"Пoeзжaйтe oднa, я c ним в лифтe нe пoeду". Кaк жили и cтpaдaли oбитaтeли caмых pocкoшных квapтиp

Дом на набережной

"Пoeзжaйтe oднa, я c ним в лифтe нe пoeду". Кaк жили и cтpaдaли oбитaтeли caмых pocкoшных квapтиp

Женщина стояла у лифта в Доме на набережной. Она была из тех, кто считал себя настоящей советской аристократкой. Когда к лифту подошёл коренастый мужчина с простым крестьянским лицом, она отступила на шаг и произнесла ледяным голосом:

«Поезжайте. Я потом поеду одна».

Мужчина не обиделся. Он привык. Он даже попытался быть галантным:

«Да нет, пожалуйста, вы женщина, поезжайте».

Но она не двинулась с места. Ехать в одном лифте с этим человеком она считала ниже своего достоинства.

Этим человеком был Алексей Стаханов, легендарный шахтёр, символ целой эпохи, чьим именем назвали движение миллионов рабочих. Герой Социалистического Труда, член Верховного Совета СССР, личный знакомый Сталина. Но для соседей по элитному дому он навсегда остался «плебеем».

Эта маленькая сцена у лифта, рассказанная дочерью Стаханова Виолеттой, как в капле воды отражает всю драму сталинских домов: за роскошными фасадами скрывались человеческие трагедии, унижение и страх, а мечта о прекрасной квартире оборачивалась кошмаром.

СЕРАЯ ГРОМАДА НАПРОТИВ КРЕМЛЯ

Самый первый адрес советской элиты появился на карте Москвы в 1931 году. Серая громада Дома на набережной выросла напротив кремлёвских башен на Болотном острове, месте с дурной репутацией. Ещё при Иване Грозном здесь располагалась пыточная Малюты Скуратова. На старом церковном кладбище архитектор Борис Иофан заложил фундамент дома-гиганта.

Строительство дома, 1930 год

Масштаб поражал воображение. Восемь корпусов, 25 подъездов, 505 квартир, высота до 11 этажей. Для Москвы начала тридцатых это было одно из крупнейших жилых зданий в Европе. На каждом этаже всего по две квартиры. Дубовый паркет, потолки высотой три с половиной метра, расписанные художниками-реставраторами из Эрмитажа. Газовые плиты и ванные комнаты с горячей водой, невиданные для тогдашней Москвы. Телефоны, радиоприёмники, патефоны и мебель из морёного дуба.

Правда, на всей этой роскоши стояли инвентарные номера Кремлёвского хозяйства. Мебель была казённой и выдавалась вместе с квартирой. Двигать её категорически запрещалось. По сути, элитный дом был роскошным общежитием, где обитатели находились под неусыпным контролем.

В доме работали собственная прачечная, универмаг, спортзал, детский сад, парикмахерская, почта и сберкасса. Во дворе били фонтаны. Была привилегированная столовая, где кормили так вкусно и так дешёво, что сухого пайка на одного хватало на целую семью.

Здесь получили квартиры Николай Бухарин, маршалы Тухачевский, Конев и Баграмян, нарком Литвинов, писатель Серафимович, дети Сталина, Василий и Светлана. Дом вошёл в Книгу рекордов Гиннесса по числу знаменитых жильцов.

Но была и другая статистика. Примерно треть жильцов Дома на набережной была репрессирована. Их расстреливали, ссылали, доводили до самоубийства. Паническим ужасом были пропитаны сами стены, и этот страх передавался всем обитателям дома. В народе здание получило зловещие прозвища: «Ловушка для большевиков», «Московская Бастилия», «Гроб».

ШАХТЁР ВО ДВОРЦЕ

Среди маршалов и наркомов в Доме на набережной в 1937 году оказался и Алексей Стаханов. Двумя годами ранее он вырубил в шахте Донбасса 102 тонны угля за смену, превысив норму в 14 раз. Рекорд, мгновенно растиражированный пропагандой, сделал простого шахтёра национальным героем. Решением Политбюро его зачислили в партию без кандидатского стажа, что было редчайшим событием, наградили орденом Ленина и переселили из украинской деревни прямо в элитный дом напротив Кремля.

Дочь Стаханова Виолетта вспоминала:

«Мы переехали в третий подъезд, на шестой этаж, квартира 55. Квартира была роскошная. Лепные потолки, прекрасные люстры, просторная, широкая…»

Для семьи, жившей до этого в маленьком деревенском доме, пятикомнатная квартира площадью почти двести квадратных метров была настоящим дворцом. Три окна в гостиной, бронзовые ручки на дверях с филёнками, кабинет с массивным дубовым столом, достойный академика.

Но Стаханову всё это было чужим. Он почти не сидел за академическим столом, предпочитая огромный диван. Элитной столовой не пользовался, ел только дома. Жена наливала ему борщ, он был счастлив. Кремлёвские судочки, которые приносила нянечка, стояли нетронутыми.

«Он говорил: так, как Козлик готовит, никто никогда не приготовит», – вспоминала Виолетта. Козлик было домашним прозвищем её матери.

Алексей Стаханов с женой Галиной Ивановной

Со временем Стаханов превратился в «свадебного генерала». Его звали на бесконечные приёмы, бесплатно угощали в ресторанах. Но внутри этот человек жил в постоянном стрессе. Он привык к деревенской вольнице, к посиделкам в саду с гармошкой и бутылочкой. Здесь, в каменных стенах, это было немыслимо. Жильцы жаловались, что он топает и пляшет. Презирали. Считали плебеем, хоть и героем.

Армянский коньяк и простая водка заменяли Стаханову антидепрессанты. А ещё была близость к Берии, которая пугала по-настоящему.

ПОХИЩЕНИЕ ЖЕНЫ ГЕРОЯ

Однажды люди Берии похитили жену Стаханова. Она была беременна. Её увезли в печально известный особняк наркома. Дочь рассказывала:

«Мама не стала сопротивляться, она боялась потерять ребёнка. Когда её привезли в этот особняк, она сказала офицеру: "Вы понимаете, я жена Стаханова, я в положении, наверное, меня по ошибке…"»

Узнав, кого привезли, охрана быстро разобралась. Жену Стаханова тут же усадили в машину, отвезли домой, извинились. Но ужас от пережитого остался навсегда.

А в 1957 году случилась катастрофа. Со Стахановым поссорился Хрущёв. По одной из версий, во время визита в Москву лидер французской компартии Морис Торез попросил Хрущёва о встрече с легендарным шахтёром. Хрущёв, видимо, не желая показывать спившегося героя, ответил, что Стаханов в Донбассе. А затем распорядился, чтобы так и было на самом деле.

Шахтёра исключили из партии и отправили назад в Донецкую область. Квартиру в Доме на набережной потребовали освободить в 24 часа. Вместо элитных хором в столице Стаханов получил маленькую двухкомнатную квартирку в одноэтажном кирпичном домике на две семьи.

Он не смог забыть этого унижения до конца жизни. Пил всё больше. Дело шло к инсульту. Пятого ноября 1977 года Алексей Стаханов умер. Ему было 71. Человек, чьим именем назвали целое движение, закончил свои дни в забвении и тоске по утраченному дворцу.

ДВОРЕЦ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ ЗАКЛЮЧЁННЫЙ

На другом конце Москвы, у слияния Яузы с Москвой-рекой, в 1952 году поднялась высотка на Котельнической набережной. 32 этажа центрального корпуса, 176 метров со шпилем, первая законченная из знаменитых «семи сестёр». Квартиры сдавались под ключ с белоснежной мебелью, импортной сантехникой и бронзовыми светильниками. В доме работали почта, гастроном, химчистка, булочная и кинотеатр «Иллюзион».

Строительство высотки на Котельнической набережной, 1949 г

Список жильцов составлялся ещё на этапе строительства. Сталин сказал: «В нашем доме будут жить наши люди». Но «нашими» полностью заселять высотку не стали, чтобы она не повторила грустной судьбы Дома на набережной, опустевшего в репрессии. Одно крыло отдали партийным чиновникам, другое, военным, третье, людям искусства.

Актриса Фаина Раневская, балерина Галина Уланова, поэты Твардовский и Евтушенко, писатель Аксёнов, композитор Богословский, певица Зыкина. Мемориальные доски на фасаде здания можно читать часами.

Высотный жилой дом на Котельнической набережной

Но счастливые новосёлы, вероятно, не знали главного. Строительство курировал лично Лаврентий Берия. Высотку возводили руками заключённых. «Лагерное отделение № 4» по адресу Котельническая набережная, 1/15 было создано приказом от 22 июня 1948 года. Здесь же использовали труд пленных немцев, работавших до 1951 года.

Сначала заключённые жили в бараке на строительной площадке, огороженной трёхметровым забором с пятью рядами колючей проволоки. По мере строительства они переселялись в отстроенные квартиры. Конвоиры выше пятого этажа подниматься боялись, опасаясь, что их сбросят. Поэтому до сих пор считается, что нижние этажи построены лучше верхних.

Фойе главного корпуса

В Музее истории ГУЛАГа хранится дверной наличник, на внутренней стороне которого заключённый Иван Астахов выцарапал: «Астахов Иван Емельянович. Год рождения 1896. Осуждён по указу на 10 годов. Отделывал высотный дом. Вот как мы жили в стране».

ТРАВИАТА НА КОЛЫМЕ

Режиссёр Леонид Варпаховский, ученик великого Мейерхольда, получил роскошную квартиру в другой сталинской высотке, у Красных ворот. Натёртый паркет, большие комнаты, трёхкомнатная квартира, о которой можно было только мечтать. Друзья завидовали. А потом узнавали, что Варпаховский только что вернулся из лагеря, и зависть сменялась немым ужасом.

Легендарная сталинская высотка у Красных ворот

Его первую жену, пианистку Аду Миликовскую, расстреляли в 1938 году. Ей было 27 лет. Самого Варпаховского арестовали по статье 58, «контрреволюционная агитация», и отправили на Колыму. Срок, 10 лет.

На Колыме, в краю вечной мерзлоты и смерти, этот человек совершил невозможное. Он поставил оперу. «Травиату» Верди. Первую оперу в истории Магадана. Март 1945-го, минус двадцать за окном, измождённые люди в уродливой лагерной одежде. И волшебная музыка Верди.

Роль Виолетты пела заключённая Ида Зискин, недоучившаяся певица, которой было 24 года, когда её посадили. Она потом стала второй женой Варпаховского.

Постановка стала возможной благодаря покровительству Александры Гридасовой, начальницы Магаданских лагерей и жены начальника Дальстроя генерала Никишова. Сам Никишов, слушая спектакль в своей ложе, говорил приближенным: «Здесь недавно были белые медведи, а теперь мы оперу слушаем», – и посылал артистам за кулисы яблоки.

За «Травиату» Варпаховскому скостили шесть месяцев из десятилетнего срока. Но даже после освобождения он ещё долго оставался на Колыме, боялся, что на «большой земле» его снова арестуют. В Москву он вернулся только в 1953 году, через четыре года после приказа об освобождении.

Его пригласили в Театр имени Ермоловой, сделали главным режиссёром и дали квартиру в высотке. Блестящий парадный подъезд, консьержки, охрана. Всё то, что было бесконечно далеко от колымских бараков. Говорят, первое время Варпаховский пугался даже шума листвы, ведь на Колыме деревьев не было. А успокоили бывшего заключённого… тараканы. Они нагло лезли из мусоропровода, устроенного прямо на кухне. Дворец стал немного роднее, немного похожим на барак.

Леонид Варпаховский умер в феврале 1976 года. Ему было 67. Народный артист РСФСР, ученик Мейерхольда, человек, подаривший «Травиату» Колыме.

ИТАЛЬЯНЕЦ ИЗ ПИНСКА

Если у сталинской архитектуры был свой гений, то звали его Иван Жолтовский. Родившийся в Пинске в 1867 году, он влюбился в итальянский Ренессанс раз и навсегда. Вся его долгая жизнь, а прожил он 92 года, была посвящена одной идее: перенести красоту Палладио и Флоренции на улицы Москвы.

Седьмого ноября 1934 года, когда колонны демонстрантов выходили на Манежную площадь, с его нового дома на Моховой ночью сняли строительные леса. Перед москвичами предстала точная, лишь увеличенная в несколько раз копия виллы Палладио. И произошло нечто удивительное: без всякой команды, абсолютно стихийно, тысячи демонстрантов начали аплодировать. Среди серых конструктивистских новостроек солнечно-жёлтое здание смотрелось как праздничный пирог.

В конце сороковых команду Жолтовского обвинили в космополитизме. Появилось отвратительное слово «излишество». Двух ведущих архитекторов его мастерской уволили. Старый мастер всё чаще носил с собой сердечные капли.

Но в начале пятидесятых его неожиданным поклонником стал сам Сталин. Вождю понравился дом Жолтовского на Большой Калужской (нынешний Ленинский проспект). «Вот какой приятный солнечный оттенок», – сказал Сталин. И этого оказалось достаточно, чтобы архитектор получил Сталинскую премию второй степени в 1950 году. Гонения прекратились.

Дом Жолтовского на Большой Калужской

Знаменитый «дом с башенкой» на Смоленской площади, с его асимметричным фасадом в духе итальянского палаццо, стал настоящим автографом мастера. Башенку, изящно прорисованную, с изумрудным колпаком, чиновники вычеркнули из сметы: «Обойдётесь без башенки!»

Жолтовский в ответ построил её за свой счёт, по всей видимости, на деньги от Сталинской премии. Башенка откровенно цитировала колокольню Сан-Марко в Венеции и была абсолютно лишена советской символики. Маленькая Италия посреди Москвы.

«Дом с башенкой» на Смоленской площади

А ещё Жолтовский совершил настоящую сантехническую революцию. В советских квартирах туалет и ванная традиционно располагались рядом с кухней, архитекторы экономили на коммуникациях, сплетая стояки в одном узле. Жолтовский первым стал строить дома, где санузел находился рядом со спальней, как в Европе.

Его последний жилой дом, на проспекте Мира, 184, стал завершающим аккордом эпохи сталинского ампира. Жолтовскому было 90 лет. Он особенно гордился тем, что по лестнице в этом доме легко подниматься в любом возрасте и любой комплекции. Архитектор придумал вынести лифты в отдельные наружные стеклянные шахты, чтобы они не мешали жильцам, а во время поездки можно было любоваться видом на Яузу. Дом, созданный не просто для жизни, но для созерцания и наслаждения.

Карнизы, украшенные звёздочками и снежинками. Батареи, спрятанные в нишу, имитирующую камин. Подъезд, оформленный как театральное фойе. Это была высочайшая планка советской архитектуры.

ЗА ЗАНАВЕСКОЙ

Но Италии на всех не хватало. Абсолютное большинство москвичей в сталинские годы жили не во дворцах, а в коммунальных квартирах. И даже нарядные сталинки с колоннами заселялись покомнатно.

Вера Прохорова, дочь последнего владельца знаменитой Трёхгорной мануфактуры, подруга Святослава Рихтера, жила до и после войны в коммуналке. Её семья занимала часть бывшей большой столовой. От коридора их отделяла лишь занавеска. Они никогда не оставались одни. Вся жизнь на виду у соседей.

Неформальным лидером коммуналки был некий Николай Гаврилович, называвший себя потомственным дворянином, а всех соседей, хамами. Работал он в журнале, чья задача была бороться с алкоголем. И, надо сказать, боролся он с ним самым активным образом, поглощая его в невероятных количествах.

«Возвращаясь домой после борьбы с алкоголем, он хотел бы опереться на стену», – вспоминала Прохорова. «Опирался на занавеску и часто запутывался в ней так, что с рёвом оказывался в нашей комнате, где-нибудь под столом или под кроватью. И мы уже к этому привыкли».

В коммуналках попроще жило по 20-25 семей. Один кран на двадцать человек. На стене расписание «помывочных часов» для каждой семьи. Один туалет. Завязанные верёвкой крышки кастрюль, чтобы соседи не подсыпали отраву и не украли кусок варёного мяса. Война за место для примуса и вечные подозрения в краже спичек.

«Постоянное стояние в очереди специфическим образом влияет на психику», – замечали социологи. «Человек становится особенно чувствителен к справедливости».

Так произошло стирание грани между общественным и личным, окончательное вытравливание человека как частного собственника. Единственное, что вам позволялось иметь своего, это сидушка на общественный унитаз.

А один глубоко начитанный сосед Веры Прохоровой решил устроить в общем туалете библиотеку:

«Я хочу полку здесь поставить для книг».

«Почему в туалете?»

«А вдруг вы захотите почитать!»

«Нет, по-моему, лучше другие места для этого выбирать».

«Ну, очень удобно!»

БОЧКА С ОГУРЦАМИ НА БАЛКОНЕ ВЫСОТКИ

Вернёмся на Котельническую набережную. Друзья культуролога Владимира Паперного, автора знаменитой книги «Культура Два» о сталинской архитектуре, жили в этой высотке. Однажды у них раздался звонок в дверь. Они открыли, и на пороге стояла Людмила Зыкина, великая певица, народная артистка. Не говоря ни слова, она прошла через всю квартиру, вышла на балкон, внимательно его осмотрела и произнесла:

«Так. Вот здесь бочку с огурцами поставлю. А здесь бочку с капустой. У меня балкона нету. Можете есть».

Хозяева квартиры потом рассказывали, что таких огурцов и такой капусты они в жизни не пробовали. Это было просто счастье какое-то.

В квартире великой балерины Галины Улановой, ставшей теперь музеем, сохранился подлинный дух сталинской высотки. Жить здесь было красиво и страшно неудобно. Вся квартира была заставлена огромными предметами казённой мебели, задуманной ещё на стадии проектирования. Жильцы были вынуждены с этой мебелью как-то сосуществовать.

Актриса Лидия Смирнова описывала свои первые впечатления от квартиры на Котельнической: «Я открыла дверь в квартиру и ахнула, как во сне. А когда снова вошла в лифт, то потеряла сознание. То ли от скоростного лифта, то ли от радости».

А сегодня старожилов в знаменитом доме почти не осталось. Квартиры скупили богатые люди, вложили безумные деньги в ремонты. Вырвали замечательные деревянные окна, заменили пластиком. Выбросили на помойку исторические двери и бронзовые ручки.

Журналист Сергей Тополь, живущий в этом доме, с горечью рассказывал:

«Смеяться будете, но я эти ручки подбираю. Они идут по 100 долларов штука. А люди выкидывают, совершенно непонятно зачем».

Один сосед даже построил в квартире личный лифт. И только массовое возмущение соседей, у которых треснули потолки и стены, заставило его этот лифт убрать. Из прошлой жизни в высотке уцелел только кинотеатр «Иллюзион». Булочная исчезла, на её месте банк. Овощной магазин превратился в кафе. Демократическая парикмахерская стала элитным салоном.

ПРИЁМНИК, КОТОРЫЙ ПОМНИТ МАМУ

Фёдор, сын Леонида Варпаховского, после смерти отца разменял квартиру в высотке у Красных ворот. Перебрался в малогабаритку. Отцовская мебель плохо вписывается в тесные комнаты, но расставаться с ней он не может. Это больше, чем просто комод или радиоприёмник. Это память.

«Году в пятьдесят четвёртом или пятьдесят пятом, когда мать реабилитировали, по правилам выдали её двухмесячную зарплату в филармонии. Я не знал, что с этими деньгами делать, и решил купить приёмник, который будет мне о ней всегда напоминать».

Аду Миликовскую, пианистку, первую жену Варпаховского, расстреляли 16 июня 1938 года. Ей было 27 лет. Их сын Фёдор купил радиоприёмник на деньги, которые государство выплатило в качестве компенсации за убийство его матери.

Этот приёмник до сих пор стоит в его квартире.

Жить в сталинке сегодня по-прежнему престижно. Но за каждым роскошным фасадом, за каждой бронзовой ручкой, за каждым лепным потолком прячутся истории, от которых перехватывает дыхание. Истории людей, которые платили за квадратные метры мечты не деньгами, а жизнями.