Oтcидeв 15 лeт, гeнepaл чepeз гoд пocлe ocвoбoждeния cнoвa пoeхaл в лaгepь — peшaть, кoгo из зaключённых oтпуcтить дoмoй

Александр Иванович Тодорский

Oтcидeв 15 лeт, гeнepaл чepeз гoд пocлe ocвoбoждeния cнoвa пoeхaл в лaгepь — peшaть, кoгo из зaключённых oтпуcтить дoмoй

— Обязательно увижу тебя в погонах советского генерала! — крикнул Борис Дьяков у лагерной вахты, обнимая товарища на прощание.

Высокий санитар в бушлате с номером только улыбнулся:

— Ты безнадёжный оптимист!

Ворота раскрылись, конвой привычно рявкнул про шаг вправо и шаг влево, и этап ушёл. Тогда ни один из двоих не знал, что предсказание сбудется, причём с лихвой.

Дело было весной 1953 года в Озерлаге, при лагерной больнице. Санитара звали Александр Иванович Тодорский, и по лагерным бумагам он проходил как зэк с пятнадцатью годами срока, приставленный к бельевому хозяйству пересылки, где латал и стирал исподнее этапников.

До ареста этот человек командовал корпусом, потом возглавлял академию ВВС имени Жуковского и всё военное образование РККА, а ещё сочинил книжку, которую цитировал Ленин (честь для комкора редкая, а для зэка и вовсе неслыханная).

Называлась книжка «Год с винтовкой и плугом». Её отпечатали в уездном Весьегонске к первой годовщине революции тиражом в тысячу экземпляров, и один из них каким-то чудом попал на стол к Ленину. В марте 1922 года Ильич зачитал отрывок в отчёте XI съезду партии, предварив его словами «Я хотел бы привести одну цитату из книжечки Александра Тодорского…» и назвав автора «весьегонским товарищем». Тридцать лет спустя Дьяков, заведовавший в лагере библиотекой, раскрыл перед Тодорским тридцать третий том Ленина и прочёл ему эти строки вслух. «У Тодорского по щеке скатилась слеза. Он не стыдился её», — записал потом Дьяков.

За Тодорским пришли в сентябре 1938 года, записали его в заговорщики, да ещё во вредители и «потенциальные террористы».

Жену его Рузю Иосифовну, химика с инженерным дипломом, к тому времени уже год как расстреляли, как и брата Ивана. На первых допросах комкор, доведённый до умопомрачения, подписал всё, что от него требовали, а очнувшись, взял показания назад. Следователей было трое, на допросы его таскали шестнадцать раз, но повторить «признание» он так и не согласился. В мае 1939-го Военная коллегия дала ему пятнадцать лет, и в бутырской камере его поздравляли, как именинника (от расстрела ушёл, по тем временам редкое везение).

Потом был Котлас, где бывший комкор таскал грузы на пристани и копал землю под шоссе, за ним Ухта, а в сорок девятом его отправили за Урал, в сибирские лагеря. На тайшетской пересылке бригаду принимал молоденький лейтенант, он выкрикивал ремёсла, и к нему по очереди выходили люди (нашлись все, от плотника до маляра), пока на месте не остался торчать один долговязый арестант.

Лейтенант сердито спросил, чего он ждёт, и услышал, что тот ждёт своей специальности.

— Какой ещё специальности?

— Комкор Рабоче-Крестьянской Красной Армии!

— Бывший? — нашёлся лейтенант и тут же покраснел до ушей.

Весь день он рубил из проволоки кровельные гвозди, а поглазеть на комкора у станка, если верить его письму, сходило не меньше полусотни офицеров.

Согласитесь, читатель, другой на его месте давно бы озлобился. Тодорский же упрямо считал себя коммунистом и не скрывал этого, за что в бараке над ним посмеивались. Когда однажды он предсказал в Корее победу «наших», бывший белогвардейский офицер расхохотался: «Ну и карась же ты, Тодорский! Тебя на сковородке жарят, а ты говоришь: „Хорошо пахнет!“» Тайшетскому майору госбезопасности Яковлеву было не до шуток, и он отчитывал арестанта за то, что зэк смеет звать себя коммунистом. «Ну что ж… Значит, и погибну коммунистом!» — ответил Тодорский, и надушенный майор резко отодвинул стул.

Начальник Озерлага полковник Евстигнеев, приехав как-то на лагпункт, велел позвать к себе Тодорского. Бывший комкор подошёл солдатским шагом, по уставу доложил о прибытии и замер перед папахой (выправку, как видно, не выбили из него и тринадцать лет лагерей).

— Сколько уже отсидели? — спросил полковник.

— Тринадцать лет.

— Сколько остаётся?

— Два года.

— Дотянете?

Тодорский ответил, что дотянет, если его не будут гонять по этапам. Евстигнеев согласно кивнул и приказал без своего разрешения его никуда не отсылать, а прощаясь, стянул было с руки перчатку, но покосился на офицеров свиты и надел её обратно.

В начале июня 1953 года Тодорский вышел за ворота больницы и через пересылки в Тайшете и Красноярске отправился в «вечную ссылку» на Енисей. Письмо оттуда разыскало Дьякова, которого после прощания у вахты спровадили на штрафной лагпункт.

Тодорский вспоминал надгробную плиту в Троице-Сергиевой лавре и шутил в духе её надписи: «Завидуй! Я уже здесь, а ты ещё там». Жил он без паспорта, служил в стройуправлении сперва секретарём-машинисткой, потом переписчиком отчётов в бухгалтерии за 450 рублей и радовался воле, пусть и в границах района. В феврале 1954 года ему отказали в реабилитации, а 11 апреля 1955-го в Красноярске выдали справку о полной невиновности, в августе вернули и звание, теперь уже генерал-лейтенанта.

Весенним утром 1956 года Дьяков (к тому времени давно реабилитированный, причём в собственный день рождения) развернул «Правду» и увидел на третьей странице статью Тодорского о Ленине, после чего бегом отправился в справочное бюро за домашним номером и тут же позвонил.

— Александр Иванович?

— Так точно, — по-военному ответили на том конце.

Голос друга генерал узнал только после подсказки про лагерные жалобы, которые сам когда-то редактировал, и обрадовался совсем по-мальчишески.

— Здравствуй, дорогой!.. Восстановили в партии. Генерал-лейтенант запаса. Ты понимаешь или нет?!

— А что я тебе говорил? — напомнил Дьяков.

Поздравления генерал слушать не стал и огорошил друга новостью, что нынче же уезжает из Москвы, причём в лагерь.

— Куда-а?

— В Караганду! Еду членом правительственной комиссии.

Затея принадлежала Хрущёву. 19 марта 1956 года, через три недели после закрытого доклада на XX съезде, Президиум ЦК постановил отправить в лагеря комиссии с правом решать судьбу заключённых прямо на месте, а 24 марта это оформили указом Президиума Верховного Совета. Всего по стране разъехались девяносто семь комиссий, в них трудились 375 партийных чиновников и юристов, а тех, кто сам побывал за колючей проволокой, среди них насчитали восемнадцать. Один из этой горстки как раз собирал чемодан на Караганду.

На Старую площадь его вызвали через тот же подъезд, что и до ареста, лифт поднял его к тем же высоким белым дверям, и всё это казалось ему сном, только, как он потом уверял Дьякова, «воздух иной». Полномочия у комиссий были немалые, они могли отпустить человека совсем или на поруки, скостить ему срок или оставить всё как есть, а насчёт тех, у кого руки в крови, напутствовали сурово и снисхождения им не обещали.

Вообразите себе, читатель, эту сцену после совещания. Генерала окликнули две женщины, и одна ахнула в голос.

— Саша! Генерал?!

Тодорский глазам своим не поверил. Это оказались Соня Ханкина и Лиза Геворкян, партийки старой закалки, которых забрали ещё до войны (Лизу в тридцать седьмом, Соню годом позже), а в пятьдесят четвёртом обеих реабилитировали. Генерал, смеясь, объявил им, что из «зека-зека» все они теперь стали «зере-зере», то есть заново рождёнными. Соне выпало ехать в Тайшет, в его бывшую «вотчину», и на прощание генерал строго наказал ей: «Чтоб в Тайшете ни один невиновный не застрял!»

Самого Тодорского отправили в Степлаг, в Джезказган, где добывали и плавили медь. Место было неспокойное. Двумя годами раньше в Кенгире, лагерном отделении того же Степлага, заключённые сорок дней держали зону, и восстание, как пишет Бенедикт Сарнов, «подавлено было военной силой, в том числе и танками». Председательствовал в комиссии один из секретарей казахстанского ЦК, а всего, по словам Тодорского, членов было семеро. Слух, что среди них затесался генерал, который сам вышел на волю только в прошлом году, облетел зону мгновенно, и смотреть на него, как признавался Тодорский, «ходили как на слона». Зэки рассудили, что теперь-то дело пойдёт по совести.

Совести и правда хватило на многих, из этого лагеря на волю ушли три четверти сидельцев. «За три месяца только одна наша комиссия воскресила из мёртвых тысячи людей!» — говорил генерал Дьякову, вернувшись в Москву. А по всей стране, судите сами, за полгода через руки комиссий прошло 176 325 дел, на волю вышли 100 139 человек, но полностью реабилитировали лишь 3 271 (разница между «отпустить» и «оправдать» для бывшего зэка была очень ощутимой).

Признаться, меня в этой истории больше всего трогает одна деталь. Под конец 1957 года Дьяков, заведовавший одной из редакций в недавно открытом издательстве «Советская Россия», пробил переиздание весьегонской книжки и поспешил с этой вестью на Арбат, в госпиталь для высшего комсостава. Генерал опять маялся ногой и даже на больничной койке не расставался с пишущей машинкой.

Новость он встретил радостным возгласом и признался, что для него это «неожиданная и высокая награда». Наутро Дьяков уже держал в руках четыре машинописные страницы предисловия, и весной 1958 года книжку, когда-то процитированную Лениным, снова раскупали по всему Союзу.

Позднее Тодорский взялся за работу куда горше. Он написал книгу о маршале Тухачевском и подсчитал, сколько высших командиров Красной армии сгинуло в чистках (из пяти маршалов, по его выкладкам, уцелели двое). Эти цифры потом не раз перепечатывали, в том числе Ярослав Голованов в книге о Королёве.

Умер Александр Иванович в Москве в августе 1965 года. За год до этого журнал «Октябрь» напечатал «Повесть о пережитом» Бориса Дьякова, где нашлось место прощанию у лагерной вахты, а заодно и безнадёжному оптимисту, который оказался прав.