"Буcя, хopoшo cтoю?" Чeтыpёхлeтний мaльчик нa пopoгe, и бeлopуccкaя ceмья, кoтopaя eгo cпacлa

"Буcя, хopoшo cтoю?" Чeтыpёхлeтний мaльчик нa пopoгe, и бeлopуccкaя ceмья, кoтopaя eгo cпacлa

Он уже стоял внутри. Одна нога на ступеньке, вторая переступила порог кузова. Впереди была темнота, абсолютная, густая, без единого просвета. Людей он не видел, хотя они там были, набитые стоя, плечом к плечу. Ему было три года и десять месяцев, и он не понимал, куда его ведут. Он только чувствовал, что бабушка Буся держит его за руку снизу, и боялся одного: что она отпустит.

«А где бабушка? Почему она не поднимается?»

И вдруг она дёрнула его за руку так резко, что он полетел прямо на неё. Упал, как тряпичная кукла. Она поймала, прижала, потащила прочь от машины. Немецкий офицер крикнул: «Вег!», то есть «Прочь!» Полицай оттолкнул их из очереди.

Это было 7 ноября 1941 года. Минское гетто. Погром. Мальчика звали Толя Жилинский. Он выжил. И через восемьдесят с лишним лет рассказал обо всём, что помнил.

СЕМЬЯ НА СТЫКЕ ДВУХ МИРОВ

Анатолий Владимирович Жилинский родился 3 сентября 1937 года в Минске, в семье, соединившей в себе две культуры, два мира, которые через четыре года столкнутся с чудовищным разломом истории.

Отец, Владимир Иванович Жилинский, преподавал в Минском институте физкультуры, был начальником кафедры спортивных игр. По отцовской линии семья вела своё происхождение от поляков. Существовала даже красивая легенда: когда наполеоновскую армию погнали из России, один из польских легионеров остался, женился на русской девушке, и от них пошёл род Жилинских. «Ну, это, так сказать, легенда», – осторожно уточнял Анатолий Владимирович.

Мать, Тамара Евгеньевна Брук, была домохозяйкой. По маминой линии всё еврейское. Прадед Моисей Каган занимался ремонтом швейных машин «Зингер» и на этот скромный заработок содержал большую семью. У бабушки, Берты Моисеевны, было пять сестёр и один брат. Все жили в Минске, в пределах черты оседлости, как и полагалось еврейским семьям до революции.

Бабушка Берта Моисеевна Брук была женщиной незаурядной. Стоматолог по первому образованию, она затем окончила Минский медицинский институт и стала педиатром. До войны работала в Институте материнства и младенчества. Её муж, дедушка Евгений Брук, которого все в семье звали просто Женя, был инженером-строителем. Перед войной он, по всей видимости, занимался строительством секретных военных объектов, потому что в его распоряжении была служебная машина, что по тем временам было невиданной роскошью.

Семья жила на Фрунзенском посёлке, на окраине Минска, в деревянном двухэтажном доме. Трёхкомнатная квартира на втором этаже, две проходные комнаты. Обычная советская жизнь. Никто не знал, что ей осталось считанные дни.

ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ИЮНЯ

Война обрушилась на семью Жилинских мгновенно. Двадцать второго июня 1941 года отец получил повестку, а уже двадцать третьего надел форму лейтенанта Красной армии. Маленький Толя с бабушкой Бертой в это время находился в детском санатории примерно в тридцати километрах от Минска, куда бабушку назначили врачом.

Отец, получив назначение командиром взвода, каким-то образом отпросился и приехал попрощаться с сыном. Попрощался и уехал на фронт. Больше маленький Толя не увидит отца до самой победы.

Двадцать четвёртого июня немецкая авиация обрушилась на Минск. Бомбы ложились в основном на центр города, и столица Белоруссии превратилась, по словам Анатолия Владимировича, в «сплошные развалины и пожары». Дом дедушки и бабушки на площади Свободы был полностью разрушен.

Минск был оккупирован 28 июня 1941 года. Это произошло стремительно, после тяжёлых боёв. К этому моменту в городе оставалось около 55 000 евреев, не успевших эвакуироваться.

Дедушка Женя попытался вывезти семью на служебной машине. На его плечах была целая группа родных: младшая дочь Клара, которую все звали Ляля (ей только исполнилось пятнадцать лет, она закончила седьмой класс), неходячая прабабушка, тётя Аня, сестра бабушки. Дедушка выбрал Могилёвское направление. Это оказалось роковым решением: немцы, зная маршруты беженцев, выбросили десант и на Московском, и на Могилёвском шоссе, заворачивая всех обратно в Минск.

Недалеко от города машину реквизировал патруль Красной армии. Дальше пошли пешком. Дедушка довёл своих подопечных до деревни Моторная, оставил их там и отправился за бабушкой Бертой и маленьким Толей в санаторий.

А мать Толи, Тамара, в это время пошла за паспортом в свою квартиру на Фрунзенском посёлке. И каким-то невероятным образом оказалась в эшелоне с эвакуированными, который шёл в Узбекистан, в Самарканд. Она доехала до Самарканда и провела там всю войну. Маленький Толя не увидит её до 1944 года.

В ГЕТТО

Первого августа 1941 года оккупанты издали приказ, не оставлявший выбора: все евреи обязаны немедленно прибыть на специально отведённую территорию, огороженную колючей проволокой. За неподчинение, расстрел на месте. За укрывательство евреев, расстрел. За пособничество, расстрел.

Минское гетто стало одним из крупнейших в Европе. По разным данным, через него прошло от 100 000 до 120 000 человек. Территория составляла около двух квадратных километров, около сорока улиц и переулков в северо-западной части города. Большинство зданий были одноэтажными и двухэтажными деревянными домами. Из всех, кто оказался за колючей проволокой, выжили считанные единицы.

Дедушка и бабушка долго совещались: идти или не идти? Но на плечах дедушки были те, кого он оставил в деревне Моторная: младшая дочь, неходячая прабабушка, тётя Аня. А тут ещё деревенские, испугавшись немецких приказов, вежливо попросили семью покинуть деревню. Деваться было некуда.

Колючая проволока, отделяющая гетто от остальной части города

Из семьи в гетто оказалось девять человек. Дедушка Женя. Бабушка Берта Моисеевна. Их пятнадцатилетняя дочь Клара. Сестра бабушки Аня с двенадцатилетним сыном Юрой. Сестра бабушки Шифра с маленьким Мариком, одногодком Толи, 1937 года рождения. Прабабушка. И сам Толя.

Бабушкина коллега по Институту материнства выделила крошечную комнатку на всю семью. Дедушка спал полусидя, потому что места не хватало. В первую очередь укладывали детей: маленького Толю и пятнадцатилетнюю Лялю. Остальные устраивались как придётся.

Трудоспособное население гонялось на работы. Дедушка ходил на кирпичный завод, потом на какую-то фабрику, под конвоем полицаев. Охранники были, по словам Анатолия Владимировича, «интернациональные звери», и русские, и белорусы, и литовцы, и эстонцы, и украинцы. За работу дедушка получал миску баланды и двести граммов хлеба. Баланду он старался приносить семье, а на работе оставался голодным.

Минимум еды, двести граммов хлеба и жидкую похлёбку раз в день, получали только те, кого использовали на принудительных работах. Остальные, старики и дети, были обречены на голодную смерть.

Бабушку Берту определили заведующей тифозным отделением инфекционной больницы гетто. Немцы боялись тифа, который начал стремительно распространяться, и потому медперсоналу выдали особые справки. Бабушкина справка гласила: «Врач Брук Берта Моисеевна подлежит уничтожению в последнюю очередь». Именно эта страшная в своём цинизме бумажка спасёт ей и внуку жизнь.

КОНВЕЙЕР

Нацисты применяли в Минском гетто два основных метода массового убийства.

Первый, душегубки. Это были грузовики с кустарно герметизированными кузовами, куда направлялись выхлопные газы двигателя. Людей набивали стоя, до отказа. Машина заводилась и ехала в урочище Благовщина на одиннадцатом километре Могилёвского шоссе, где были вырыты огромные рвы. Пока машина доезжала до рва, в кузове оставались только трупы. Их сбрасывали, машина разворачивалась и шла за новой партией.

Но душегубки были изготовлены кустарно, не на заводе, и герметичность была неполной. Какая-то доля воздуха всё же проникала внутрь вместе с выхлопными газами. Поэтому среди мёртвых оказывались полузадохнувшиеся, потерявшие сознание. Ночью, когда охрана уходила, некоторые выползали из-под груды трупов. И шли, как ни чудовищно это звучит, обратно в гетто. Потому что на свободе их никто не ждал и куска хлеба никто бы не дал.

Второй метод, облавы. Группы полицаев врывались в дома, выгоняли людей, издевались, грабили, расстреливали на месте. Это поощрялось. Комендант гетто, по воспоминаниям бабушки, получал удовольствие от изобретения новых форм издевательств: заставлял петь, играть на инструментах, а потом убивал, заставлял евреев драться друг с другом.

Спасаясь от облав, узники гетто строили тайные убежища, так называемые «малины»: фальшивые двойные стены, подполы, где прятались по пять суток без еды, без воды, справляя нужду под себя, не имея возможности пошевелиться или позвать кого-то.

Крупные погромы, как их называли узники, происходили регулярно. Историки зафиксировали массовые акции уничтожения 7 ноября 1941 года, 20 ноября 1941 года, 2 марта 1942 года, 28–31 июля 1942 года и финальную ликвидацию гетто в октябре 1943-го. В промежутках между большими погромами ни на день не прекращались облавы, аресты, расстрелы.

«БУСЯ, ХОРОШО СТОЮ?»

Погром 7 ноября 1941 года, приуроченный нацистами к годовщине Октябрьской революции, стал одним из самых кровавых. По разным оценкам, в этот день было убито от 5 000 до 18 000 человек.

Всё еврейское население выгнали из домов. Полицаи ходили со штыками, прикладами, выбивая людей пинками. Толпа двинулась к душегубкам. С двух сторон колонну охраняли цепочки полицаев и немцев. Между ними шли обречённые: голодные, измождённые, больше похожие на тени, чем на людей.

Бабушка Берта с маленьким Толей и пятнадцатилетней Кларой стояли в этой толпе. Дедушка в тот день был на работе, его с ними не было: немцы, отвечавшие за рабочие команды, оставляли евреев на местах, потому что нуждались в рабочей силе.

Толпа медленно продвигалась вперёд. Подъезжала душегубка, загружалась очередная партия людей, машина уезжала, подъезжала следующая. Маленький Толя не понимал, куда их ведут. Он просто хотел есть. «Может, там что-нибудь дадут поесть», – думал он.

Бабушка несколько раз показывала охранникам свою справку: вот, я врач тифозного барака, меня нельзя сейчас, я подлежу уничтожению в последнюю очередь. На неё даже не смотрели. Отталкивали, били прикладом.

Они подошли к самой душегубке. Бабушка подсадила Толю на ступеньку. Он переступил порог и оказался внутри. Темнота. Он не видел людей, хотя они были совсем рядом.

«А где бабушка? Почему она не поднимается?»

Бабушка в отчаянии скомкала свою справку и бросила. Всё казалось безнадёжным. Но рядом шла Клара, пятнадцатилетняя девочка. Она подняла скомканную бумажку, расправила и протянула немецкому офицеру, стоявшему у машины. Тот, видимо, от неожиданности взял. Прочитал. Текст был на двух языках, немецком и русском.

«Вег!»

Бабушка рванула внука за руку, и он полетел вниз, прямо на неё. Она схватила обоих, Толю и Клару, и полицай вытолкнул их из очереди.

Их поставили на булыжную мостовую, покрытую ледяной коркой, примерно десять человек «помилованных». Приказали встать на колени, смотреть в одну точку, не шевелиться. Кто пошевелится, получит по голове. Бабушка подложила Толе что-то под колени, чтобы не голым телом на ледяной камень.

И мальчик стоял. Холод пронизывал насквозь, колени затекли, есть хотелось невыносимо. Но шевелиться нельзя. И он шептал:

«Буся, хорошо стою?»

«Тихо, тихо, тихо…»

«Буся, кушать хочу…»

«Терпи, терпи…»

Охранники развлекались: подходили, засовывали ствол карабина в рот стоящим на коленях, нажимали спусковой крючок. Патронов не было, раздавался только сухой щелчок. Но стресс от этого был чудовищным. Полупьяные полицаи перекуривали, ржали, били прикладом, хлестали плёткой.

Их продержали до четырёх часов ночи. Потом отпустили «домой», то есть обратно в гетто.

ГИБЕЛЬ ДЕДУШКИ

Тиф косил гетто. Первой слегла тётя Аня, потом бабушка Берта, потом Клара. Все трое лежали пластом, без сил, без еды, на одном только иммунитете. А дедушка Женя продолжал ходить на работу в рабочих колоннах и приносить домой крохи еды, отрывая от себя.

Комендант гетто запрещал устраивать облавы в тифозном бараке, понимая, что тиф может перекинуться на немцев. Но однажды кто-то что-то перепутал. Полицаи ворвались в палаты. В этой же палате лежал больной тифом дедушка Женя Брук.

Он попал под пулю и был застрелен.

Первой узнала Клара, когда начала вставать на ноги. Бабушке не говорили, пока та не оправилась хоть немного. Когда наконец сказали, бабушка ответила: «У меня слёз не было».

ПОБЕГ ЧЕРЕЗ КОЛЮЧУЮ ПРОВОЛОКУ

После гибели дедушки бабушка поняла: Толюшку надо спасать. Любой ценой.

У бабушки были золотые часики. У дедушки были золотые часы. И у Ляли, дедушка подарил ей на пятнадцатилетие. Этими часами подкупили полицая, он отвернулся и пошёл в другую сторону. Сделали подкоп под колючей проволокой. Голыми руками, в мёрзлой белорусской земле.

Ребёнку сунули в ладонь записку с адресом и сказали: «Иди к тёте Лене Соколовой». Жена папиного товарища по институту физкультуры. И 4-летний мальчик пошёл. Один. Через оккупированный Минск.

Он дошёл. Тётя Лена приняла его. У неё самой были две дочки, семи и десяти лет. Муж ушёл на фронт. Она выживала, как могла: на станционном разъезде стояли цистерны с патокой, сладким сиропом, и она приспособилась гнать из него самогон. Самогон был «жидким долларом» оккупации, на него можно было выменять еду. Во дворе их посёлка стояла немецкая батарея ПВО, и солдаты приходили к Соколовой за самогоном. Под патефон устраивали танцы, а трое детей сидели в запертой комнате и ждали, не останутся ли какие-нибудь объедки.

Но и Соколовой с четырьмя голодными ртами было невыносимо тяжело. И тогда в судьбу мальчика вмешались люди, имена которых спустя десятилетия будут выбиты на стене Праведников в Иерусалиме.

СЕМЬЯ ТУМИЛОВИЧ

В соседнем доме на Фрунзенском посёлке жила бездетная белорусская пара: Казимир Иосифович и Галина Антоновна Тумилович. С ними жила младшая сестра Галины, пятнадцатилетняя Тася, Станислава Антоновна. Когда Толя ещё жил у Соколовой, они замечали его на улице, играли с ним, относились с какой-то особенной теплотой.

Однажды мальчик пришёл к ним сам. Температура под сорок, весь покрыт струпьями. Скрёбся в дверь на втором этаже. Мама Галя открыла и узнала его:

«Толячек!»

Они выходили его. Расстелили белую простынь, положили мальчика, вымазали какой-то чёрной лечебной мазью. Руки и ноги раскинуты в стороны, шевелиться нельзя. Они ходили над ним и плачут, все трое. Это он запомнил навсегда.

Тумиловичи поставили его на ноги. Но знали: на улице дети кричали ему вслед «жид!». Оставаться на Фрунзенском посёлке было опасно. Казимир, работавший шофёром, нашёл пустующий дом в посёлке Заславль, примерно в десяти километрах от Минска. Они собрали вещи, погрузили в машину и переехали.

Маленький Толя стал членом семьи. У него были обязанности: убирать навоз за поросёнком, рубить мелкую картошку сечкой для корма скотине, зимой сбрасывать снег с хозпостроек, подбрасывать чурки в котёл газогенераторной машины ЗИС-5. «Мама, иди, посмотри, хорошо я убрал или нехорошо?», – звал он Галину.

Они крестили его в католическую веру. Он молился перед иконами, становился на колени и произносил молитвы вместе с мамой Галей. Это была не формальность, это было спасение: католический мальчик с белорусской семьёй вызывал меньше подозрений, чем еврейский ребёнок без документов.

За хорошую работу ему давали петушка на палочке, красненького, сладенького. Это была самая большая награда в его детской жизни. «Мне за хорошую работу выдавали», – вспоминал он с нежностью.

ПОДВИГ ПЯТНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДЕВОЧКИ

Но Тумиловичи не только спасли мальчика. Они поддерживали связь с бабушкой Бертой, оставшейся в гетто.

Тася, пятнадцатилетняя сестра Галины, совершала невероятное. Она собирала по крохам еду, «бурячок, пару картофелинок», как говорили по-белорусски, и шла к колючей проволоке гетто. Там, на условленном месте, в условленное время, она встречалась с бабушкой Бертой и передавала ей передачку.

Но этого ей было мало. Тася нашивала на свою одежду жёлтую шестиконечную звезду, латку, обязательную нашивку для евреев гетто. Дождавшись колонны работников, возвращавшихся с принудительных работ, она вливалась в неё, проникала на территорию гетто, передавала еду и тёплые вещи, а потом таким же образом выбиралась обратно.

Пятнадцатилетняя белорусская девочка, рискуя жизнью, снова и снова пробиралась в место, откуда люди рвались бежать. За одно подозрение в пособничестве евреям расстреливали целые семьи. Летом 1943 года, например, за укрывательство тридцати бежавших из Минского гетто евреев нацисты сожгли деревню Скирмантово вместе со всеми жителями.

Когда тифом заболели и тётя Аня, и бабушка, и Клара, Тася не прекратила свои визиты. Она пробиралась в тифозный барак и приносила еду больным. «Благодаря посылкам Тумиловичей они маломальски встали на ноги», – вспоминала потом бабушка.

Гетто было окружено толстыми рядами колючей проволоки, а также были установлены сторожевые башни и круглосуточное наблюдение

ПОБЕГ ИЗ ГЕТТО

После гибели дедушки бабушка и Клара остались вдвоём. Они поняли: надо выбираться. Единственное спасение, партизаны. Слухи о партизанском движении проникали и за колючую проволоку.

Но для побега нужны были документы. Патрули проверяли всех, и если документов не было или человек хоть отдалённо выглядел как еврей, расстреливали на месте.

Тася Тумилович снова пришла на помощь. У неё каким-то образом оказалось две метрики. Одну она отдала Кларе. Подправили что нужно, и Клара получила документ. Сделали подкоп под проволокой, и шестнадцатилетняя девушка ушла из гетто. Первый приют ей дали Тумиловичи, но на первом этаже их дома жила женщина, которая в пьяном угаре выкрикивала на весь коридор: «Они там жидёнка держат!» Клара не могла оставаться и ушла в неизвестность.

Бабушка выбралась позже, тоже через подкоп, с поддельным паспортом, оплаченным последними золотыми часиками. Паспорт имел срок действия всего один месяц. За это время нужно было как-то устроиться.

Они встретились в условленном месте и начали скитаться по Минску. Бабушка потом делала горький вывод: врачи и интеллигенция, её бывшие коллеги, помогали с большой неохотой или вовсе отказывали. А простые люди, медсёстры, буфетчицы, домработницы, пускали переночевать, кормили, рискуя собой.

Одна история запомнилась бабушке особенно остро. Измученные, они пришли к бывшей коллеге. Открыла домработница, татарка, приняла их, уложила на чистое постельное бельё, накормила. «Сейчас придёт хозяйка», – сказала она. Пришла хозяйка-врач. Даже не раздевшись, взяла бабушку за руку, вывела на улицу и сказала: «Ну, Берта, извини, я тебя не могу держать». И ушла.

Бабушка потом рассказывала с горькой усмешкой: «Я ещё спросила: так налево идти или направо?» Чувство юмора не покидало её даже в самые страшные минуты.

В ПАРТИЗАНСКОМ ОТРЯДЕ

Бабушка устроилась зубным врачом в деревне Пятьевщина под Минском, работала у немецкого гражданского начальника. Квартировала у одинокой женщины. И обнаружила, что хозяйка является связной партизанского отряда: к ней приходил человек, они шептались, передавали информацию.

Бабушка подслушала разговор и попросила связать её с партизанами. Те не торопились брать незнакомых людей. Тогда бабушка выложила козырь: у меня есть медикаменты, перевязочные материалы, всё оборудование медпункта. Я всё вывезу, когда начальник уедет в Минск по своим делам.

Партизаны согласились. Зимой подъехали двое саней, погрузили всё имущество медпункта, и бабушку забрали в лес.

Партизанский отряд имени Александра Васильевича Суворова входил во Вторую Минскую бригаду. Около четырёхсот человек. В бригаде было четыре таких отряда. Бабушку приняли вместе с Кларой, которая к тому моменту успела поработать уборщицей на минском вокзале, собирая для подпольщиков разведданные о движении немецких эшелонов.

Условия в партизанском лазарете были невообразимые. Свечи и керосиновые лампы вместо операционного света. Минимум медикаментов. Бинтов не хватало. Бабушка, педиатр по специальности, оперировала раненых вместе с начальником лазарета.

Один случай бабушка рассказывала внуку особенно подробно. У партизана началась гангрена. Нужна была ампутация. Они обработали спиртом двуручную пилу. Положили раненого на стол, закрепили ремнями, влили в рот самогону. Два здоровых мужика под командованием бабушки отпилили кость. «Он потом выздоровел», – успокаивала она Толю.

Клара стала помощницей поварихи. Из подсобного хозяйства однажды вылетел петух и каким-то образом забрался на самую высокую ёлку, рискуя демаскировать расположение отряда. Его пытались сбить камнями, все ржали, и наконец какой-то молодой партизан залез наверх и согнал петуха шестом. «Это для разрядки», – улыбался Анатолий Владимирович.

ОДНА БОМБА

Летом 1944 года началась операция «Багратион», одна из крупнейших наступательных операций в истории войн. Четыре советских фронта при поддержке 374 тысяч партизан прорвали оборону немецкой группы армий «Центр». 3 июля 1944 года Минск был освобождён.

Боеспособные партизаны ушли с Красной армией. В лазарете остались бабушка, Клара, раненые и вооружённые легкораненые для охраны. Были две стычки с отступающими немецкими группами, но раненые отстрелялись. Потом подводы вывезли всех на окраину Минска, на Червенский рынок, где устроили лазарет.

Кларе к тому моменту было семнадцать лет. Как несовершеннолетняя, она не подлежала мобилизации, хотя числилась в списках партизан. Однажды она встретила бывшую коллегу бабушки, и та пригласила их в гости, на улицу Льва Толстого. Накормила, дала Кларе поиграть на пианино: девочка окончила музыкальную школу-семилетку.

Бабушке нужно было идти на дежурство в лазарет, на другой конец города. Хозяйка сказала: «Ну что ты её забираешь? Пусть отдохнёт на чистом белье, ты отдежуришь и заберёшь». Бабушка ушла. Отошла метров на двести. И, как она потом рассказывала, «душа заболела: почему я её оставляю?» Но подумала: пусть ребёнок побудет в тепле.

В этот момент прорвался одиночный немецкий бомбардировщик и сбросил единственную бомбу. Она упала в огород этого дома. Дом сложился, как спичечный коробок.

Соседи знали хозяйку и её дочь, вытащили их, увезли в больницу. А о том, что в доме был ещё кто-то, никто не знал. Бабушка прибежала через весь Минск, бросилась к развалинам: «Почему вы не откопали мою дочку?!»

Она привела партизан с инструментом, они разобрали завал, подняли стену. Клара лежала под ней. Она задохнулась.

Бабушка потеряла мужа в гетто. И потеряла дочь, когда, казалось, всё уже позади, свои пришли, свободны, живы.

Клару похоронили на военном кладбище, на Долгобродской, в центре Минска. Бабушка поставила мраморный памятник с надписью: «Партизанка». В картотеке Музея партизанского движения Великой Отечественной войны зафиксированы две карточки: врач партизанского отряда Брук Берта Моисеевна, награждена медалью «Партизану Великой Отечественной войны» второй степени. И такая же карточка на Клару.

СУДЬБА ЮРЫ

У этой истории есть ещё одна ветвь, и она не менее невероятна.

Тётя Аня (сестра бабушки, о них писала выше) с двенадцатилетним Юрой попала в облаву. Их вели на расстрел вместе с группой других обречённых. Но у Ани была справка о том, что Юра, сын болгарина. Болгария в войну выступала на стороне Германии, а значит, мальчик формально не был евреем в глазах оккупантов.

Аня передала сыну справку и сказала: «Я скажу тебе, когда бежать. Беги и прячься».

Она дала команду. Юра рванул из колонны. Стрельба, крики. Он убежал.

Аню расстреляли вместе с остальными.

Юра скитался по помойкам, попрошайничал. Подружился с мальчишкой-татарчонком, они стали промышлять вместе. Однажды их поймали полицаи: «Вы, наверное, жиды из гетто?» Заставили раздеться. Татарчонок был обрезан. Его расстреляли тут же, на глазах Юры. А Юру, необрезанного, с документом болгарина, определили в немецкий детский дом.

После освобождения он оказался в советском детдоме. А в 1953 году его нашёл отец, болгарский коммунист, вышедший из лагеря. Они уехали в Болгарию. Анатолий Владимирович переписывался с ним потом всю жизнь.

Анатолий Владимирович Жилинский

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ НЕ ХОТЕЛ УХОДИТЬ

В 1944 году из эвакуации вернулась мать Толи, Тамара. Она устроилась в ЦК комсомола и узнала, что сын жив. Нашла Тумиловичей. Приехала на американском армейском Dodge 3/4 «(Додж три четверти»), полученном по ленд-лизу, видимо, чтобы произвести впечатление.

Толя не хотел уходить. Он не помнил маму. Он называл папой и мамой Казимира и Галину. Он был крещённым католиком, молился перед иконами, ходил в белорусскую церковь. Это была его семья.

Приехала бабушка Берта. «Толенька, ну она же твоя мама».

Его забрали. Он рыдал. Это тоже запомнилось.

Бабушку определили в первую клиническую больницу Минска, в детское отделение. Мать устроилась заведующей отделом кадров на танкоремонтном заводе. Им дали трёхкомнатную квартиру в недостроенном доме напротив их старого жилья на Фрунзенском посёлке.

Послевоенное детство было голодным и опасным. Школа в двух километрах от дома, учебников нет, чернил нет, писать не на чем. Чернила делали из копировальной бумаги, залитой водой. Тетради заменяли найденные в какой-то яме бухгалтерские книги, и друзья договорились никому не рассказывать, где их нашли. Повсюду валялись мины-ловушки: немцы маскировали взрывчатку под игрушки и красивые предметы. Дети подрывались, но всё равно подбирали.

А однажды мимо школы повели колонну осуждённых немцев, генерала и около тридцати офицеров, к виселицам в излучине реки Свислочь. Вся школа выбежала смотреть. «Ни капли жалости, только радость, что наконец хоть кто-то получил по заслугам», – вспоминал Анатолий Владимирович. Дети были готовы кидать в приговорённых чем попало, их еле удерживали взрослые.

ПРАВЕДНИКИ

Прошли годы. Анатолий Владимирович вырос, отслужил, работал, завёл семью. Но память не отпускала. Он помнил всё: темноту душегубки, ледяной булыжник под коленями, шёпот «Буся, хорошо стою?», белую простынь и чёрную мазь на теле, плачущих людей над ним, петушка на палочке за хорошую работу, и запах самогонного аппарата, который он, четырёхлетний, не мог бросить, пока бомбы сотрясали дом.

В 2005 году, чтобы не умерла память о людях, которые спасли его от фашистского конвейера смерти, Анатолий Владимирович написал подробные свидетельские показания и отправил их председателю Белорусского фонда «Холокост».

В 2006 году он получил письмо из посольства Израиля. Институт «Яд ва-Шем» в Иерусалиме, крупнейший мемориальный центр Холокоста в мире, присвоил семье Тумилович звание Праведников народов мира. Это высшая награда, которой удостаиваются неевреи, спасавшие евреев в годы Холокоста, рискуя собственной жизнью и жизнью своих близких. На горе Памяти в Иерусалиме, на стене Праведников, теперь навсегда выбиты имена: Казимир и Галина Тумилович, Станислава (Тася) Тумилович.

К 2024 году звание Праведников народов мира получили более 28 000 человек из 51 страны. В Беларуси таких людей около восьмисот. Каждый из них, это история невероятного мужества в эпоху, когда большинство предпочитало отвернуться.

«НЕТ НАЦИЙ, ЕСТЬ ЛЮДИ»

Потери семьи были огромны. Погиб дедушка Евгений Брук, застреленный в тифозном бараке гетто. Погибла Клара-Ляля, задохнувшаяся под обломками дома уже после освобождения. Расстреляна тётя Аня. Застрелен маленький Марик, сын тёти Шифры. По линии отца бабушка Екатерина Дорофеевна умерла от голода в блокадном Ленинграде в 1942 году.

Но вот что поразительно. Анатолий Владимирович, переживший ад Минского гетто, видевший душегубки, стоявший на коленях на ледяном булыжнике, потерявший родных, вынес из всего этого не ненависть, а понимание.

Он рассказывал, как в послевоенном Минске немецкие военнопленные, голодные и измождённые, восстанавливали разрушенный город. Они мастерили из чего попало игрушки-дёргалки: потянешь за палочку, а клоун машет руками. Раскрашивали их чем-то. И протягивали через решётку лагеря детям, таким же голодным, как они сами. «А нам самим им дать нечего», вспоминал Анатолий Владимирович. Но мальчишки припасали яблоки из чужих садов и несли пленным. Яблоко в обмен на дёргалку. Бартер двух голодных миров.

«У меня выработалось, а потом со временем укрепилось: нет наций, нет национальностей, есть люди. Будь он еврей, австриец, немец, кто угодно, но если он человек, он остаётся человеком».

Он говорил, что внушил это своему сыну. А правнукам, сокрушался, «не доходит». Но тут же добавлял: «А может, что-нибудь доходит? Надо же, как дятел, долбить».

Мальчик, которого вытащили из душегубки, которого прятала белорусская семья, которого крестили в католическую веру, который рос пионером, комсомольцем, а потом стал коммунистом и атеистом, этот мальчик до глубокой старости нёс одну простую мысль. Есть люди. Просто люди. И пока они остаются людьми, мир не пропадёт.

Информация для статьи взята из канала "Выжившие"