Aдмиpaл дoлoжил Cтaлину, чтo у нeгo нeт нoги. Cтaлин oтвeтил, чтo paньшe у нeгo был нaчaльник штaбa бeз гoлoвы, и ничeгo, paбoтaл

Aдмиpaл дoлoжил Cтaлину, чтo у нeгo нeт нoги. Cтaлин oтвeтил, чтo paньшe у нeгo был нaчaльник штaбa бeз гoлoвы, и ничeгo, paбoтaл

В морском госпитале в Сочи в октябре сорок второго главный хирург Черноморского флота стоял над койкой и объяснял раненому адмиралу то, что раненый понимал и сам.

Осколок вошёл в бедро, до госпиталя везли двое суток, и в ноге уже началась гангрена. Петров спросил, согласен ли адмирал потерять ногу, и тот не возразил, попросив спасти ему голову. Голову спасли, и через четыре года именно на неё нашёлся спрос в Кремле.

Голова эта, заметьте, с самого начала предназначалась для другого.

Мальчика звали Ованес Тер-Исаакян, родился он в августе 1894 года в горном селе Аджикенд под Елизаветполем, отец служил дорожным техником и рано умер, а растили мальчика мать, немка из Дерпта Ида Лауэр, и её брат-инженер.

Моря в Аджикенде не было, и в Тифлисе, где Ованес кончал реальное училище, тоже (я проверял по карте, до ближайшего берега оттуда триста вёрст). По всему выходило, что дорога ему в технологи, куда он в тринадцатом и поступил в Петербурге, но проучился год, а в сентябре четырнадцатого ушёл во флот, в отдельные гардемаринские классы, и в марте семнадцатого, в самый месяц отречения, стал мичманом.

Дальше были эсминец «Изяслав», Моонзунд и Ледовый поход из Гельсингфорса в Кронштадт, так что к двадцати четырём годам мичман Исаков успел сменить три присяги.

В двадцатые он командовал эсминцами на Чёрном море, в тридцатые вырос до начальника штаба Балтийского флота, и тут на его карьере впервые повис вопрос.

Двадцать пятого июля тридцать пятого года на учениях под Кронштадтом лодка Б-3 шла в условную атаку на «Марат», а линкор ни с того ни с сего пошёл ей навстречу и переехал её, как телегу.

Пятьдесят пять человек, сорок восемь экипажа и семеро курсантов, погибли, а Исаков стоял в ту минуту на мостике «Марата».

В августе его сняли и отправили преподавать в академию (по тем временам исход почти счастливый, ведь снятого за такое обычно ждала другая академия, с решётками).

Через два года он уже командовал Балтфлотом, ещё через год стал заместителем наркома, в тридцать девятом ездил в Америку смотреть верфи (командировка по тем временам редкая, как полёт на Луну), а осенью сорокового возглавил Главный морской штаб.

Герой Советского Союза Исаков Иван Степанович

Сталина он с тех пор видел часто и запомнил его так, как запоминают профессионалы, по повадке.

Много позже, в шестьдесят втором, он рассказывал Симонову для книги «Глазами человека моего поколения» про Военный совет перед самой войной, где разбирали аварийность в авиации, и про то, как хозяин кабинета с трубкой в руке мерил шагами комнату за спинами сидящих и заглядывал то в лицо, то в затылок, «иногда глядя в глаза, иногда в спины».

Очередь дошла до командующего ВВС Рычагова, генерала настолько молодого, что Исакову он показался мальчишкой.

— Аварийность и будет большая, — Рычагов поднялся. — Потому что летаем на гробах.

В зале сделалось тихо, а Сталин остановился за спиной у говорившего и, как запомнил Исаков, дважды, с паузой, произнёс, что так говорить не следовало, после чего распустил совет.

Через неделю Рычагова арестовали, осенью расстреляли, и Исаков рассказывал это Симонову ровным голосом, как человек, который в тот день понял про своего начальника всё, что нужно.

У него, впрочем, был и другой рассказ про того же человека.

На одном совещании разбирали дорогу, которую по чьему-то решению уложили рельсами прямо по шоссе, и ждали, кого назначат вредителем. Сталин выслушал, объявил, что рельсы на шоссе разрешил он сам, а потому «вредитель в данном случае я», и предложил переходить к делу.

Исаков потом называл это одним из многих случаев, когда Сталин умел признать ошибку и шутить над собой, и, признаться, я не берусь судить, чего в этой истории больше, юмора или страха.

Войну Исаков встретил будучи первым заместителем наркома.

Летом сорок первого он ставил на ноги Ладожскую флотилию, из которой потом выросла Дорога жизни, в мае сорок второго вместе с Будённым добирался на катерах в горящую Керчь, а с августа сидел в Военном совете Закавказского фронта, где флот и армия делили Кавказ (делили, надо сказать, не всегда мирно).

Четвёртого октября он ехал по горной дороге севернее Туапсе к морским пехотинцам, и в машине с ним сидели секретарь ЦК Каганович и командующий фронтом Тюленев. Тут налетели «юнкерсы», прошлись с бреющего, и осколок бомбы вошёл адмиралу в бедро. Остальным в машине повезло больше, а Исакова везли до Сочи двое суток, и то, что случилось дальше, вы уже знаете.

Из госпиталя, ещё не зная, выкарабкается ли, он отбил в Москву депешу с одной просьбой: если не выживет, пусть его имя дадут черноморскому эсминцу.

Ответ сочинял Кузнецов, и, по его же воспоминаниям, Сталин позвонил ему прежде, чем нарком дописал строчку, с наказом раненого ободрить и внушить ему, что его спасут.

В телеграмме, ушедшей в Сочи, было про мужество, про врачей, которые верят в выздоровление, про жену, которая уже летит, и была фраза, каких Верховный не писал никому: «лучший эсминец Черноморского флота будет назван „Адмирал Исаков“».

— Подпись одна, Сталин, — Кузнецов дочитал.

— Две, — трубка помолчала. — Сталин, Кузнецов.

Заодно Верховный велел узнать, чем помочь, и в Сочи полетели лучшие врачи, Джанелидзе, Андреев, Мясников, а через девять дней после операции адмирала тральщиком вывезли в Сухуми и поездом в Тбилиси.

Он выжил, в мае сорок третьего вернулся в строй, а тридцать первого мая сорок четвёртого одним из двух первых во флоте получил новое звание адмирала флота. Второму, Кузнецову, тогда было под сорок, Исакову под пятьдесят, и обе ноги имелись только у одного из них.

Теперь, читатель, сам разговор, ради которого мы всё это затеяли.

В сорок шестом Главный морской штаб переименовали в Главный штаб, и на него понадобился начальник. Сталин позвонил Исакову сам и сказал, что есть мнение поставить его во главе. Исаков ответил не сразу, потому что знал, что доложить обязан, и доложил, что у него серьёзный недостаток, нога ампутирована.

— Это единственный ваш недостаток? — Сталин выдержал паузу.

— Единственный, товарищ Сталин.

— У нас раньше был начальник штаба без головы. Ничего, работал.

Про ногу он добавил, что это не страшно, и повесил трубку.

Кого именно Сталин имел в виду, Исаков переспрашивать не стал (сам Сталин, если верить флотскому преданию, отзывался о нём так: «умный, без ноги, но с головой»), и с февраля сорок шестого он командовал штабом всего флота на одной ноге.

Через год его перевели в заместители главкома, а в пятидесятом отправили в отставку по здоровью, но отставки у этого человека выходили странные: он ещё с сорок седьмого редактировал трёхтомный «Морской атлас» и за первый его том, вышедший в пятидесятом, получил Сталинскую премию первой степени, в пятьдесят пятом, когда высшее флотское звание переименовали в Адмирала Флота Советского Союза, стал одним из двух его первых носителей, а в пятьдесят восьмом Академия наук избрала его членом-корреспондентом. Голову спасли не зря.

А потом он начал писать рассказы.

Не мемуары с картами, которые пишут все адмиралы, а короткие морские истории, где старые мичманы курили на юте и говорили как живые, и в шестьдесят четвёртом Союз писателей принял его в свои ряды (с адмиралами такое случается реже, чем потеря ноги).

Симонов дружил с ним и записывал за ним, и то, что мы знаем о Сталине с трубкой, ходящем за спинами, знаем во многом с его слов. К двадцатилетию Победы ему дали Героя с формулировкой «за умелое руководство войсками, мужество, отвагу и героизм», а 11 октября шестьдесят седьмого его не стало, и лежит он на Новодевичьем.

Эсминца, обещанного телеграммой, он так и не дождался. Корабль «Адмирал Исаков», большой противолодочный, вошёл в строй в декабре семидесятого, через три года после его ухода и через двадцать восемь лет после обещания, и прослужил до середины девяностых.

Сталин своё слово сдержал, хотя и с опозданием, которое ему было уже не в укор.