ПOЛГOДA тepпeлa унижeния и нacилиe C ЧEТЫPЬМЯ БEГЛЫМИ ЗЭКAМИ. Oни думaли, чтo oнa cлoмaлacь и будeт вeчнoй paбынeй. Нo oни нaчaли ИCЧEЗAТЬ пo oднoму

ПOЛГOДA тepпeлa унижeния и нacилиe C ЧEТЫPЬМЯ БEГЛЫМИ ЗЭКAМИ. Oни думaли, чтo oнa cлoмaлacь и будeт вeчнoй paбынeй. Нo oни нaчaли ИCЧEЗAТЬ пo oднoму

Евдокия открыла глаза за мгновение до того, как первые лучи солнца просочились сквозь заиндевевшее окошко. Тридцать шесть лет прожиты в этом ритме — просыпаться не по звонку будильника, а по зову собственного тела, чувствующего смену ночной стражи на утреннюю. Печь дышала ровным, почти человеческим теплом, и по избушке плыл густой, терпкий аромат тлеющей ольхи, перемешанный с пряным духом сушеных трав, что пучками висели под матицей. Зверобой, душица, иван-чай. Бабкино наследство, собранное на заливных лугах у Чудского озера еще до войны. Евдокия сбросила с себя лоскутное одеяло — подарок матери, сшитый еще в голодный сорок седьмой — и ступила босыми ногами на ледяные, стертые добела половицы. Тело привычно сжалось в комок, но она лишь повела плечами, сгоняя остатки сна, и накинула на плечи тяжелый овчинный зипун, пахнущий овцами и морозной зимой.

Двор встретил ее колючей, предрассветной сыростью. Небо над верхушками вековых сосен было цвета густого черничного киселя, и лишь над дальним болотцем, где водились журавли, занималась тонкая, лимонно-желтая полоса зари. Апрель в этих краях — месяц обманчивый. Днем солнце может припекать так, что хочется скинуть платок и подставить лицо ветру, но по ночам земля еще крепко держит стужу в своих недрах. Снег сошел только на взгорках, обнажив бурую, слежавшуюся за зиму траву и путаницу серых, влажных корневищ. Под елями же, в глухой тени, лежали ноздреватые, грязные сугробы, похожие на брошенные овчины.

Евдокия прошла к колодцу. Журавль скрипнул протяжно и жалобно, вытягивая из черной глубины полное ведро ледяной, прозрачной до слез воды. Она плеснула в лицо, ойкнула, и остатки сна слетели разом. Мир обрел четкость. Слышно было, как в хлеву тяжело вздыхает корова Рябушка, пережевывая жвачку, и как в курятнике возится кочет Гривастый, готовясь разодрать тишину утренним криком. Евдокия улыбнулась одними уголками губ. Это был ее мир. Замкнутый, уютный, просчитанный до мелочей. Сорок семь верст до ближайшей деревни с живыми людьми — Малые Ляды. Дальше — лес, болота, забытые просеки, заросшие молодым березняком и ольшаником. Зимой — только на лыжах. Летом — на старом мотоцикле «Иж» с коляской, который отец собрал еще до того, как ушел в запой и сгинул в лесу. Связи с миром не было никакой. Радиостанция сдохла три года назад, аккумуляторы превратились в ржавое крошево. И Евдокию это полностью устраивало.

Она выросла здесь, на кордоне. Мать умерла от горячки, когда Евдокии стукнуло пятнадцать. Отец, лесник, запил с тоски, стал пропадать в лесу на недели, а потом и вовсе не вернулся. Его нашли по весне охотники — обглоданный зверьем скелет в овраге, под выворотнем. С тех пор минуло больше двадцати лет. Евдокия осталась одна. Не то чтобы совсем одна — с ней жили воспоминания, тени предков, глядящие с пожелтевших фотографий на стене, да коса. Не та коса, которой косят траву, хотя и та была остра. На стене в сенях, над верстаком, висела прабабкина литовка. Огромное, ржавое с виду лезвие на длинном, отполированном ладонями до блеска черенке. Им прабабка Фекла косила крапиву, а еще, как шептались в деревне, отмахивалась от лихих людей в Гражданскую. Евдокия каждый год, в середине апреля, снимала литовку со стены и начинала готовить к покосу. Точила долго, с чувством, слушая, как металл поет под бруском. В тот день она еще не знала, что литовке этой предстоит другая, страшная работа.

К полудню она вскопала грядку под лук-севок. Земля подавалась тяжело, липла к лопате жирными, маслянистыми пластами, пахла прелью и корнями. Спина гудела, руки налились свинцовой усталостью, но это была честная, привычная боль. Евдокия разогнулась, вытирая лоб рукавом телогрейки. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Где-то в глубине леса мерно и глухо стучал дятел — словно пульс самой чащобы. И в эту тишину, как нож в масло, вошел чужой звук.

Сначала низкий, утробный гул. Потом второй, выше и злее. Моторы. И не тарахтенье трактора или лесовоза, а тяжелое, натужное рычание нескольких машин, идущих по разбитой колее. Евдокия замерла с лопатой в руках, превратившись в изваяние. Дорога на кордон была одна, та самая, что вилась через болото, через гать, и упиралась в ворота ее двора. За двадцать лет сюда заезжали трижды. Заблудившиеся грибники, однажды — геологи с сейсмостанцией, да пару лет назад — беглый зэк, которого она споила самогоном и сдала егерям. Эти звуки не сулили ничего хорошего. Слишком уверенно шли машины. Слишком целенаправленно.

Евдокия воткнула лопату в землю и, не вытирая рук, пошла к воротам, что вели на дорогу. Она остановилась у покосившегося штакетника и стала ждать.

Из-за поворота, ломая кусты ольшаника, вынырнул черный, как жук-могильщик, джип «Гранд Чероки» с наглухо тонированными стеклами. Следом, отставая на полсотни метров, полз темно-синий УАЗ, так называемая «буханка», облепленная глиной по самую крышу. Машины остановились у края двора, не глуша двигателей. Из джипа вышел мужчина. Евдокия сразу отметила его нездешность. Не просто городской — иной породы. Лет сорока пяти, поджарый, с жилистой шеей и коротким ежиком седых волос. Одет в дорогую, но неброскую куртку цвета мокрого асфальта. Глаза — как две свинцовые пуговицы, вдавленные в сухое, волевое лицо. Игорь Барковский. Имя, которое Евдокия услышит позже, когда будет рыться в их вещах. А пока она видела только взгляд — цепкий, оценивающий, сканирующий пространство на предмет угрозы. Взгляд человека, привыкшего, что за ним охотятся.

Из «буханки» выбрались еще трое. Первый — громила с покатыми плечами борца и маленькой головой на бычьей шее. Кулаки, похожие на кувалды, он держал на отлете. Второй — мелкий, юркий, с нервным тиком, искажавшим левую половину лица. Он непрерывно облизывал губы и перебирал пальцами, словно пересчитывал невидимые купюры. Третий — совсем молодой парень, белесый, с бегающими, воспаленными глазами. То ли наркоман, то ли просто сильно напуганный. Четверо мужчин стояли у кромки ее двора и смотрели на нее — высокую, костистую женщину в грязных сапогах и залатанной телогрейке, с руками, по локоть испачканными черноземом.

— Здорово, хозяйка! — голос у Барковского был негромкий, с ленцой, но с металлическими нотками, которые не терпели возражений. — Заночевать бы. Дорогу совсем развезло, ехать дальше боимся.

Евдокия перевела взгляд на дорогу. Глина, жижа, колея в полколеса. Весной тут только на гусеницах. Но она знала объезд, старую лежневку через болото, по которой можно было выбраться к шоссе. Она открыла рот, чтобы сказать об этом, чтобы отправить их восвояси. Но Барковский уже не слушал. Он шагнул во двор, как хозяин, мимоходом мазнув взглядом по поленнице, по сараю, по распахнутой двери избы.

— Ну, чего застыла? — бросил он через плечо. — Гостей встречай.

Громила (его звали Харитон Клык) уже выволакивал из УАЗа тяжелые сумки. Юркий (Руслан Трефов) стоял, прислонившись к капоту джипа, и сверлил Евдокию неприятным, липким взглядом. Парень (его кличка была Шнырь) нервно курил, пуская дым в землю, и старательно отворачивался.

— Одна живешь? — спросил Барковский, уже поднявшись на крыльцо и заглядывая в сени.

— Одна, — ответила Евдокия ровным, лишенным эмоций голосом. Сработал инстинкт самосохранения. Чем меньше слов, тем меньше поводов для агрессии.

Барковский кивнул своим мыслям и скрылся в доме. Харитон, проходя мимо с сумками, задел Евдокию плечом, да так, что она отлетела на перила. Не извинился, даже не посмотрел. Просто отшвырнул, как мешающую вещь. И в этот момент Евдокия поняла три вещи. Первое: они не уедут ни завтра, ни через неделю. Второе: у них крупные неприятности, раз они забились в такую глушь. Третье: ее жизнь только что перестала ей принадлежать.

К вечеру чужаки обжились. Ели ее хлеб, пили ее молоко, заняли горницу, выгнав Евдокию в холодную каморку за печкой. Барковский сидел за столом, разложив карту и какой-то прибор, похожий на милицейскую рацию. Харитон Клык устроился на лавке, разложив на коленях тряпицу с вороненой сталью разобранного пистолета. Он чистил его с ленивой грацией человека, для которого оружие привычнее ложки. Трефов шарил по дому, переворачивая все вверх дном, выискивая не то заначки, не то что-то еще. Шнырь сидел на крыльце, обхватив колени руками, и раскачивался из стороны в сторону, словно китайский болванчик.

Евдокия стояла у печи, мешая варево в чугунке, и чувствовала, как внутри нее, где-то под ложечкой, зарождается холодный, тугой ком. Не страх. Страх пришел бы позже, когда ночью к ней в каморку заявится Трефов. Пока это было скорее отупение, шок. Но где-то на периферии зрения, над дверным косяком в сени, висела литовка. Старая, ржавая на вид, с рукоятью, потемневшей от пота четырех поколений. И пока Трефов гоготал, найдя в сундуке старую фотографию ее матери и пустив ее на самокрутку, Евдокия не сводила глаз с лезвия. До жатвы оставалось сто девяносто три дня.

Лето выдалось душным и долгим, как кошмарный сон. Время на кордоне перестало существовать в привычном понимании — оно измерялось циклами унижений и вспышками ярости пришельцев.

Евдокия вставала в пять утра. Растапливала печь, доила корову, кормила птицу, таскала воду. Чужаки спали до полудня, просыпаясь злые, с тяжелыми головами после вчерашнего самогона. К обеду оживал Барковский. Он садился за стол, раскладывал свои бумаги и карты, чертил маршруты. Иногда он включал свой прибор — это был спутниковый телефон, вещь по тем временам почти фантастическая, — и говорил с кем-то отрывисто, зло, бросая в трубку односложные фразы: «Ждите», «Объект закрыт», «Окно через месяц». Евдокия слушала, забившись в угол, и по крупицам собирала картину. Это были не просто бандиты. Барковский был кем-то из бывших военных или спецслужб, замаранным в чем-то крупном. Кражей ли казенных денег, продажей секретов, или провалом операции — неважно. Важно то, что их искали не менты, а кто-то посерьезнее. Поэтому они забились в такую дыру, куда даже вертолеты не залетают. А она, Евдокия, была не просто прислугой. Она была живым щитом, маскировкой. Хутор с бабой выглядел невинно.

Каждый из четверых мучил ее по-своему.

Харитон Клык был прямолинейным животным. Ему не нужны были изыски. Если суп был недосолен, он молча бил Евдокию в ухо, сшибая с ног. Один раз, в середине июля, он застал ее в хлеву и, вместо того чтобы просто ударить, схватил за волосы и окунул лицом в поилку для коровы. Держал долго, пока она не начала захлебываться зеленой, зацветшей водой. — Чтоб знала свое место, — процедил он и ушел, насвистывая. Евдокия отплевывалась, стоя на карачках в навозной жиже, и смотрела на его широкую спину. Она запомнила, что Клык не любит темноту и всегда, даже днем, заглядывая в погреб, светит туда фонариком.

Руслан Трефов был утонченным садистом. Он не бил, он играл. Он заставлял ее вылизывать пролитую им же самим водку с пола. Мог подойти, когда она спала, и вылить на нее ведро ледяной воды, а потом сидеть рядом и улыбаться, глядя, как она дрожит. У него была «фишка» — он любил подсаживаться к ней, когда она чистила картошку, и рассказывать, что он сделает с ней, когда «надоест». Евдокия слушала молча, опустив глаза, и чистила картошку, представляя, как срезает кожуру с его лица.

Шнырь был самым непредсказуемым. В нем жил животный страх. Он боялся Барковского, боялся Клыка, боялся леса, боялся саму Евдокию. Когда его оставляли с ней наедине, он начинал суетиться, делал ей мелкие пакости — прятал ее обувь, выливал помои в колодец, — а потом смотрел исподлобья, ожидая реакции. Один раз, в конце августа, когда остальные уехали на разведку к трассе, Шнырь, обкуренный какой-то дрянью, разрыдался и стал просить у нее прощения. — Я не хотел с ними, — ныл он, ползая на коленях. — Меня заставили. Они и тебя убьют, когда уезжать будут. Барковский не любит свидетелей. Евдокия гладила его по голове, как побитую собаку, и говорила: — Ничего, милый, Бог простит. — А сама запоминала каждое слово. Значит, они планировали уехать в октябре. И ее должны были убрать. Что ж, это многое меняло. У нее появился дедлайн.

Барковский был самым опасным, потому что он был умен. Он никогда не трогал Евдокию сам. Он смотрел на нее, как энтомолог на букашку. Один раз, в бане, когда она мыла полы после них, он задержался и спросил: — А ты крепкая, я смотрю. Почему не сбежишь? Волкам на корм? Легко. Чего держишься? — Евдокия, не поднимая головы, ответила: — Так дом это мой. Куда ж я из дому? Барковский хмыкнул. Ответ ему понравился своей крестьянской тупостью. Он не увидел в нем той смертельной угрозы, что была на самом деле. Он не понял, что это не покорность. Это приговор.

В начале сентября, когда ночи стали холодными, а осины за речкой вспыхнули багрянцем, Евдокия начала действовать. Она готовилась не к побегу. Она готовилась к войне. Первым делом она нашла старую отцовскую заначку — обрез двустволки и коробку патронов с картечью, спрятанные на чердаке бани в трухлявом бревне. Стволы были ржавые, но ударный механизм работал. Она по ночам, пока все спали, выбиралась на задворки и училась быстро переламывать ружье и вгонять патроны. Руки помнили отцовскую науку.

Вторым делом она стала точить литовку. Но не так, как раньше. Она купила у Трефова за бутылку самогона плоский алмазный надфиль (сказала, что для заточки ножей по хозяйству). И каждую ночь, сидя в своем закутке, она проводила надфилем по лезвию. Не вдоль, а поперек, создавая микроскопические зубцы, как на пиле. Теперь литовка не просто резала. Она рвала. Словно челюсть акулы. К середине сентября она могла перерубить березовое полено толщиной в руку одним ударом. Лезвие приобрело жуткий, матовый блеск, словно покрытое инеем.

Она изучала их слабости, как хирург изучает тело перед операцией. Клык жрал много и тяжело, после еды его клонило в сон. Трефов баловался «винтом» — она нашла его заначку за иконой в красном углу. После дозы он впадал в прострацию и терял связь с реальностью. Шнырь каждую ночь ходил в туалет на улицу, в один и тот же час — около трех ночи. Барковский же был почти неуязвим. Он спал чутко, всегда держал пистолет под подушкой и никогда не поворачивался спиной к двери. Но у него была одна страсть — в бане он любил поддавать пару и сидеть на верхнем полке, пока сердце не начинало колотиться как бешеное. В этот момент он становился медлительным и глухим к звукам.

Сто девяносто три дня прошли. Наступил канун Покрова, 13 октября.

В тот день с утра моросило. Мелкий, нудный дождь превращал двор в месиво из глины и коровьего навоза. Настроение у всех было паршивое. Барковский с утра разругался со своими по спутниковому телефону — видимо, «окно» для отхода сдвигалось, и им предстояло сидеть в этой дыре еще как минимум до ноября. Харитон Клык с досады нажрался самогона и уснул на сеновале, раскинув руки. Трефов ввел себе дозу и лежал на кровати, пуская слюни на подушку. Шнырь сидел на кухне и чистил картошку — Барковский заставил его, чтобы чем-то занять. Сам «шеф» сидел в горнице, в сотый раз изучая карту и что-то высчитывая.

Евдокия подошла к Барковскому и, опустив глаза, сказала:

— Игорь Семеныч, я баню истопила. Попарьтесь с дороги. Вода горячая, веники березовые. Погода-то гнилая, все кости ломит.

Барковский оторвал взгляд от карты. Посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Что-то в ее предложении ему не понравилось. Слишком уж предупредительно. Но ломота в пояснице после сна на деревянной лавке давала о себе знать. Он хрустнул шеей и кивнул:

— Ладно. Но чтоб без фокусов. Шныря возьму, пусть спину потрет.

Это был первый просчет Барковского. Евдокия планировала, что он пойдет один. Но Шнырь — это даже к лучшему. Она поклонилась и вышла.

Через полчаса Барковский, накинув на голое тело полотенце, и Шнырь, с опаской озирающийся по сторонам, направились к бане. Евдокия видела в окно, как они скрылись за дверью. Она выждала десять минут. Достаточно, чтобы они разделись и забрались на полок. Потом она вынула из-под половицы в сенях обрез, проверила патроны — в каждом стволе по заряду крупной картечи, — и, спрятав его под телогрейкой, выскользнула во двор.

Дождь усилился, превратившись в сплошную водяную стену. Это было на руку — звук заглушал шаги. Она подошла к бане. Изнутри доносился плеск воды и негромкий голос Барковского, дававшего указания Шнырю. Евдокия приоткрыла дверь в предбанник, скользнула внутрь, оставив дверь приоткрытой. Сняла телогрейку. Осталась в одной нижней рубахе и юбке, чтобы не стеснять движений. Взяла обрез в левую руку. Правая сжала рукоять литовки, которую она заранее припрятала здесь же, за кадкой с водой.

Она распахнула дверь в парилку. Удушающая волна жара плеснула в лицо. В тусклом свете масляной лампы она увидела две фигуры на полке. Шнырь лежал на животе, разморенный жарой, а Барковский сидел, свесив ноги, и вытирал лицо. Он среагировал мгновенно. Увидев Евдокию с обрезом, он не стал кричать или спрашивать. Он рванулся в сторону, к окну, пытаясь уйти с линии огня. Евдокия выстрелила из правого ствола, целя в Шныря. Грохот в маленьком помещении бани был оглушительным, как взрыв бомбы. Заряд картечи ударил Шныря в спину, разрывая кожу и мышцы. Он даже не вскрикнул, только дернулся и затих.

Барковский, уже почти добравшийся до окна, споткнулся о шайку с водой и упал на одно колено. Этого мгновения хватило. Евдокия бросила разряженный обрез на пол и взмахнула литовкой. В тесной парилке длинный черенок уперся в потолок, и она ударила не сверху, а сбоку, наотмашь, словно косила траву под корень. Лезвие со страшным хрустом вошло в бок Барковского, чуть выше пояса. Зубцы, наведенные надфилем, разорвали кожу и мышцы, как гнилую тряпку. Барковский закричал — не от боли, а от ярости. Он попытался ухватиться за черенок, но Евдокия рванула литовку на себя, и лезвие вышло из раны с мерзким чавкающим звуком. Кровь хлынула потоком, смешиваясь с водой на полу.

Барковский упал лицом вниз. Он еще дышал, хрипел, пытался ползти. Евдокия подошла ближе. Теперь у нее было время. Она подняла литовку и, целясь в шею, нанесла последний, короткий и точный удар. Все было кончено. В бане стоял запах пороха, свежей крови и распаренного березового листа.

Она вышла из бани, оставив дверь открытой, чтобы ветер выдул пороховую гарь. Дождь хлестал по лицу, смывая капли чужой крови. Евдокия подошла к колодцу, зачерпнула ведро ледяной воды и вылила себе на голову. Мысли были ясные и холодные, как эта вода. Осталось двое. И на них у нее был план.

Харитон Клык проснулся на сеновале от холода. Дождь протекал сквозь дырявую крышу, и вода капала ему прямо на лицо. Он сел, отплевываясь и матерясь. В голове гудело от самогона. Он посмотрел вниз, во двор, и увидел свет в окне бани. И тут он услышал выстрел. Глухой, словно из подушки. Клык не был трусом, но инстинкты у него были звериные. Он скатился с сеновала не по лестнице, а прямо по стропилам, обдирая руки в кровь. Схватил лежащий у входа лом и, пригибаясь, побежал к бане.

Евдокия ждала его за углом. Она знала, что Клык первым делом полезет спасать «шефа» или мстить. Она стояла в тени, прижавшись к бревенчатой стене, и сжимала в руках тяжелую дубовую кувалду, которой забивала колья для изгороди. Когда массивная фигура Клыка появилась в проеме двери, она не стала ждать. Она выступила из-за угла и со всего размаха, вложив в удар всю ненависть за разбитое лицо, за утопление в поилке, за полгода унижений, опустила кувалду на его затылок. Удар был страшен. Клык рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув. Он был оглушен, но жив. Евдокия не стала добивать его кувалдой. Она хотела другого.

Она взяла в бане веревку и крепко-накрепко привязала бесчувственное тело Клыка к скамье, на которой разделывали свиные туши. Привязала за руки и за ноги, туго, до хруста суставов. Потом села рядом и стала ждать, пока он очнется. Она сидела и смотрела на него, и лицо ее было спокойно, как у иконы. Клык застонал, открыл глаза. Увидел ее. Увидел, что привязан. И в его глазах впервые появился страх. Животный, щенячий страх перед неизбежным.

— Ты что, сука, задумала? — прохрипел он, дергаясь.

Евдокия не ответила. Она встала и пошла в дом. Вернулась с миской, в которой был желтоватый, дурно пахнущий жир. Это был смалец, вытопленный из барсука, которым она лечила простуду. Она поставила миску рядом со скамьей и достала из-за пазухи литовку. Клык дернулся так, что скамья подпрыгнула.

— Не бойся, — тихо сказала Евдокия. — Я не буду тебя резать. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Она взяла литовку и одним движением срезала с него рубаху. Потом обмакнула палец в барсучий жир и стала медленно втирать его в кожу на груди Клыка. Тот дергался, матерился, плевался. А Евдокия спокойно, методично натирала его жиром, словно поросенка перед запеканием. Закончив, она выпрямилась и сказала:

— Крысы. У нас в подполе крысы завелись. Большие, голодные. Я слышала, они любят свежатинку, но больше всего им нравится запах барсучьего жира. Он их с ума сводит. Я сейчас открою лаз в подпол, прямо под тобой. И уйду. Посижу на крыльце, послушаю.

Клык заорал так, что с потолка посыпалась труха. Он извивался, ломая ногти о доски скамьи, пытаясь разорвать веревки. Но узлы были морские, мертвые — отец научил. Евдокия вышла из сарая и плотно притворила дверь. Она села на крыльцо, под дождь, и стала ждать. Крики Клыка перешли в визг, потом в хрип, потом в бульканье. И наконец стихли. То ли сердце не выдержало, то ли… впрочем, это было уже неважно. Она отомстила за утопление в поилке.

Оставался Трефов. Самый мерзкий, самый непредсказуемый. Она знала, что после дозы он будет спать до утра. У нее была целая ночь. Она вернулась в дом. Трефов лежал на кровати, раскинувшись, с блаженной улыбкой на лице. Его даже не разбудил выстрел и крики Клыка — «винт» погрузил его в нирвану. Евдокия подошла к печи, взяла ухват и тяжелый чугунный горшок со щами, который томился там с утра. Она подошла к кровати и вылила горячие, но не кипящие щи Трефову на пах. Он взвыл, подскочил на кровати, хватаясь за мокрые штаны. В его глазах плескалась смесь боли, наркотического тумана и паники. Он увидел Евдокию с ухватом и попытался вскочить, но ноги запутались в одеяле, и он рухнул на пол.

— Ты… ты труп! — завизжал он, пытаясь отползти. — Барковский тебя на куски порежет!

— Некому уже резать, — спокойно ответила Евдокия. — Я за тобой пришла, Руслан. Помнишь, ты обещал мне «веселую ночь»? Сегодня она и будет.

Она не стала мучить его долго. Не потому, что пожалела, а потому, что он был ей противен. Она просто взяла его за волосы и поволокла к двери, как куклу. Он брыкался, царапался, кусался, но силы были неравны. Она выволокла его во двор, к выгребной яме, которую вычищала раз в год. Крышка была тяжелая, дубовая. Она откинула ее ногой. Из ямы пахнуло смрадом.

— Ты любишь грязь, Руслан, — сказала Евдокия, глядя, как в его глазах умирает последняя надежда. — Ты заставлял меня есть с пола, вылизывать пролитую водку. Теперь попробуй этого.

И она столкнула его в яму. Кричал он недолго. Вязкая жижа быстро забила рот. Евдокия закрыла крышку, придавила ее камнем и ушла в дом. Она не испытывала ни торжества, ни радости. Только смертельную усталость. Все четверо были мертвы.

Следующие три дня Евдокия наводила порядок. Она не прятала тела в лесу — слишком тяжело и далеко. Она сожгла их в старой печи для обжига извести, которую дед сложил еще до революции. Печь была огромной, с тягой как у паровоза. Она загружала туда тела по одному, вместе с одеждой, вещами, всем, что могло указать на их присутствие здесь. Кости она потом истолкла в ступе и развеяла над болотом, где росли журавли. Машины — джип и УАЗ — она загнала в овраг, залила бензином и подожгла. Остовы она потом засыпала землей и посадила сверху кусты малины. К весне все затянет травой.

Она отмыла дом. Сменила половицы, на которых остались следы крови. Побелила печь. Сорвала и сожгла занавески, к которым прикасались их руки. Двор она засыпала свежей хвоей и песком. Через две недели ни один следователь не нашел бы здесь следов пребывания четырех мужчин. Только литовка висела на стене в сенях, хищно поблескивая идеально отточенным лезвием.

Прошла зима. Тихая, спокойная, без единого чужого звука. Евдокия жила по своему извечному ритму: печь, скотина, рукоделие. Она почти забыла о том, что произошло. Почти. Иногда, просыпаясь ночью от крика совы, она вздрагивала и прислушивалась — не скрипнет ли половица под шагами Клыка, не засмеется ли в углу Трефов. Но в доме было тихо. Только мыши скреблись в подполе.

Весной, когда сошел снег и дороги подсохли, на кордон приехал участковый из Малых Ляд, пожилой капитан по фамилии Сухоруков. Он был с обходом, проверял паспортный режим и наличие незаконных порубок. Евдокия поила его чаем с баранками, и они сидели на завалинке, греясь на скупом апрельском солнце.

— Слышь, Евдокия, — сказал участковый, прихлебывая из блюдца, — а у тебя тут все тихо? Машины чужие не видала? Тут по области ориентировка ходит. Банда какая-то пропала. То ли менты их грохнули, то ли конкуренты. Следы где-то в наших болотах теряются.

Евдокия посмотрела на небо, на плывущие облака, похожие на разорванную вату, и спокойно ответила:

— Какие тут машины, Петрович? Тут трактор раз в год проедет, и то слава богу. Тихо у нас. Глухо. Только ветер в трубе воет.

Участковый кивнул, допил чай и уехал, оставив после себя облако пыли на проселке. Евдокия проводила его взглядом и вернулась в дом. Она подошла к стене в сенях и сняла литовку. Лезвие все так же тускло блестело. Она провела по нему пальцем, и на коже выступила тонкая алая полоска. Острая. Готовая к новой жатве, если понадобится.

Евдокия повесила литовку обратно и вышла во двор. Там ее ждали грядки, козы и целая жизнь, которую она отвоевала себе обратно. Тишина вокруг стояла такая, что слышно было, как набухают почки на березах. И в этой тишине не было больше места чужим шагам. Только стук ее собственного сердца, ровный и сильный, как колокол. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, одними глазами. Мир принадлежал ей. И горе тому, кто посмеет в этом усомниться.