вторник, 13 октября 2026 г.

Cтpeльцoвa пocтaвили в кoмaнду, гдe никтo нe умeл удapить пo мячу, a кoгдa oн нaчaл зaбивaть, зa зoнoй peшили, чтo нaчaлcя бунт


Cтpeльцoвa пocтaвили в кoмaнду, гдe никтo нe умeл удapить пo мячу, a кoгдa oн нaчaл зaбивaть, зa зoнoй peшили, чтo нaчaлcя бунт

Сначала в шахтёрском посёлке под Тулой вызвали по тревоге охранников, которые были в отпуске, а следом пригнали и пожарную машину. За колючей проволокой стоял рёв, какого здешние жители не слышали ни разу за все годы соседства с зоной, и объяснение ему нашлось только одно: там начался бунт.

Бунта не было. Внутри, на утоптанном шлаке, доигрывали футбол, и один из нападающих закатывал в чужие ворота очередной мяч. Звали его Эдуард Стрельцов.

В июне пятьдесят пятого семнадцатилетний торпедовец впервые вышел за сборную в Стокгольме, на «Росунде», против шведов. К перерыву он забил три мяча, к финальному свистку счёт был 6:0, и такого дебюта в истории советской и российской сборной не случалось больше ни у кого. Тогда-то местные газетчики и подобрали ему определение, приросшее намертво: русский танк. За физику, за манеру идти сквозь защиту, как будто её не существует.

Через три года всё закончилось. Май пятьдесят восьмого, арест, суд, двенадцать лет.

Позже срок урезали до семи, но благодарности к смягчившимся у осуждённого не появилось: он разобрался в этой милости сам и объяснил её матери без иллюзий — «не по вашей просьбе, их заставил это сделать кодекс». Просто вышел новый кодекс, по которому его статья столько не тянула, а вид сделали такой, будто вняли просьбам.

Дальше пошёл счёт лагерям. Их набралось столько, что человек успевал только освоиться. «Вот я снова покидаю по счёту уже четвёртый лагерь», — писал он домой и добавлял, что очень хотел бы понять, зачем его гоняют с лагпункта на лагпункт (судя по письмам, объяснять ему никто не собирался).


Где-то бережно, где-то никак

Условия менялись вместе с адресами.

Начинал он в Вятлаге, на кировском лесоповале, и тамошнее начальство относилось к нему по-человечески: в лагере проводили собственное первенство по футболу между лагпунктами, и на день матча знаменитого заключённого расконвоировали, а вечером водворяли обратно. Работу ему тоже подбирали посильную, и он писал об этом матери с благодарностью: встречают хорошо, стараются, чтобы поменьше приходилось таскать тяжести. В том же письме шла просьба прислать денег — купить ребятам что-нибудь в ответ, да и себе на папиросы (своего заработка у заключённого не водилось, и деньги он то и дело просил из дома).

С другого лагпункта он сообщал про школу-десятилетку и курсы, где учили на электрика и токаря, а заканчивал тем, что перевешивало для него любые курсы: «Но плохо, что нет футбольного поля».

Потом его подвезли ближе к Москве — и легче не стало.

В подмосковной Электростали начальник колонии вызвал его к себе и высказался, не понижая голоса:

«Мне здесь футбол не нужен. Мне нужен план!»


План без скидок

План ему обеспечили полностью, не делая поправок ни на славу, ни на возраст.

Отправили на оборонное производство, где охрана труда заключённых была понятием отвлечённым: на лакокрасочном участке обходились без респираторов, в шумном цеху — без всякой защиты для ушей. Затем перевели на пескоструй: шлифовка металла струёй сжатого воздуха с кварцевой крошкой.

Профессия эта числится в самых опасных не по легенде, а по медицинской статистике: пескоструйщики — первые в списке тех, кто зарабатывает силикоз, и при плотной пыли болезнь укладывается не в десятилетия, а в считаные месяцы. Месяца через три-четыре администрация сменила ему бригаду и определила в библиотекари — но три-четыре месяца там уже были отработаны.

Дальше был Подмосковный угольный бассейн: шахты сорок первая и сорок пятая у Новомосковского комбината, где добывали кварц, и шахтёрский Донской в Тульской области (рабочий процесс там, по словам биографа, поставили в лучших традициях настоящей каторги).

Вот здесь ему и повезло — насколько это слово вообще применимо к каторге. Среди местного начальства обнаружился человек, неравнодушный к футболу. Мяч у Стрельцова был с собой всегда, вопрос был только в том, позволят ли до него дотрагиваться: в разных лагерях отвечали по-разному. Если после смены оставалось хоть немного сил, он выходил размяться.


Проверка

Читатель, вероятно, уже понял, к чему всё шло.

Посмотреть вживую на лучшего форварда страны хотелось всем. Но хотелось и другого, менее спортивного. Возможность потоптать беспомощную знаменитость ценится за колючей проволокой ровно так же, как ценилась бы на воле (нравы по обе стороны забора в этом смысле не различались).

Сам он об этом дне молчал. История так и осталась бы лагерным преданием, если бы корреспонденты «Комсомольской правды» не разыскали бывшего заключённого по фамилии Болохов, который тот матч видел.

Устроено всё было грамотно. Стрельцова, по описанию Александра Нилина в книге «Стрельцов. Человек без локтей», определили в состав, «где никто и по мячу ударить не умел», а напротив выставили таких же непрофессионалов, но из тех, кто успел повидать тюрьму и лагерь.

Возможно, вы полагаете, что перед звездой всё-таки поостереглись. Вышло наоборот.


Десять мячей молча

Он сидел не первый год и понимал расклад заранее, поэтому подстраховался как мог: в штрафную не заходил, по шлаку зря не носился, держался в середине поля — как в прежние времена, когда мог позволить себе стоять и ждать момента.

Помогло мало. За ним охотились всей командой, каждый шаг сопровождался попыткой достать побольнее, и, толком не вступая в игру, он покрылся ссадинами и синяками. Ворота его команды тем временем принимали мяч за мячом — набралось около десятка. Трибуна в бушлатах свистела без передышки, звезду позорили публично, ровно по замыслу, и, я думаю, этот свист был для него хуже любых бутс.

Потом он перестал терпеть.

На лагерном наречии это называется «попёр в дурь», и вот тут вся уголовная братия оказалась бессильна. Шведское определение подошло как никогда: по шлаку пошёл танк. Голы посыпались один за другим, а зона взревела так, словно происходило это не в Тульской области, а на «Маракане» (сравнение принадлежит биографу, и оно точное).

Что творилось за забором, вы уже знаете. Рёв услышали, истолковали единственным доступным способом — и подняли тревогу.

А «бунт» в это время качал своего центрфорварда. «Тысячерукая толпа в бушлатах качала после матча Эдика», — написано в книге, и лучше про лагерный футбол, пожалуй, не сказать.


Письма, ради которых стоит читать всё остальное

Про матч в письмах домой нет ни строчки. Зато есть другое.

Он вёл счёт срока, как ведут счёт до конца сезона: «осталось ровно четыре месяца до двух третей» — то есть до той отметки, после которой можно просить об условно-досрочном. Отсчёт шёл с двадцать шестого мая пятьдесят восьмого, две трети от семи лет — четыре года и восемь месяцев, значит, отметка приходилась на конец января шестьдесят третьего.

И тут же, в том же письме, — просьба совершенно мальчишеская. Пусть мать привезёт коньки-«канады», если они уцелели: «Мы залили каток здесь и будем играть отряд на отряд».

Просил он и лыжный костюм взамен истрёпанного, но с оговоркой, которая объясняет про него многое. Пусть мама попросит в «Торпедо» Бориса Павловича — «если удобно». Человек ломил на кварцевой шахте и всё равно боялся кого-то потревожить.

После перевода с сорок первой шахты на сорок пятую тон переменился: «В футбол мне запретили тренироваться, отобрали мяч». Он просил мать выйти на директора ЗИЛа Алексея Георгиевича Крылова, чтобы тот переговорил с генерал-майором Хлопковым: вдруг разрешат.

Но сильнее всего в этих письмах другое место. Через Москву должен был проезжать освободившийся лагерный товарищ, Гена Баронин, и Стрельцов просил за него так, будто опасался, что не поймут: «Мама, я тебя как маму прошу: прими его хорошо» — прими, мол, как меня самого. И объяснял, что друзей у него за все эти годы завелось трое: Витёк, которого мать знает, Гена и Санёк, — и что жили они сообща, деля всё поровну.


Январь

К воле он готовился обстоятельно, как к предсезонке: собирался с первого сентября сесть в девятый класс и просил прислать авторучку и тетради.

Счёт уже шёл на дни. «Осталось сорок пять дней. В основном, скорей прошёл бы декабрь, а там легче, пойдёт январь — мой месяц».

Январь и вправду оказался его месяцем. Четвёртого февраля шестьдесят третьего условно-досрочное освобождение утвердили, и Эдуард Стрельцов вышел за ворота — чтобы через несколько лет стать лучшим футболистом страны, но это уже совсем другая история.

А про матч, после которого шахтёрский посёлок поднимал по тревоге охрану и пожарных, он не рассказал никому и никогда.

0 коммент.:

Отправить комментарий

Популярное

Администрация сайта не несёт ответственности за содержание рекламных материалов и информационных статей, которые размещены на страницах сайта, а также за последствия их публикации и использования. Мнение авторов статей, размещённых на наших страницах, могут не совпадать с мнением редакции.
Вся предоставленная информация не может быть использована без обязательной консультации с врачом!
Copyright © Шкатулка рецептов | Powered by Blogger
Design by SimpleWpThemes | Blogger Theme by NewBloggerThemes.com & Distributed By Protemplateslab