Варвара
15 cутoк бeз cнa cлoмaли жeлeзную чeкиcтку: кoгo oгoвopилa eдинcтвeннaя жeнщинa, вoзглaвлявшaя ЧК
Летом 1938 года в арестантском вагоне, ползущем из Москвы в Казань, встретились две осуждённые женщины.
Одна, жена расстрелянного наркома, набралась смелости и спросила соседку, на каком основании та дала показания против её мужа, ведь это была неправда.
Соседка, если верить письму, которое эта попутчица позже отправила Генеральному прокурору, не стала выкручиваться: да, неправда, но ей было приказано, а допрос длился пятнадцать суток без сна, и она подписала всё. Звали соседку Варвара Яковлева, и двадцатью годами раньше она сама возглавляла Петроградскую ЧК.
Чтобы понять, кем была эта пассажирка, отмотаем, читатель, её жизнь к самому началу. Московская девочка из купеческой (по другим справочникам — мещанской) семьи, гимназия, престижные женские курсы Герье, физико-математическое отделение (наука, как тогда считалось, не дамская, только Варвару чужие мнения не занимали уже в юности).
Девушка всерьёз мечтала о карьере астронома, и звёзды в её жизни действительно случились: преподаватель курсов Павел Штернберг, профессор Московского университета и человек университетской обсерватории, стал её мужем (он был старше Варвары на девятнадцать лет, что тогдашнюю публику ничуть не смущало). Только вместе с небесной механикой супруги изучали и механику подпольную, оба состояли в большевистской партии, и с 1904 года жизнь Варвары покатилась по маршруту профессиональной революционерки.
К двадцати шести годам за ней числилось уже четыре ареста, ссылка в Нарымский край, дочь Ирина. А к октябрю 1917-го эта женщина имела такой стаж конспирации, что была секретарём Московского областного бюро ЦК, входила в партийный центр, а в октябрьские дни — в Военно-революционный комитет Москвы, штаб вооружённого восстания.
Новой власти катастрофически не хватало грамотных и проверенных людей, и уже с марта 1918 года Яковлева, которую Ленин знал и ценил, работала в Московской ЧК и коллегии НКВД, а в июле вошла в коллегию ВЧК, в ближний круг Дзержинского. Работала она там так, как привыкла, дотошно и без сантиментов: биографические справочники, не церемонясь, называют её женщиной-комиссаром, которая руководила допросами, расстрелами и карательными операциями продотрядов и «отличалась полным отсутствием какой-либо жалости».
Справедливости ради, такую же характеристику можно выписать почти любому, кто занимал в те месяцы этот кабинет, — и до неё, и после. Но и снимать с неё ответственность за подписи история не стала.
При этом послушной исполнительницей она не была никогда, спорить Варвара Николаевна умела с кем угодно. Весной 1918 года она примкнула к «левым коммунистам» и резко выступила против Брестского мира, который продавливал Ленин. Пойти против вождя революции отваживались немногие мужчины, а тут дама с курсов Герье. Ленин, к слову, строптивую подпольщицу от работы не отставил — как раз в те месяцы она и получала новые назначения.
Осенью того же года грянул красный террор. Ещё летом, когда питерские власти пробовали сдерживать ярость рабочих после убийства Володарского, Ленин отчитал Зиновьева письмом, которое трудно забыть. «Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора», — кипел вождь 26 июня 1918 года.
А после убийства Урицкого и покушения на самого Ленина Яковлеву направили в Петроград укреплять тамошнюю ЧК, и осенью она эту комиссию возглавила, сменив Глеба Бокия и став единственной женщиной во главе Чрезвычайной комиссии за всю историю советских спецслужб (справочники расходятся в сроках: одни пишут сентябрь 1918 — январь 1919, другие — ноябрь — декабрь 1918). Само её назначение чувствуется в сухих протоколах ВЧК, где одной из мер по усилению питерской комиссии значилось «т. Яковлевой продлить свое пребывание в Петрограде».
О ней как о единственной женщине-начальнице ЧК пишет и исследователь Михаил Сухоруков в книге «Женские лица советской разведки. 1917—1941 гг.». Работа была страшная в самом прямом смысле. Постановление о красном терроре предписывало печатать имена расстрелянных, и петроградские газеты тех месяцев эти списки печатали, а чекист Лацис позже свёл итоги: за 1918 год и семь месяцев 1919-го Петроградская ЧК расстреляла 1206 человек против 234 у московской. Вдумайтесь в эту пропорцию, читатель. Город, где она распоряжалась, дал впятеро больше казней, чем столица.
Дальше её понесло по карьерной лестнице новой страны. Секретарь Московского комитета партии, Сиббюро ЦК, потом Наркомпрос, где она восемь лет работала бок о бок с Крупской заместителем наркома, а с 1929 года — кресло наркома финансов РСФСР, которое она занимала до самого ареста, почти восемь лет (должность из тех, на которых люди обычно обрастают дачами и мехами).
Бывшая чекистка распоряжалась бюджетом целой республики. С личным счастьем выходило хуже. Штернберг умер ещё в двадцатом: в ноябре 1919-го автомобиль комиссара Восточного фронта провалился под лёд Иртыша под Омском, астронома вытащили и довезли до Москвы, но воспаление лёгких свело его в могилу в ночь на 1 февраля.
Гражданский муж Яковлевой, знаменитый «сибирский Ленин» Иван Смирнов, отец её младшей дочери Елены, пошёл под расстрел в тридцать шестом, по первому из больших московских процессов. Маховик, который она когда-то помогала раскручивать, уже подбирался к её собственному дому.
За наркомом пришли 12 сентября 1937 года. В деле её обвинили в «участии в троцкистской вредительской, террористической КРО», а допросы шли на самом верху: сохранилась записка заместителя наркома внутренних дел Фриновского от 14 февраля 1938 года с приложенным протоколом допроса Яковлевой. А 7 марта 1938-го страна увидела её в неожиданной роли: свидетельницей обвинения на процессе Бухарина. Подследственная, ожидавшая собственного приговора, она ровным голосом подтверждала прокурору Вышинскому, что в восемнадцатом году «левые коммунисты» вместе с левыми эсерами готовили арест Ленина, Сталина и Свердлова, и что Стуков выступал по поручению Бухарина: «Стуков мне сообщил, что он выступал по поручению Бухарина с обоснованием этого дела».
Бухарин на суде спорил не с фактом разговоров, а с их смыслом.
— Об аресте разговор был, но не о физическом уничтожении, — повторял он.
— Да, если считать, что арест есть насильственная мера… — и тут же оговаривался, что об убийстве речи не шло.
Свидетельница же ровно и коротко подтверждала обвинение до конца заседания. Чего стоила ей эта ровность, выяснилось много позже, из письма попутчицы по тому самому этапному вагону, с которого мы начали рассказ. По этому свидетельству разговор в вагоне был такой:
— На каком же основании вы показали на моего мужа? Ведь это неправда.
— Неправда, — не стала юлить Яковлева. — Но мне было приказано показать. Допрос длился пятнадцать суток, мне не давали спать. Я потеряла самообладание и подписала.
Проверить этот диалог по документам нельзя, он известен только из письма, отправленного Генеральному прокурору, и читать его следует именно так — как свидетельство одной женщины о словах другой.
Зато проверяется другое: показания Яковлевой и Манцева следствие вставило в общую конструкцию «право-троцкистского блока», и на них потом опирались дела людей, которых расстреляли в том же 1938 году, — наркома юстиции Крыленко, наркома просвещения Бубнова, её старого сослуживца по ВЧК Манцева, наркома Каменского. Сама она получила 14 мая 1938 года двадцать лет тюрьмы.
И вот здесь, читатель, начинается то, ради чего я взялся за этот очерк. Суда над собой Яковлева дожидаться не стала и, по тому же свидетельству, назначила себе кару сама, страшнее казённой: оборвала переписку с дочерьми, чтобы те считали её умершей.
Живая женщина в тюремной камере вычеркнула себя из жизни собственных детей, посчитав, что матери, подписавшей такие протоколы, у них быть не должно. Попутчице она пообещала при первой возможности заявить следствию о ложности своих показаний, и сдержала ли слово, мы уже не узнаем.
Варвара Яковлева
Досиживала она в Орловском централе, старой каторжной тюрьме, где при царе держали самого Дзержинского (история любит такие рифмы, хоть и недобрые). Осенью 1941 года к Орлу подходили немцы, и 6 сентября Берия подал Сталину записку со списком политзаключённых, которых предлагалось расстрелять как ведущих среди арестантов пораженческую агитацию. Государственный комитет обороны санкционировал казнь, военная коллегия заочно оформила приговоры формулой о терроризме, шпионаже, диверсиях и иной контрреволюционной деятельности, и 11 сентября 1941 года в Медведевском лесу под Орлом расстреляли сто пятьдесят семь человек. Рядом с Яковлевой в этом списке стояли эсерка Мария Спиридонова, сестра Троцкого Ольга Каменева, младший сын Петровского, профессор Плетнёв. Место захоронения ста пятидесяти семи человек не установлено по сей день.
Потом её реабилитировали посмертно. А до реабилитации советские справочники обходились с ней так, как умели: в биографических изданиях годом её смерти значился 1944-й, и никакого Медведевского леса, никакого расстрела в этих строчках, разумеется, не было (справочник в те годы был оружием не хуже нагана). Дочери, надо думать, узнали правду о матери лишь с бумагой о реабилитации. Бумага сообщала им то, во что они верили с тридцать восьмого года, только теперь это было правдой.
0 коммент.:
Отправить комментарий