Cтaлин нe пpизнaл eгo ни paзу, нo oднoй фpaзoй oтвёл oт нeгo apecт. В aппapaтe вce знaли, чeй oн cын, и мoлчaли
Матрёна Кузакова была вдовой с пятью детьми и держала в Сольвычегодске квартиру для ссыльных, потому что кормиться больше было нечем. Добрая, но с характером железным: губы всегда плотно сжаты, лишнего слова не вытянешь. Один из постояльцев прожил у неё несколько месяцев и уехал, не застав хозяйки дома, оставив на столе деньги за квартиру. Через положенное время у Матрёны родился шестой ребёнок.
Постояльца звали Иосиф Джугашвили, и знакомство их она потом описала сама. Зимой к ней зашёл мужчина, спросил про своего друга Асатиани, который квартировал у неё раньше, и назвался. Одет он был не по погоде, в осеннем чёрном пальто и фетровой шляпе, и на северном морозе это бросалось в глаза. Матрёна возьми да и спроси, сколько ему лет.
— А сколько дадите?
— Лет сорок, пожалуй.
Гость рассмеялся и сказал, что ему только двадцать девять. Комнату он снял, и как она выглядела, хозяйка тоже рассказала без прикрас.
Дом тесный, ребятня спит вповалку на полу, шуму столько, что «какое уж тут чтение».
Эдвард Радзинский (поговаривают, что историк), приводя это описание, отпустил по его поводу замечание, от которого никуда не денешься, ведь не бытовые удобства привлекли жильца в этот дом (южанин в осеннем пальто посреди северной зимы выглядел там человеком с другой планеты).
Отъезд вышел внезапным и без прощаний. Накануне освобождения его засадили на трое суток в местную тюрьму за то, что застали на сходке ссыльных, а выйдя, он забежал за вещами, хозяйки не застал, положил на стол деньги за постой и отбыл в Вологду.
По-людски это или нет, судите сами, читатель. Замечу только, что в том же году один старый товарищ написал ему письмо, где между делом обронил: «О тебе слышал, что еще раз поженился».
Иосиф Джугашвили
Мальчик, родившийся у Матрёны, среди северной ребятни выделялся так, что не заметить было нельзя.
Волосы чёрные-пречёрные, лицо смуглое, и на фоне белоголовых сверстников он смотрелся, как выразилась Елена Прудникова в своей книге, «яркой южной внешностью». Городок маленький, все всё видели, и за спиной у мальчишки шептались (в таких местах чужую биографию знают раньше, чем человек успевает её прожить).
Ссыльные устроили на пустыре футбольное поле, и Костя бегал туда смотреть игру, а заодно подавал улетевшие мячи. Однажды он поймал на себе пристальный взгляд одного из игравших. Тот подошёл и спросил, как его зовут.
— Костя.
— Так это ты сын Иосифа Джугашвили? Похож, похож.
Сказано было без всякого зла, просто человек разглядел знакомые черты. Домой мальчик пошёл с вопросом, задать который решился очень нескоро, потому что мать была не из тех, кому задают лишние вопросы.
Гордая, иногда суровая, крепкая, и, по его же словам, до последних дней очень разумная. Когда он всё-таки собрался с духом и спросил, правда ли то, что о нём говорят, она ответила одной фразой.
— Ты — мой сын. Об остальном никогда ни с кем не говори.
И он не говорил об этом больше семидесяти лет.
В бумагах у ребёнка отцом значился покойный муж Матрёны, Степан Михайлович Кузаков, отсюда и фамилия, и отчество. И вот тут начинается история, которая не закончилась до сих пор, потому что вся она упёрлась в одну цифру.
Матрена Кузакова
В анкете Кузакова годом рождения записан тысяча девятьсот восьмой.
Радзинский обратил внимание на деталь, которая эту анкету и топит:
официальный отец, согласно той же анкете, умер в тысяча девятьсот пятом. То есть по документам сын родился через три года после смерти собственного отца.
Историк Борис Илизаров пошёл дальше и полагал, что дату сдвинули намеренно и не без участия самого вождя, чтобы мальчик «появился на свет» раньше, чем в доме объявился ссыльный квартирант.
А теперь послушайте другую сторону, потому что она есть.
Оппоненты возражают ровно тем же документом. Раз в бумагах восьмой год, а Джугашвили попал в Сольвычегодск только в девятом, отцом он быть не мог физически, а весь разговор про одиннадцатый год есть позднейшая подгонка под красивую версию. Весь спор свёлся к одной строке в анкете, а читать эту строку можно в обе стороны с одинаковой убедительностью.
Я склоняюсь к первой, но настаивать не берусь, и вам советую держать в голове обе.
Дальше была учёба. Путёвку в ленинградский институт выхлопотал ему секретарь окружкома комсомола, и вышло это, по словам самого Кузакова, как-то незаметно.
Александр Бушков пишет, что вдове тогда же дали квартиру в новом правительственном доме в столице, а Илизаров написал прямо, что после революции Сталин их тайно поддерживал (вдове из северного городка такие вещи сами собой не достаются).
Константин окончил институт, преподавал диалектический материализм, попал в аппарат ЦК и дорос до заместителя начальника Управления пропаганды и агитации, а потом стал заместителем министра кинематографии. При этом человек, о котором шептался весь аппарат, отца своего видел только со стороны, издали и вблизи, но к себе тот его не вызывал.
Маленков однажды взялся устроить ему личный приём, Сталин в тот день хотел его видеть, да Кузакова не сумели разыскать, и другого случая уже не представилось.
Матрена с сыном Константином и внуком
Осенью сорок седьмого за ним пришли. Поздним вечером его срочно вызвали к Жданову, и в кабинете, кроме хозяина, сидел министр государственной безопасности Абакумов (по такому составу приглашённых обычно всё бывало понятно без объяснений).
Четвёртого ноября постановлением Совета Министров Кузакова сняли с должности и исключили из партии с формулировкой «за потерю политической бдительности и пособничество врагу народа».
В сорок седьмом году такая запись в личном деле вела прямиком в тюрьму.
Развязка известна со слов людей, стоявших рядом. Сталин долго ходил вдоль стола, курил, а потом сказал, что оснований для ареста Кузакова не видит. Вот и всё. Никакого признания, никакого разговора с глазу на глаз, только одна фраза, произнесённая при свидетелях, и человека оставили в покое.
С поста заместителя министра он полетел в старшие редакторы «Мосфильма» (падение сразу через несколько ступеней, зато с сохранением головы), но остался жив и на свободе, а по тем временам это была не мелочь.
Через двенадцать лет он поднялся снова и с пятьдесят девятого года входил в руководство Гостелерадио. И вот тут вышла история, в которой вся эпоха как в капле воды. В семьдесят восьмом на телевидении отмечали его семидесятилетие, и справляли его по анкетной дате, а если верен одиннадцатый год, то имениннику шёл всего лишь шестьдесят восьмой.
«Все телевидение знало: он сын Сталина! И похож, удивительно похож», — пишет Радзинский, который бывал на этих этажах и видел Кузакова не раз.
Кузаков Константин
Знала и Кира Политковская, племянница Надежды Аллилуевой, работавшая там же помощником режиссёра.
Она с детства хорошо помнила Иосифа Виссарионовича и первым делом обратила внимание на походку, потому что Кузаков при ходьбе слегка приседал, двигался словно вприсядку, восточной повадкой.
Потом она пригляделась в столовой к рукам и к тому, как он ест, и сходство только подтвердилось. Подойти и заговорить она так и не решилась, а познакомились они, когда она уже вышла на пенсию и он сам позвонил, узнав, что она родня.
Она принесла ему семейные фотографии, он их разглядывал и удивлялся, а потом сказал:
— А ко мне сталинские дети не проявили интереса.
Заметьте, читатель, что за всю эту жизнь ни один человек не сказал вслух того, о чём знали все.
В аппарате об этом не говорили, на телевидении тоже, и родня по обеим линиям держала язык за зубами. Сам он тоже молчал, потому что так велела мать, и заговорил только в девяносто пятом, когда дал интервью газете и сказал вслух то, что носил в себе с сольвычегодского пустыря. Через год его не стало.
А Матрёна своё слово сдержала до конца. В тридцать пятом она отдала дом в Сольвычегодске под музей своего бывшего постояльца, продав его со всей обстановкой краевому отделу народного образования, и получила взамен квартиру в Ленинграде (музеем политической ссылки он станет только в шестьдесят втором, а тогда назывался именем Сталина).
В той квартире она и угасла в декабре сорок первого года, в первую блокадную зиму. Женщина, пустившая когда-то жильца в тесную избу, где дети спали на полу, отдала эту избу под музей своего жильца и легла в ленинградскую землю, не сказав о нём ни одного лишнего слова.





0 коммент.:
Отправить комментарий