Бepeмeннaя бpoдяжкa coглacилacь CЫГPAТЬ НEВECТУ зa eду. A чepeз мecяц тecт ДНK зacтaвил вcю ceмью pыдaть и pвaть нa ceбe вoлocы

Бepeмeннaя бpoдяжкa coглacилacь CЫГPAТЬ НEВECТУ зa eду. A чepeз мecяц тecт ДНK зacтaвил вcю ceмью pыдaть и pвaть нa ceбe вoлocы

Свинцовое небо над Звенигорском сочилось мелкой, противной моросью, превращая брусчатку Старого города в скользкое зеркало. В салоне старого «Мерседеса» пахло горьким табаком и сыростью. Роман Берестов не курил уже два года, но запах въелся в обивку намертво, как память о прошлой жизни, которую он так старательно пытался сжечь дотла.

Телефон на панели завибрировал снова. На экране высветилось: «Тамара Эдуардовна», и Роман поморщился, словно от зубной боли. Он снял трубку, уже зная, что услышит этот скрежещущий, но обманчиво-ласковый голос тети.

— Ромушка, золотце, ты где пропадаешь? У нас тут целое совещание намечается! Павел Аркадьевич уже дважды осведомлялся о твоем драгоценном здоровье. И, Ромушка… — голос понизился до заговорщического шепота, — Софья сегодня просто ослепительна. В новом костюме от «Шанель», том самом, цвета марсала. Павел Аркадьевич намекнул, что пора бы уже объявить о дате. Весь город только и говорит, что о вашей помолвке.

Роман нажал кнопку громкой связи, швырнув телефон на соседнее сиденье. Он медленно выруливал на проспект, глядя на мутные разводы, оставляемые дворниками на лобовом стекле.

— Тетя Тамара, я же просил: никаких «Ромушек». Мне тридцать четыре. И моя личная жизнь — не повод для городских пересудов.

— Личная жизнь Берестовых — это достояние города, милый. Твой дед строил этот завод, твой отец поднимал его из руин в девяностые. А ты теперь единственный наследник контрольного пакета акций. И Софья — дочь нашего главного партнера. Это не просто брак, Ромушка, это слияние капиталов, гарантия стабильности для тысяч рабочих. Павел Аркадьевич очень ждет. Он хочет видеть внуков.

Роман резко вывернул руль, уходя от столкновения с таксистом, решившим, что правила писаны не для него. В динамике раздался встревоженный возглас тети.

— Все нормально, — бросил он. — Просто гололед. Я буду на совещании через сорок минут.

— Жду с нетерпением. И не забудь цветы для Сонечки! — пропела тетя и отключилась.

Цветы. Сонечка. Акции. Слияние. Слова звенели в голове Романа, как гвозди в жестяном ведре. Он устал быть винтиком в машине по имени «Берестов и Ко». Устал от фальшивых улыбок Софьи, которая смотрела на него как на удачное вложение в недвижимость, а не как на живого человека.

Машина остановилась на перекрестке у старой аптеки с деревянными дверями. В это мгновение стеклянная витрина распахнулась, и на мокрую мостовую, неловко оступившись, вылетела девушка. В руках у нее был большой картонный ящик, который тут же раскрылся, рассыпав по грязному снегу десятки пузырьков, коробочек и папок с бумагами.

Девушка замерла на коленях в луже, глядя на кружащиеся в талой воде аптечные рецепты. Ее светлые, почти пепельные волосы выбились из-под нелепой вязаной шапки, а на бледном лице застыло выражение такой безнадежной усталости, что Роману стало не по себе. Прохожие обтекали ее фигуру, как вода камень, спеша по своим делам. Никто не остановился.

Роман заглушил двигатель, вышел под дождь и присел рядом с ней на корточки, начав собирать в ящик уцелевшие склянки с надписями на латыни.

— Спасибо, не нужно, — голос девушки был глухим, словно из-под толщи воды. — Это просто бумажки. И просроченные лекарства, которые списывают. Я справлюсь.

— С просроченными лекарствами? — усомнился Роман, поднимая флакон с мутноватой жидкостью. — Или с просроченной жизнью?

Девушка вскинула на него глаза. В них не было слез, только лед и какая-то застарелая боль, от которой веяло холодом сильнее, чем от ноябрьского ветра.

— С вами, философами, справляться сложнее всего, — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой. — Отдайте ящик. Мне надо успеть на электричку до Белозерска, там мать слегла, и это единственное, что я могу ей отвезти… дешевые аналоги, которые списали за ненадобностью.

Она попыталась подняться, но поскользнулась снова. Роман успел подхватить ее за локоть. Ткань ее пальто была тонкой, почти ветхой, и сквозь нее он почувствовал, как девушку бьет крупная дрожь.

— Белозерск? Это три часа тряски в переполненном вагоне. Вы доедете туда уже с воспалением легких. Позвольте, я отвезу вас.

— Вы? — она смерила его взглядом. — На этом гробе на колесах? У вас, случайно, не бизнес по продаже подержанных автомобилей? Нет, спасибо. Я не сажусь к незнакомцам, которые предлагают бесплатный сыр.

— А вы колючая, — невольно улыбнулся Роман, чувствуя, как оттаивает внутри. За последние полгода никто не говорил с ним так прямо. — Меня зовут Роман Берестов. Я не маньяк. У меня просто есть время и желание помочь. Давайте так: вы доедете до вокзала в тепле, а я куплю вам билет на экспресс в мягкий вагон. Идет?

Девушка прищурилась. На ее правой руке, на среднем пальце, Роман заметил тяжелое серебряное кольцо с черным агатом. Оно было старинным, явно не из дешевой бижутерии, и совершенно не вязалось с ее потрепанным видом.

— Меня зовут Майя, — наконец произнесла она. — И у меня нет денег на мягкий вагон.

— Считайте это платой за общество. Я ненавижу ездить один в тишине.

Майя еще секунду колебалась, потом решительно кивнула, и они сели в машину. В салоне сразу стало тесно от запаха ее мокрой одежды и духов — простых, ландышевых.

Дорога до вокзала заняла двадцать минут, но за эти двадцать минут в голове Романа созрел план — безумный, авантюрный и отдающий отчаянием.

— Майя, — начал он, не глядя на нее, а уставившись на дорогу, — у меня к вам будет странное предложение. Очень странное. Вы сказали, вашей матери нужны лекарства. Денег у вас, судя по всему, нет. У меня есть деньги. Много денег. Но есть проблема, которую эти деньги не решают.

— Деньги решают почти всё, — хмыкнула Майя, вытирая рукавом запотевшее стекло. — Кроме смерти и дурости.

— Вот именно. Моя дурость заключается в том, что через три дня я должен быть помолвлен с девушкой, от которой меня тошнит при одном упоминании ее фамилии. Это деловой контракт, оформленный под видом большой любви. Моя тетя и ее отец сведут меня с ума своими хлопотами.

— И что вы хотите от меня? Чтобы я отравила вашу невесту? Боюсь, я не по этой части.

— Я хочу, чтобы вы притворились моей невестой, — выпалил Роман. — На несколько недель. Сыграть такую дикую, непредсказуемую, чуждую их миру девушку, чтобы Тамара Эдуардовна хваталась за сердце, а Павел Аркадьевич понял, что слияние накрылось медным тазом. Вы скажете, что мы безумно влюблены. Я создам такой скандал, что о браке с Софьей можно будет забыть навсегда. Вы получите деньги на лечение матери. Мы разойдемся через месяц, сославшись на несовместимость характеров.

В салоне повисла звенящая тишина. Машина остановилась у входа в вокзал. Майя смотрела на него так, словно у него выросла вторая голова.

— Вы сумасшедший.

— Возможно. Но это самый простой способ разорвать этот порочный круг. Вы актриса?

— Я лаборант в аптеке, если вы не заметили. С дипломом фармацевта.

— Еще лучше. Вы умная. Сыграете наивную простушку или роковую женщину — на ваш выбор. Главное, чтобы Тамара Эдуардовна выпила весь свой корвалол за один вечер.

Майя вдруг рассмеялась. Смех у нее был неожиданно звонким, почти детским, и на мгновение она показалась Роману удивительно красивой.

— А если я соглашусь? Каковы гарантии, что вы не выкинете меня на улицу после того, как спектакль закончится?

Роман достал из бардачка чековую книжку.

— Я выпишу чек на имя вашей матери. Прямо сейчас. На сумму, достаточную для курса лечения в хорошей клинике в Звенигорске, а не в Белозерской глуши.

Майя взяла книжку, провела пальцем по золотому тиснению «Берестовъ», и вдруг замерла. Ее взгляд остановился на фамильном гербе, выгравированном на обложке — ветка терновника и буква «Б» вязью.

— Берестов… — прошептала она. — Звенигородский стекольный завод?

— Он самый.

— Ваш дед — Игнат Демидович Берестов?

— Мой прадед. А что? Вы слышали о нем?

Майя побледнела так, словно из нее выпустили всю кровь. Она отдернула руку от книжки, как от раскаленной сковороды.

— Нет. Ничего. Просто фамилия знакомая, кто ж в области не знает вашего завода. Хорошо. Я согласна. Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Мы не вступаем в близкие отношения. Никаких притворных поцелуев, если только вы не хотите получить пощечину. И вы не называете меня «милой» или «деткой». Мы партнеры по бизнесу.

— Договорились, партнер.

Тамара Эдуардовна Залесская, в девичестве Берестова, была женщиной, чья жизнь состояла из ритуалов. Ровно в шесть вечера чай с бергамотом, ровно в семь — просмотр отчетов управляющего, ровно в восемь — звонок племяннику с напоминанием о долге перед семьей. Поэтому когда в четверть девятого в дверях ее особняка появился Роман под руку с девицей в мятом пальто и с мокрыми волосами, у Тамары Эдуардовны случился сбой программы.

— Роман? — она поправила очки в золотой оправе, разглядывая гостью так, словно та была редким видом насекомого. — Ты опоздал на совещание. И кто… эта юная леди?

— Тетя Тамара, это Майя, — голос Романа звучал твердо, но внутри все дрожало от выброса адреналина. — Моя будущая жена.

В гостиной, где накрывали стол к ужину, звякнул упавший нож. Из глубины комнаты вышел Павел Аркадьевич, высокий, седой, с тяжелым взглядом серых глаз, и его дочь Софья — в том самом бордовом костюме, туго обтягивающем ее фигуру манекенщицы.

— Что за цирк, Берестов? — ледяным тоном осведомился Павел Аркадьевич.

— Это не цирк, Павел Аркадьевич, — Роман сжал локоть Майи. — Это моя жизнь. Я встретил Майю, и мы любим друг друга. Свадьба состоится в течение месяца. Акции завода останутся под моим контролем, а слияние… увы, отменяется по личным обстоятельствам.

Софья побледнела, ее ноздри хищно раздулись. Майя, следуя инструкции, стояла молча, глядя в пол. Тамара Эдуардовна схватилась за сердце и потянулась к графину с коньяком.

— Ты… ты сошел с ума! — прошипела тетя. — Кто она? Уборщица? Откуда ты ее взял? Посмотри на ее руки, Роман! Посмотри на ее туфли! Это же позор для фамилии!

— Это мое дело.

— Ах, твое? — Павел Аркадьевич шагнул вперед. — Твое дело — это будущее завода, мальчишка! А эта особа, — он ткнул пальцем в сторону Майи, — аферистка. Я это чую за версту. Я наведу справки.

Майя наконец подняла голову. В ее глазах больше не было страха или смущения. В них горел холодный, стальной огонь.

— Наводите, господин Добровольский, — сказала она спокойно, и голос ее зазвенел в тишине комнаты. — Может, заодно наведете справки о том, чьи подписи стоят на документах о списании партии бракованного стекла в позапрошлом году? Говорят, оно ушло на экспорт в Прибалтику под видом первосортного.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают старинные напольные часы. Павел Аркадьевич побледнел еще больше Софьи. Роман с изумлением уставился на свою фиктивную невесту. Откуда она знает о скандале, который удалось замять два года назад?

— Что ты несешь, девка? — прохрипел Павел Аркадьевич.

— Я ничего не несу. Я спрашиваю, — Майя вытащила из кармана пальто то самое серебряное кольцо с агатом, которое Роман заметил раньше, и надела его на палец. — Моя мать, Елизавета Сергеевна Тихомирова, знала покойного Игната Демидовича Берестова лучше, чем вы все вместе взятые. И она рассказала мне много интересного о том, как управлялся завод при жизни вашего партнера, господин Добровольский.

Тамара Эдуардовна охнула и села мимо кресла, прямо на пол. Софья бросилась ее поднимать, но Павел Аркадьевич взмахом руки остановил дочь. Он вглядывался в лицо Майи, и в его глазах медленно проступал ужас узнавания.

— Тихомирова… — прошептал он. — Елизавета… Так это ты… дочь того самого скандала?

Роман ничего не понимал. Спектакль, который он задумал, вышел из-под контроля. Теперь главную роль играла не он, а эта странная девушка с глазами цвета штормового моря.

— Объясни, что здесь происходит, — потребовал Роман.

Майя повернулась к нему, и впервые за вечер в ее взгляде промелькнула искра вины.

— Прости, Роман. Ты думал, что нанял уличную актрису, а нанял дочь женщины, которую твой дед любил больше жизни. И которую твоя семья уничтожила, чтобы завладеть контрольным пакетом акций стекольного завода «Звенигородский».

Дальнейшее напоминало сцены из плохого, затянутого театрального действа. Романа и Майю оставили вдвоем в малой гостиной, а Тамара Эдуардовна, Павел Аркадьевич и Софья закрылись в кабинете, где еще полчаса гремели голоса, звенело стекло и слышались женские рыдания.

Роман сидел в кресле, глядя на огонь в камине. Майя стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу.

— Расскажи всё, — тихо попросил Роман. — Без утайки.

— Моя мать, Елизавета Тихомирова, была главным бухгалтером завода. Единственным человеком, кроме твоего деда, кто знал, куда уходят реальные деньги. Твой дед, Игнат Демидович, был вдовцом. Он полюбил мою мать. По-настоящему. Хотел жениться. Но Тамара Эдуардовна, твоя тетя, и господин Добровольский уже тогда делили шкуру неубитого медведя. Появление новой жены и возможных наследников рушило их планы. Они сфабриковали недостачу. Мою мать обвинили в растрате в особо крупном размере.

— Почему я ничего об этом не знаю?

— Потому что твой отец был тогда молод и верил сестре. А дед… он не выдержал. Сердце. Он умер через месяц после суда. Мать оправдали за недостатком улик, но ее жизнь была сломана. Беременная мной, без работы, с клеймом воровки, она уехала в Белозерск. И всю жизнь проработала там уборщицей в той самой аптеке, где я теперь разбираю просроченные таблетки.

— Кольцо? — спросил Роман.

— Подарок Игната Демидовича. Он заказал его у ювелира за месяц до смерти. На внутренней стороне гравировка: «Лизе — навсегда». Мать отдала его мне перед тем, как слегла. Сказала, если судьба занесет меня в дом Берестовых, я должна посмотреть им в глаза.

Роман подошел к ней и встал рядом у окна. Дождь за стеклом превратился в мокрый снег.

— Ты поэтому согласилась на мою авантюру? Чтобы попасть в этот дом?

— Да. Но когда ты говорил о своей нелюбви к Софье, о том, как тебя душат семейными узами… я поняла, что ты такая же жертва этой машины, как и моя мать. Только ты сидишь в золотой клетке, а мы — в картонной коробке под дождем.

Утром следующего дня дом Берестовых напоминал растревоженный улей. Но Майя и Роман действовали на опережение. Роман, который до этого дня считал бизнес скучной обузой, внезапно ощутил вкус к борьбе. Он поднял архивы, подключил старого юриста деда, который еще помнил Елизавету Тихомирову молодой и красивой женщиной с безупречной репутацией.

— Викентий Павлович, — сказал Роман, сидя в пропахшей пылью юридической конторе, — можно ли восстановить справедливость спустя двадцать пять лет?

— Справедливость — понятие растяжимое, Роман Игнатьевич, — проскрипел старик. — А вот восстановить доброе имя и, возможно, долю в наследстве — вполне. Если мы докажем, что недостача была сфальсифицирована, а смерть вашего деда ускорили намеренно. У меня хранятся копии кое-каких векселей. Но нужна подпись Елизаветы Сергеевны. Она единственный свидетель.

Роман и Майя выехали в Белозерск тем же вечером. Дорога петляла среди заснеженных полей, и Майя молчала, сжимая в кармане материнское кольцо. Когда они вошли в маленькую, бедную квартирку на окраине, Елизавета Сергеевна лежала на старой тахте, укрытая пледом. Это была изможденная, но все еще красивая женщина с такими же пепельными волосами, как у дочери.

— Здравствуйте, Елизавета Сергеевна, — Роман опустился на стул рядом с ней. — Я Роман Берестов. Внук Игната.

Женщина долго смотрела на него, потом слабо улыбнулась.

— Глаза Игната, — прошептала она. — А подбородок бабкин. Зачем приехал, Роман Игнатьевич? Помирать мне спокойно не дадите?

— Не дадим, — твердо сказала Майя. — Мы приехали, чтобы вернуть тебя в Звенигородск. В хорошую больницу. И чтобы ты помогла нам поставить точку в этой истории. Павел Добровольский должен ответить за то, что украл у тебя жизнь.

Старуха закрыла глаза. По морщинистой щеке скатилась слеза.

— Я не хочу мести, дети. Месть съела мое сердце много лет назад. Но… если ты, внук Игната, приехал просить за меня, значит, я нужна не только для суда. Я нужна, чтобы простить.

Возвращение в Звенигородск было триумфальным, но не громким. Роман не стал выносить сор из избы. Он собрал совет директоров, предоставил документы, и перед лицом неопровержимых улик Павел Аркадьевич Добровольский подписал соглашение о передаче своей доли акций в управление Роману и выходе из состава учредителей. Семейный скандал не попал в газеты, но внутри высшего общества Звенигорска слухи расходились кругами по воде.

Софья, к удивлению Романа, пришла прощаться сама. Она стояла в холле особняка, уже не в «Шанель», а в простом сером пальто.

— Я не знала, что отец способен на такое, — сказала она тихо. — Я думала, это просто бизнес. Жесткий, но честный. Прощай, Роман. Ты оказался крепче, чем я думала.

— И ты прощай, Соня.

Дверь за ней закрылась мягко, почти бесшумно.

Через месяц Елизавета Сергеевна пошла на поправку. Ей купили небольшой дом с садом недалеко от завода, и она целыми днями сидела в кресле-качалке, глядя, как над трубами вьется сизый дымок — тот самый дым, который когда-то видела из окна кабинета Игната.

Майя и Роман часто сидели вдвоем на веранде этого дома. Их договор о «фиктивной невесте» давно истек, но ни один из них не спешил его расторгать.

— Знаешь, — сказал однажды Роман, разливая по чашкам горячий чай с чабрецом, — в детстве дед рассказывал мне сказку о ветке терновника и стеклянной птице. Мол, если поднести терновник к огню, он расцветет, и тогда из пламени вылетит хрустальная птица счастья. Я всегда думал, что это просто метафора. А оказалось, он рассказывал мне про любовь, которая сильнее обстоятельств.

Майя взяла его за руку. На ее пальце больше не было старого серебряного кольца с агатом — она отдала его матери. Но Роман пообещал, что к весне у нее будет новое.

— Роман, — спросила она, глядя на звезды, рассыпанные над заводскими трубами, — ты не боишься, что это всё слишком красиво, чтобы быть правдой?

— Боюсь, — честно ответил он. — Поэтому я больше никогда не буду играть в чужие роли. Только свои.

Весной, когда сошел снег и на ветках терновника в саду Елизаветы Сергеевны набухли почки, в Звенигородске сыграли свадьбу. На ней гулял весь завод. Тамара Эдуардовна, смирившаяся с выбором племянника и страшно гордая тем, что скандал удалось замять, сидела во главе стола и утирала платочком слезы умиления. Елизавета Сергеевна, сидя рядом с ней, держала в руках то самое агатовое кольцо.

— Прости меня, Лиза, — шепнула Тамара Эдуардовна, наклонившись к старухе.

— Бог простит, Тамара, — ответила Елизавета, и в ее голосе не было ни злости, ни горечи. — Жизнь все расставила по местам.

А через год на том же заводе, где когда-то кипели нешуточные страсти, запустили новую линию по производству художественного стекла. Роман назвал ее «Майя». И в каждой вазе, в каждом плафоне и витраже, выходившем из печей, преломлялся свет, напоминая о том, что даже из осколков прошлого можно выплавить нечто прекрасное и новое.