8 ЛEТ КOЛOНИИ ИЛИ… НEДEЛЯ B ТAЙГE. Пpoкуpop пpeдлoжил мужу чудoвищную cдeлку: oтдaть жeну eму нa ceмь днeй в oбмeн нa cвoбoду. Чтo выбpaл cупpуг

8 ЛEТ КOЛOНИИ ИЛИ… НEДEЛЯ B ТAЙГE. Пpoкуpop пpeдлoжил мужу чудoвищную cдeлку: oтдaть жeну eму нa ceмь днeй в oбмeн нa cвoбoду. Чтo выбpaл cупpуг

1979 год. Северо-Енисейский край. Поселок Заозёрный.

На картах он был отмечен едва заметной точкой, затерянной в паутине старых лесовозных дорог и замерзающих рек. Триста двадцать дворов, леспромхоз, школа-восьмилетка да клуб с облупившейся штукатуркой. Ближайший город с железнодорожной станцией находился в двухстах семидесяти километрах, и зимой этот путь превращался в белую пустыню, где редкие машины застревали в снежных перемётах намертво, а летом комариный гул стоял такой, что коровы прятались в воду по самые рога.

Здесь жил Степан Ильич Морозов — тридцати семи лет, старший инспектор заказника «Глухая Падь». Человек, выросший на этом суровом ветру, впитавший в себя запах хвои и болотной ржавчины. Широкий в кости, с тяжелыми, привыкшими к топору руками и выцветшими на солнце голубыми глазами, он мог в одиночку уйти на две недели в распадок и вернуться с добычей, мог за десять километров услышать треск валежника под чужой ногой. Его уважали и побаивались — за молчаливость, за прямую спину и за то, что он никогда не закрывал глаза на браконьерские петли, будь то поставленные заезжим начальником или местным забулдыгой.

Жена его, Зинаида Павловна, была женщиной иного теста. Приехала сюда семь лет назад по комсомольской путевке после окончания финансового техникума в Красноярске. Тонкая, темноглазая, с быстрой, почти птичьей манерой поворачивать голову. В Заозёрном она нашла не романтику, а грязь, тяжелую работу и бесконечные цифры. В бухгалтерии леспромхоза она вела учет, и цифры у нее не расходились ни на копейку. Именно эта дотошность, воспитанная в ней городской школой, и стала камнем, брошенным в стоячую воду их жизни.

У Степана и Зинаиды подрастали двое: сын Илья, десяти лет, серьезный и молчаливый, похожий на отца, и дочь Светлана, шести лет, хохотушка с вечно сбитыми коленками. Жили в добротном доме на высоком берегу реки Чиримбы. Дом Степан рубил сам, выбирая каждое бревно на ощупь. Пахло в нем смолой, сушеными травами и теплом русской печи. Казалось, беда обходит такие дома стороной.

Но беда пришла не из тайги, откуда ее ждал Степан. Она пришла с пачкой бухгалтерских накладных.

В начале марта, когда морозы еще трещали, но солнце уже припекало скулы, Зинаида сводила годовой баланс. Главный бухгалтер, рыхлый мужчина с одышкой по имени Пётр Евгеньевич Ковригин, уехал в район по поводу «давления», и Зинаида осталась за старшего. Ей не нужно было искать специально. Ошибка, точнее — закономерность, лежала на поверхности. Древесина высших сортов уходила по документам в Красноярск, но по факту на станцию прибывало втрое меньше вагонов. Разница оседала в карманах неизвестных лиц, превращаясь в ковры, хрусталь и автомобили «Волга», которые никогда не доезжали до Заозёрного. Сумма исчислялась сотнями тысяч рублей.

Зинаида не спала трое суток. Она перепроверила каждый реестр, каждую фактуру. Сомнений не было. Воровали директор леспромхоза Роман Викторович Зубов и его правая рука — главбух Ковригин. Схема была грубой, но держалась на страхе и круговой поруке. Зубов приходился свояком первому секретарю райкома. Трогать его было всё равно что сунуть руку в муравейник.

— Ты должна молчать, — сказала ей тогда единственная подруга, библиотекарь Надежда. — Зина, они же тебя с потрохами сожрут. Уезжай лучше в Красноярск, к матери.

— Если я промолчу, я стану такой же, как они, — ответила Зинаида, и в голосе её звенел не юношеский максимализм, а холодная ярость человека, уставшего жить в грязи. — Степан каждый день рискует жизнью в тайге за сто двадцать рублей, а эти… крысы обжираются.

Она написала заявление. Не в местное отделение милиции, где сидел сват Ковригина, а сразу в Краевое управление по борьбе с хищениями социалистической собственности. Она лично отвезла письмо на попутной машине до станции и бросила в почтовый вагон, шедший на восток.

Ответ пришел не через месяц, как она надеялась, а через полтора. В Заозёрный нагрянула ревизия. Два человека в серых плащах и с брезгливыми лицами. Они изъяли документацию, опечатали сейф, но вместо того, чтобы арестовать Зубова, они заперлись с ним в кабинете на четыре часа. Степан, узнав о приезде ревизоров, примчался из заказника грязный и встревоженный. Зинаида встретила его на пороге конторы.

— Всё будет хорошо, — шепнула она, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Они теперь увидят правду.

Правду они увидели. Но развернули её, как зеркало.

Через два дня, когда утренний туман еще клубился над Чиримбой, в дом Морозовых постучали. На пороге стоял участковый уполномоченный Афанасий Кривов, мужик неплохой, но забитый начальством. Глаза его бегали, а фуражку он комкал в руках.

— Зинаида Павловна… Вы это… Пройдемте со мной. В контору. Там из района следователь приехал. Велели доставить.

— Что за бред, Афанасий? — Степан заслонил собой дверь. — Какая контора? У нее обед.

— Не велено мне говорить, Степан Ильич. — Участковый вздохнул, и в этом вздохе было больше приговора, чем в решении суда. — Дело шьют. Крупное. Говорят, она сама воровала, а на директора поклеп возвела.

Зинаида побледнела, но не упала. Она медленно сняла фартук, надела пальто и вышла, прямая как струна. Степан видел, как она садится в «козелок» участкового, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Следствие длилось недолго. Следователь из района, лысоватый человек с рыбьими глазами по фамилии Ступин, выстроил идеальную для обвинения конструкцию. Подписи Зинаиды на ведомостях были подлинными. То, что эти ведомости были составлены под диктовку Зубова и задним числом, никого не волновало. Эксперт подтвердил подлинность почерка. Свидетели — кладовщик и начальник лесопункта — в один голос твердили, что Морозова «мутила с лесом». Потом Степан узнал, что кладовщику выписали премию в двести рублей, а начальника лесопункта припугнули сокращением штата.

Зинаиде Павловне Морозовой было предъявлено обвинение по статье 92 УК РСФСР. Хищение в особо крупных размерах. Государству был нанесен ущерб на сорок восемь тысяч рублей. Ей грозило до пятнадцати лет лишения свободы с конфискацией имущества.

Степан места себе не находил. Он обивал пороги, ездил в район, просился на прием к прокурору. Его не пускали. В Заозёрном соседи начали отводить глаза. Детей в школе дразнили — «ворята». Илья пришел домой с разбитой губой, но плакать не стал, только смотрел на отца с немым вопросом. Степан впервые в жизни не знал, что ответить сыну.

Всё решил случай, который Степан потом будет считать роковым. В поселок пришла новость: из Москвы, прямиком из Прокуратуры Союза, на усиление района прибыл новый начальник следственной группы. Молодой, но уже с именем — Вадим Аркадьевич Штольц. Говорили, что он из «чистильщиков», которых спускают в регионы для наведения порядка. Поговаривали, что он принципиален до жестокости и берет взятки только «особого рода».

Степан добился приема. Вместо облупленного райотдела он попал в кабинет с натертым паркетом и тяжелыми шторами. За столом сидел человек, совершенно непохожий на чиновничью братию, которую привык видеть Степан. Штольцу было лет тридцать пять. Поджарый, с тонкими, нервными пальцами пианиста, одетый в дорогой, но неброский костюм. У него было лицо человека, который редко спит и много читает по ночам. Серые глаза смотрели на Степана с холодным, изучающим интересом.

— Степан Ильич, я изучил дело вашей супруги, — начал Штольц без предисловий, выкладывая на стол папку. — Дело дрянь. Сшито белыми нитками, но приговор будет обвинительный. Сто процентов. Ваша жена — идеальная мишень. Приезжая, без связей, с идеальным доступом к бумагам. Зубов — фигура системная. Мне приказано разобраться с «расхитителями», и я разберусь. Ваша жена получит десять лет, Зубов получит выговор за «ослабление контроля». Такова политическая целесообразность.

Степан сжал подлокотники стула так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Вы же московский. Вы же за правду должны быть. Вы видите, что она невиновна!

— Вижу, — спокойно согласился Штольц. — Правда здесь ни при чем. Правда — это товар, который продается и покупается. Вы пришли просить за жену. Назовите цену.

— У меня ничего нет, — выдохнул Степан. — Дом… Но он на нее записан. Деньги — копейки. Вы же не возьмете сотню рублей.

— Сотню не возьму, — Штольц впервые улыбнулся, и от этой улыбки у Степана побежали мурашки по спине. — Вы, Степан Ильич, человек тайги. Егерь. Легенды о вас ходят даже здесь. Я, видите ли, болен. У меня тяжелая форма сплина. Мне тридцать шесть, а я чувствую себя стариком в каменном мешке. Мне нужна не ваша жена в тюрьме. Мне нужна… перезагрузка. Охота. Настоящая. Не в подмосковном охотхозяйстве с билетами и егерями-подхалимами, а там, — он кивнул на заснеженное окно. — В вашей тайге. Где дышится смертью и жизнью одновременно.

Степан нахмурился, не понимая подвоха.

— Я отведу вас. Хоть на неделю. Сделаем.

Штольц покачал головой и поднялся. Он подошел к окну и, глядя на сугробы, произнес тихо, почти интимно:

— Я хочу, чтобы со мной пошла она. Зинаида Павловна. Ваша жена. Неделя в тайге. Вы, я и она. Я хочу не просто убить зверя. Я хочу увидеть женщину, которая решилась пойти против системы. Я хочу понять, что чувствует человек, стоящий на краю. Это будет моя цена. За это я закрою дело. За отсутствием события преступления. Зубов останется на месте, но ваша жена выйдет сухой из воды. Даю слово.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом ветра в печной трубе. Степан сидел, окаменев. В висках стучало: «Неделя. В тайге. С ним». Он понял подтекст. Штольц не говорил прямо, он был слишком умен и циничен, чтобы называть вещи своими именами. Он предлагал сделку, где Зинаида становилась частью «таежного пейзажа».

— Вы… — голос Степана сел. — Вы предлагаете мне… продать жену за свободу?

— Я предлагаю вам выбор, от которого вы не можете отказаться, — отрезал Штольц, поворачиваясь. — Либо я даю делу ход, и Зинаида Павловна уезжает на зону за колючую проволоку на десять лет. Либо вы предоставляете мне возможность… отдохнуть душой в компании интересных мне людей. Без пошлостей, Степан Ильич. Только тайга, костер и, возможно, разговоры. Всё остальное — как сложится. Решайте. У вас три дня. Потом я подписываю обвинительное заключение.

Степан вышел из кабинета слепым. Он шел по улице райцентра, не разбирая дороги, и снег хрустел под его сапогами, как перемалываемые кости. Он не помнил, как сел в автобус, как доехал до дому.

Зинаида встретила его на пороге. Она похудела, под глазами залегли черные тени, но держалась она ровно. Степан молча прошел в дом, сел за стол и выложил всё. Без утайки. Про московского прокурора, про тайгу, про цену.

Зинаида слушала, не перебивая. Только пальцы её, лежавшие на скатерти, побелели. Когда Степан закончил, в доме стало так тихо, что было слышно, как в подполе скребется мышь.

— Ты согласился? — спросила она глухо.

— Я сказал, что подумаю три дня.

— Думать не о чем, — Зинаида встала и подошла к печке, глядя на огонь. — Я поеду. Я не дам детям остаться сиротами при живой матери. Я не дам этому Зубову праздновать победу. Но ты должен знать, Степан. То, что случится там, в тайге, останется там навсегда. Ты сможешь после этого жить со мной?

Степан встал, подошел к ней сзади и положил тяжелые руки ей на плечи.

— Я смогу жить, только если ты будешь рядом. Хоть как. Плевать, что скажут люди. Плевать, что буду чувствовать я. Главное — ты выйдешь из этого леса. Мы выйдем.

Через два дня в районной прокуратуре на стол легло постановление: «Уголовное дело № 144/К в отношении гражданки Морозовой З. П. прекращено в связи с отсутствием в ее действиях состава преступления». Печать легла на гербовую бумагу с глухим стуком. В тот же день они выехали в тайгу.

Часть вторая. Каменный ручей.

Дорога заняла почти сутки. Сначала на ведомственном «газике» до последнего кордона, где дорога упиралась в частокол вековых елей. Дальше — только пешком, на лыжах, по целине, через буреломы, заметенные снегом по самые макушки. Штольц, переодевшийся в добротный, явно импортный охотничий костюм, сначала держался бодро. Но уже через пять километров, когда лыжи начали вязнуть в рыхлом, как сахарная пудра, снегу, с его лица сошла московская спесь.

— Далеко еще? — спросил он, тяжело дыша, когда они остановились у нагромождения скал, напоминавших окаменевших великанов.

— К ночи дойдем до зимовья на Каменном Ручье, — ответил Степан, поправляя ремень карабина. — Там заночуем. А завтра начнем подъем на хребет. Медвежьи берлоги там, за перевалом.

Зинаида шла третьей. Она почти не разговаривала. Внутри нее всё окаменело. Она смотрела на широкую спину мужа, на сутулую фигуру Штольца впереди, и думала о том, что сейчас она похожа на ветку, которую несет бурная река. Сопротивляться нет сил, нужно просто плыть.

Зимовье оказалось добротным — низкий сруб, вросший в землю, с прокопченным потолком и нарами вдоль стен. Пока Степан растапливал печь и разгребал снег у входа, Зинаида молча достала припасы: хлеб, сало, лук, сухое молоко. Штольц сидел на лавке, вытянув уставшие ноги, и смотрел на то, как ловко и споро женщина управляется с нехитрым хозяйством.

— У вас удивительные руки, Зинаида Павловна, — сказал он вдруг. — Руки человека, который привык наводить порядок в хаосе. Будь то цифры в ведомости или продукты в рюкзаке. Я это ценю.

Зинаида не ответила, лишь бросила быстрый, острый взгляд на мужа. Степан стоял у печки и смотрел на огонь, но желваки на его скулах ходили ходуном.

Первая ночь прошла спокойно. Степан демонстративно лег на лавке у двери, загородив проход. Штольц занял нары напротив, а Зинаида устроилась в углу, закутавшись в тулуп. Никто не спал. Тишину нарушал только треск догорающих поленьев да далекий, тоскливый вой волков за рекой.

Утром они двинулись дальше. Тайга здесь была дремучей, девственной. Огромные кедры стояли, как колонны в храме, уходя кронами в серое низкое небо. Степан шел впереди, прокладывая лыжню. Он замечал всё: вот здесь ночевал заяц, а здесь прошла рысь, оставив круглые, мягкие следы. Он чувствовал лес кожей, он был его частью.

Штольц же смотрел на всё широко раскрытыми глазами. Он снимал с плеча «Зенит» и делал кадр за кадром. Он вдыхал морозный воздух и, казалось, действительно пьянел от этой свободы. К полудню они вышли на небольшую поляну, и Степан поднял руку.

— Смотрите.

На краю поляны, у старого выворотня, снег был взрыт и утрамбован. Следы огромных, с добрую сковороду, лап уходили в чащу.

— Хозяин, — уважительно произнес Степан. — Шатун, похоже. Не залег еще как следует. Опасный.

В глазах Штольца загорелся тот самый нездоровый огонек, который Степан так хорошо знал по городским «охотникам».

— Идем за ним!

— Нет, — отрезал Степан. — Сегодня поздно. Будем ночевать у Черного Камня. А завтра с утра — на его лежку. Если пурга не накроет.

Штольц нахмурился, привыкший к беспрекословному подчинению, но спорить не стал. Авторитет Степана в лесу был непререкаем.

Они остановились на вторую ночевку под огромным скальным навесом — Черным Камнем, о котором среди местных ходили мрачные легенды. Говорили, что здесь в старину шаманы приносили жертвы духам гор. Место действительно давило. Огромные базальтовые глыбы, покрытые лишайником, нависали над крошечным костром, и ветер гудел в расщелинах, как в органных трубах.

В эту ночь Штольц заговорил. Не о деле, не о сделке. О себе. То ли одиночество тайги развязало ему язык, то ли близость Зинаиды, сидевшей у огня и задумчиво перебиравшей сосновые иголки.

— Мой отец был большим человеком в НКВД, — сказал он, глядя в пламя. — Он учил меня, что мир делится на охотников и дичь. И что стыдно быть дичью. Я всю жизнь старался быть охотником. Строил карьеру, ломал судьбы, подписывал приговоры. Я думал, это и есть сила. А здесь, — он обвел рукой темноту, — я понимаю, что настоящий охотник — вот он. — Штольц кивнул на Степана, молча чистившего карабин у входа в пещеру. — Ему не нужны бумажки и звезды на погоны. Ему достаточно ножа и леса. И вы, Зинаида… Вы из той же породы. Вы бросили вызов системе, зная, что проиграете. Зачем?

Зинаида подняла на него глаза, в которых отражался пляшущий огонь.

— Потому что в мире, где все молчат, кто-то должен крикнуть, — ответила она тихо. — Даже если этот крик захлебнется.

Штольц долго смотрел на нее, и в его взгляде впервые мелькнуло нечто похожее на уважение, смешанное с тоской.

Третий день стал переломным. Они нашли медведя. Это был огромный, почти черный самец, старый и свирепый. Он кормился на останках лося, задранного волками. Запах падали и зверя ударил в ноздри. Штольц, забыв все наставления Степана, рванулся вперед, споткнулся о корягу, и его дорогой карабин, ударившись о камень, издал сухой щелчок — боек сломался. Оружие вышло из строя.

Медведь, почуяв людей, встал на дыбы. Его рев прокатился по распадку, как гром. Он был огромен, страшен и готов броситься. Штольц замер, парализованный ужасом. Зинаида стояла чуть поодаль, вжавшись спиной в ствол кедра.

Степан действовал на инстинктах, отточенных годами жизни бок о бок со смертью. Он не думал о том, что перед ним его враг, человек, который шантажом затащил его жену в лес. Он видел только зверя и беспомощную человеческую фигуру между ними. Он шагнул вперед, заслоняя Штольца, и вскинул свой карабин. Выстрел грянул, когда до медведя оставалось не больше пяти метров. Пуля попала точно в основание черепа. Зверь рухнул как подкошенный, взметнув тучу снежной пыли.

Штольц сидел на снегу, трясясь и не в силах подняться. Степан, тяжело дыша, опустил дымящийся ствол. Он подошел к Штольцу, протянул руку и рывком поставил его на ноги.

— Живой? — спросил он хрипло.

— Ты… ты спас меня, — выдавил Штольц. — В третий раз.

— Второй, — поправил Степан. — Первый раз мы просто шли. Но я не мог иначе. Тайга чужих не любит, но и своих не бросает. Даже таких.

Этот момент стал невидимым рубежом. Когда они вернулись к Черному Камню, чтобы переночевать перед разделкой туши, атмосфера изменилась. Штольц сидел у костра, обхватив колени руками, и молчал. Его лощеная московская броня треснула. Перед лицом настоящей, первобытной опасности все его чины и интриги оказались пустышкой. Степан был выше его здесь, на своей земле.

Поздно ночью, когда Зинаида, измученная, забылась тяжелым сном, Штольц вышел из пещеры. Степан сидел у входа, курил, глядя на звезды.

— Степан Ильич, — голос прокурора был глухим. — Того, что я хотел… не будет. Я думал, что смогу купить всё. Оказалось, кое-что не продается. Я сниму все обвинения с вашей жены. Я уеду завтра утром. Один. Дорогу назад я запомнил.

Степан не повернул головы.

— Уезжать надо вместе. Тайга ошибок не прощает. Заблудишься — и до весны костей не найдут.

— Я заплатил сполна, — усмехнулся Штольц. — Я увидел человека, который сильнее меня. И женщину, которая честнее меня. Этого достаточно, чтобы отравить мне остаток жизни.

Оставшиеся три дня они провели, занимаясь охотой и обустройством зимовья. Штольц, к удивлению Степана, оказался неплохим помощником. Он старательно таскал дрова, учился ставить силки на куропаток, слушал рассказы Степана о повадках зверей. Он больше ни разу не взглянул на Зинаиду с той собственнической усмешкой, что была в начале пути. Он смотрел на нее с осторожностью, словно на дорогую вазу, которую едва не разбил.

Зинаида понемногу оттаивала. Она начала улыбаться, глядя, как неуклюже московский гость орудует топором. Она варила уху из хариусов, которых Степан наловил в незамерзающем ручье, и даже запела вполголоса старую колыбельную, когда чинила прохудившийся рукав куртки Штольца.

Вечером перед выходом они сидели у костра в последний раз. Штольц достал из внутреннего кармана флягу с коньяком.

— Я хочу выпить за вас, — сказал он. — За людей, которые напомнили мне, что я все-таки человек, а не винтик в машине. Я позабочусь, чтобы Зубова сняли. Не сейчас, чтобы не вызвать подозрений. Через полгода. Я найду повод. Это мой долг.

Степан принял флягу, сделал глоток и передал жене.

— Будем живы — не помрем, — сказал он.

Это была их единственная молитва.

Часть третья. Возвращение и эхо.

В Заозёрный они вернулись под вечер. Поселок встретил их прежней сонной тишиной. Только собаки залаяли громче обычного, да в окнах кое-где дрогнули занавески. Соседи видели, как Морозовы выходят из прокураторского «газика», и судачили об этом еще долго.

Зинаида вошла в дом, и первое, что она сделала — бросилась к детям. Илья и Света висели на ней, плакали, смеялись, не хотели отпускать ни на шаг. Илья, шмыгая носом, сказал:

— Мам, я знал. Я знал, что ты вернешься. Ты сильнее всех.

Зинаида гладила его по голове, и слезы текли по ее щекам. Она плакала не от горя, а от того, что груз, давивший на плечи последние месяцы, наконец-то исчез. Цена была уплачена, но оказалась не той, что они боялись. Они не сломались.

Степан стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на жену и детей. Его лицо оставалось суровым, но в глазах стояла влага. Он знал, что эта история навсегда останется рубежом в их жизни. Легко не будет. Но жизнь продолжалась.

Штольц сдержал слово. Дело Зинаиды было закрыто официально, формулировка — «за отсутствием состава преступления» — обеляла ее репутацию. Через семь месяцев, как он и обещал, Романа Зубова сняли с должности и отдали под суд за совсем другое, вскрывшееся хищение горюче-смазочных материалов. Леспромхоз зашатался, но выстоял.

Степан и Зинаида прожили долгую жизнь. Они редко говорили о той зиме, о Черном Камне и о Штольце. Но в их молчании появилась новая, глубинная связь. Они прошли через огонь и воду, через унижение и страх, и вышли с другой стороны, держась за руки.

Спустя много лет, когда Степан ушел в тайгу и не вернулся — нашли его в зимовье, сидящим у холодной печки с умиротворенным лицом, словно он просто уснул и не проснулся, — Зинаида не плакала на похоронах. Она стояла у гроба, прямая и строгая, и держала в руках старый, потертый компас мужа.

Она пережила его на двенадцать лет. В последние годы она почти ослепла, но память ее оставалась ясной. Внуки, приезжавшие на каникулы, любили слушать ее рассказы. Она никогда не рассказывала им про прокурора и сделку. Она рассказывала им про тайгу. Про то, как пахнет нагретая солнцем хвоя. Про то, как кричит сойка. Про то, что самый страшный зверь в лесу — это не медведь, а человеческая трусость.

— Бабушка, а почему дедушка так любил лес? — спросила ее однажды старшая внучка, разбирая старые фотографии.

— Потому что лес справедлив, — ответила Зинаида, глядя невидящими глазами в окно, за которым шумели березы. — Он всегда дает ровно то, что ты заслужил. И никогда не врет.

Умерла она тихо, в той самой комнате, где когда-то услышала страшную цену за свою свободу. На стене висел большой портрет Степана, написанный местным художником. Суровое, обветренное лицо, светлые глаза, устремленные вдаль. Перед смертью она попросила, чтобы ей дали подержать в руках его охотничий нож. Тяжелое лезвие легло в ее слабые, морщинистые ладони. Она улыбнулась чему-то своему, вздохнула и затихла.

Хоронили ее всем поселком. Гроб несли на руках от дома до кладбища, что стояло на высоком угоре над Чиримбой. Когда гроб опускали в мерзлую землю рядом с могилой Степана, откуда-то из-за реки, из глубины тайги, донесся протяжный, трубный рев лося. Все вздрогнули и перекрестились. А старый лесник, знавший Степана еще мальчишкой, сказал:

— Это Хозяин прощается. Принял ее к себе.

И поставили на могиле не крест, а большой дикий камень, привезенный с Черного Камня. И выбили на нем одно только слово:

«ВЕРНУЛИСЬ».