлa нopкoвую шубу. Гoнкa в кoммунaлкe дoвeлa eё дo cpывa

Ирина поняла, что живёт на ярмарке тщеславия, когда увидела, как соседка Вера Петровна режет новую норковую шубу на куски. Прямо во дворе, на глазах у всех жильцов их коммуналки на Тверской. Резала портновскими ножницами, плакала и приговаривала: "Вот вам! Вот вам всем! Теперь довольны?"

Шуба стоила три тысячи рублей – зарплата инженера за два года. Вера Петровна носила ее две недели. И вот – режет на куски.

Началось всё в 1975 году, когда Ирина с мужем Сергеем получили комнату в коммунальной квартире. Двадцать квадратных метров на четвёртом этаже старого дома, с видом во двор-колодец. Но своя.

Ирина работала учительницей в школе, Сергей – инженером на заводе. Жили скромно, но счастливо. Мечтали о ребёнке, копили на отдельную квартиру, любили друг друга.

В коммуналке жили ещё четыре семьи. Вера Петровна с мужем Анатолием – он начальник цеха, она бухгалтер. Супруги Ковалёвы – оба врачи в поликлинике. Семья Гриневых – отец шофёр на такси, мать продавщица в гастрономе. И старая Зинаида Ильинична – одинокая пенсионерка, жившая в самой маленькой комнате.

Первый месяц все были вежливы. Здоровались на кухне, уступали место у плиты, не шумели по ночам. Ирина думала – повезло с соседями. Но потом начались гонки.

Вера Петровна первой купила цветной телевизор. Притащила его вечером, специально через кухню, чтобы все видели. Телевизор был "Рубин", с огромным экраном, стоил шестьсот рублей. Вера открыла дверь своей комнаты настежь, включила звук на полную, чтобы все слышали. Ходила по коммуналке с довольным лицом, небрежно роняла:

– Да, цветное изображение – это совсем другое дело. Чёрно-белое уже не смотрится.

Через две недели Ковалёвы тоже купили цветной. Модель дороже – семьсот рублей. Вера Петровна побледнела, увидев его, но виду не подала. Зато через месяц появилась с новым пальто – импортным, из Чехословакии, которое "достала" через знакомых. Ковалёва на следующий день пришла в сапогах на каблуках – финских, купленных в Берёзке за валюту.

Гонка набирала обороты. Гриневы купили сервиз на двенадцать персон – хрустальный, редкий, привезённый мужем из Ленинграда. Вера Петровна – ковёр на стену, три на четыре метра, шерстяной. Ковалёвы – мебельный гарнитур, полированный, югославский.

Каждая покупка выставлялась напоказ. Двери в комнаты держали открытыми, чтобы соседи видели. На кухне велись разговоры – невзначай, но так, чтобы все слышали:

– Да, мы теперь только в "Прагу" ходим обедать. Дома готовить некогда – столько дел.

– А мы путёвку в Сочи получили. На месяц. В лучший санаторий.

Ирина с Сергеем наблюдали за этим со стороны. Они жили по-прежнему скромно – откладывали каждую копейку на будущую квартиру. Не покупали лишнего, не гнались за модой, не хвастались. Вера Петровна смотрела на них с жалостью:

– Ириночка, вы бы хоть себе что-нибудь купили приличное. А то ходите, как нищие.

Ирина улыбалась и молчала. Она видела, что происходит с соседями. Видела, как они меняются. Становятся злее, завистливее, несчастнее. Гонка их пожирала.

Ковалёва перестала спать – боялась, что Вера Петровна купит что-то лучше. Вера Петровна брала кредиты, занимала у знакомых, только бы не отстать. Гриневы жили впроголодь, но каждый месяц что-то покупали – чтобы не быть последними.

Все работали на износ. Брали дополнительные смены, подрабатывали по выходным, экономили на еде. Только бы купить. Только бы показать. Только бы доказать – я лучше.

Старая Зинаида Ильинична смотрела на всё это и качала головой:

– Ярмарка, – бормотала она. – Вечная ярмарка тщеславия.

Ирина не понимала, о чём речь. Но однажды старушка дала ей книгу – потрёпанный том Теккерея "Ярмарка тщеславия". Ирина читала по ночам, пока Сергей спал, и с ужасом узнавала своих соседей. Те же гонки, то же тщеславие, та же бесконечная погоня за статусом. Только там – в Лондоне девятнадцатого века, а здесь – в московской коммуналке двадцатого. Но суть одна.

Апогей наступил, когда Вера Петровна купила норковую шубу. Это было безумие – три тысячи рублей. Муж взял кредит, она продала все золотые украшения, заняла у родственников. Шуба была роскошной – длинная, чёрная, блестящая. Вера носила её везде – в магазин за хлебом, в поликлинику, на работу. Не потому что холодно – просто чтобы все видели.

Ковалёва сходила с ума. Норковой шубы у неё не было, и быть не могло – таких денег они не скопили бы и за пять лет. Она ходила мрачная, перестала здороваться, похудела. Муж забил тревогу:

– Ты себя погубишь из-за этой дуры с шубой!

Но Ковалёва не слушала. Она жила в аду зависти. Каждый раз, видя Веру в норковой шубе, чувствовала себя неудачницей, нищенкой, никем.

А потом случилось то, что потрясло всю коммуналку. Вера Петровна пришла домой и узнала – муж потерял работу. Его уволили за растрату. Он брал взятки, чтобы купить шубу, чтобы угодить жене, чтобы не отстать в гонке. Вскрылось. Уволили. Грозило уголовное дело.

Вера стояла посреди комнаты в своей норковой шубе и понимала – они разорены. Кредит не отдать. Долги не погасить. Муж без работы. Шуба – единственная ценность. Но что толку от шубы, когда есть нечего?

Она вышла во двор, сняла шубу, положила на скамейку. Достала ножницы. И начала резать. Медленно, методично, с наслаждением разрушая то, ради чего жертвовала всем. Соседи смотрели из окон – шокированные, испуганные. А Вера резала и плакала:

– Вот вам! Теперь довольны? Я лучшая? Я победила?

Ирина стояла рядом и не знала, что сказать. Вера подняла на неё глаза – безумные, полные боли:

– Ты была права. Ты и твой муж. Вы жили по-человечески. А мы... мы жили, как на ярмарке. Всё показать, всё доказать, всех обогнать. И вот – итог.

Той же ночью Веру и мужа забрали. Его посадили на три года. Её определили в психиатрическую больницу – нервный срыв. Комнату опечатали.

Ковалёва, узнав об этом, не обрадовалась. Наоборот – испугалась. Увидела своё будущее. Она тоже гналась, тоже завидовала, тоже жертвовала здоровьем и спокойствием ради вещей. И поняла – это тупик. Однажды утром она пришла на кухню, где сидела Ирина, и сказала:

– Прости меня. Я была дурой. Завидовала вам – что вы спокойные, счастливые. А сама гналась за призраками.

Ирина обняла её:

– Ещё не поздно остановиться.

Ковалёва кивнула. И правда остановилась. Перестала покупать лишнее, перестала сравнивать, перестала участвовать в гонке. Гриневы тоже утихли – слишком страшным был урок Веры Петровны.

В коммуналке стало тихо. Соседи снова начали здороваться, помогать друг другу, разговаривать. Двери в комнаты закрылись – больше не нужно было показывать богатство. На кухне варили борщи, пили чай, обсуждали детей и погоду. Жили.

Ирина с Сергеем через два года получили отдельную квартиру. Переезжая, она зашла попрощаться к Зинаиде Ильиничне. Старушка сидела у окна, смотрела во двор:

– Уезжаете? Правильно. Вы тут были как остров здравомыслия в океане безумия.

– Вы дали мне книгу, – сказала Ирина. – "Ярмарка тщеславия". Я поняла тогда многое.

Зинаида кивнула:

– Эта книга написана сто лет назад. Но ничего не изменилось. Люди всё так же гоняются за призраками. За статусом, за вещами, за мнением других. Забывают о главном – о любви, семье, душевном покое. Живут, как на ярмарке. Кричат, торгуются, хвастаются. А в итоге – горе и страдание.

Ирина вспомнила строчку из книги: "Вечный круг горя и страдания". Да, Теккерей был прав. Люди сами загоняют себя в этот круг. Сами выбирают ярмарку вместо жизни.

Много лет спустя Ирина рассказывала своим детям о той коммуналке. О Вере Петровне с норковой шубой, о Ковалёвой с её завистью, о Гриневых с их кредитами. Рассказывала, чтобы научить главному:

– Никогда не сравнивайте себя с другими. Не гонитесь за вещами, за статусом, за чужим мнением. Это ловушка. Вы попадёте на ярмарку тщеславия и не выберетесь. Будете жить в постоянном напряжении, зависти, страхе отстать. И придёт день, когда поймёте – потеряли себя.

Дети слушали, затаив дыхание. А потом старший сын спросил:

– А как не попасть на эту ярмарку?

Ирина подумала:

– Знать, что тебе нужно на самом деле. Не что модно, не что у других, не что ждёт общество. А что нужно тебе. И жить своей жизнью, не оглядываясь на чужую. Любить, работать, радоваться простым вещам. Не участвовать в гонке. Просто жить.

Её дети выросли другими. Они не гнались за престижем, не хвастались достижениями, не сравнивали себя с соседями. Жили спокойно, осмысленно, счастливо. Потому что мать научила их главному – жизнь не ярмарка. Не нужно кричать, толкаться, доказывать. Нужно просто быть собой.

Вера Петровна так и не вернулась в коммуналку. Её выписали из больницы через год, но жить в том доме не смогла – слишком много воспоминаний. Уехала к сестре в другой город. Муж отсидел, вышел, нашёл работу простым рабочим. Они жили бедно, но – впервые за много лет – спокойно. Больше не гнались. Больше не сравнивали. Просто жили.

Норковая шуба, разрезанная на куски, стала легендой в их доме. О ней рассказывали новые жильцы, предупреждали друг друга. Говорили: "Помнишь историю про шубу? Вот что бывает, когда гонишься за тщеславием".

Ирина иногда проходила мимо того дома. Смотрела на окна четвёртого этажа и вспоминала. Вспоминала ярмарку, на которой жили её соседи. Вспоминала гонку, которая никого не сделала счастливым. Вспоминала урок, который усвоила навсегда: не важно, сколько у тебя вещей. Важно, сколько в тебе мира.

Теккерей написал свой роман в девятнадцатом веке. Но он остаётся актуальным всегда. Потому что ярмарка тщеславия существует в любую эпоху, в любой стране, в любом доме. Это не место – это состояние души. Когда живёшь не для себя, а для других. Не ради счастья, а ради статуса. Не ради любви, а ради зависти.

И тогда попадаешь в вечный круг горя и страдания. Крутишься, бежишь, задыхаешься – но никогда не догоняешь. Потому что финиша нет. Всегда будет кто-то богаче, успешнее, красивее. Всегда будет что-то ещё, что нужно купить, доказать, показать.

Единственный выход – сойти с этой ярмарки. Закрыть уши на крики торговцев. Отвернуться от витрин. И пойти своей дорогой. Тихо, спокойно, не оглядываясь. К себе. К своей жизни. К своему счастью.

Именно это сделали Ирина с Сергеем. Прошли сквозь ярмарку, не соблазнившись. Не купили билет на карусель тщеславия. Просто жили. И были счастливы. По-настоящему, глубоко, тихо счастливы.

А это – единственная победа, которая имеет значение.