"Мaмa мeня выгнaлa, нo я нe ocуждaю. Oнa пocтупaeт пpaвильнo. Я caм пoтepял кapтoчки..." Лeнa, пepeжившaя блoкaду Лeнингpaдa

"Мaмa мeня выгнaлa, нo я нe ocуждaю. Oнa пocтупaeт пpaвильнo. Я caм пoтepял кapтoчки..." Лeнa, пepeжившaя блoкaду Лeнингpaдa

Осколок упал прямо у ее ног. Горячий, как раскаленное железо, он прожег краску на деревянном подоконнике. Елена стояла у окна и рассматривала красивую стрекозу, сидевшую на трубе, когда мама крикнула:

– Отойди от окна!

В это мгновение три осколка влетели в комнату. Один ударился о железную трубу и упал в таз с водой. Второй тоже отскочил и упал туда же. А третий – тот самый, который должен был попасть в девочку – ударился о коробки с игрушками, стоявшие на подоконнике, и отлетел в сторону.

– Тут я впервые по-настоящему испугалась, – вспоминала Елена Андреевна спустя десятилетия. – До этого я не понимала, что происходит. Я считала, что так и должно быть. Ребенок просто воспринимает тот мир, который видит.

Девочка Лена родилась в Ленинграде 16 октября 1933 года. Ее отец преподавал в училище в Петроградском районе, мать работала на Балтийском вокзале. Семья жила на Загородном проспекте, у Технологического института, в старинном доме с высокими потолками и красивыми матовыми стеклами на окнах – с нарисованными деревьями и птицами.

В 1941 году Лена должна была пойти в первый класс. Но 22 июня все изменилось.

ЭВАКУАЦИЯ НАВСТРЕЧУ ВОЙНЕ

В конце июня 1941 года со всех концов Ленинграда детей везли на вокзалы. Массовая эвакуация началась 29 июня – в первый же день десять эшелонов (семь с Московского вокзала, два с Витебского, один с Варшавского) увезли 15 192 ребенка. На каждые пятьдесят детей полагался один взрослый руководитель. У каждого ребенка был мешок с вещами, на котором написали фамилию, имя, отчество, адрес и год рождения.

– Нас везли с Московского вокзала, – рассказывала Елена Андреевна. – Отец работал в училище, и нас собрали со всего города. Помню, ехали на телегах. Было жарко, ноги отекали. Потом привезли в какую-то деревню.

Там детей повели в баню. Деревянный домик с огромными камнями, которые нагревали, и большими чанами с водой.

– Мы так обрадовались – жарко было, помыться хотелось, – вспоминала Елена. – Но это оказалась деревенская баня, не городская ванна.

После бани детей расселили по домам. Лена запомнила, что дома были очень высокие – даже старшие ребята не могли дотянуться до окон.

Местные жители смотрели на городских детей с опаской.

– Ваш Питер же немцы заняли, – говорили деревенские бабушки. – Как немцы пришли, всех ваших родителей поубивали.

Воспитатели успокаивали детей:

– Не слушайте, это неправильно. Люди говорят, они не знают ничего. Ничего нет такого.

Но фронт приближался стремительно. Около 170 тысяч детей пришлось срочно возвращать обратно в Ленинград. Некоторые эшелоны попадали под бомбежки. 18 июля 1941 года на станции Лычково немецкий бомбардировщик сбросил на детский эшелон до 25 бомб. Было убито 28 ленинградских детей, еще 18 – ранено.

Лену с мамой везли обратно в товарных вагонах – "теплушках". Вдоль железнодорожного полотна лежали убитые – это был разбомбленный пассажирский поезд.

– Мама рукой закрыла мне глаза, – вспоминала Елена. – Но я видела через пальцы.

Когда подъезжали к Ленинграду, уже звучали сирены воздушной тревоги. Над поездом летели советские самолеты и охраняли эшелон. Но немецкие самолеты тоже были рядом. Стреляли.

– Выходите! Бегите в бомбоубежище! – кричали на перроне Московского вокзала.

Это было 8 сентября 1941 года. Началась блокада. Выехать из города уже было невозможно.

РАЗНОЦВЕТНЫЕ ЛИСТОВКИ

Лена еще ходила в детский сад. Однажды детей вывели на прогулку гулять на улицу. И вдруг полетели какие-то бумажки – желтые, голубые, зелененькие, беленькие.

– Мы стали собирать, – вспоминала Елена. – А воспитательница как закричала: "Детишки, нельзя! Нельзя!"

Она быстро отобрала у детей все бумажки. Это были немецкие листовки с призывом сдаваться, не верить своему правительству.

– Воспитательница говорила, что если у кого находили такие листовки, могли посадить, – рассказывала Елена. – Представляете? Дети принесут домой, а потом без разговоров родителей в тюрьму. Страшное время было.

ШКОЛА ПОД ОБСТРЕЛАМИ

Занятия в ленинградских школах начались не 1 сентября, а только 3 ноября 1941 года. Из 408 школ, работавших до войны, открылись лишь 103. За парты сели около 30 тысяч старшеклассников и 60 тысяч учеников младших классов.

Сначала мальчики и девочки учились вместе. Потом их разделили. Школу, где Лена была в первом классе, сделали мужской. Девочек перевели на Подольскую улицу.

– Носили с собой чернильницу, – рассказывала она. – Чернила замерзали. Приходишь в школу, разминаешь чернильницу в руках, макаешь перышко. Она снова застывает. Школа не отапливалась.

Учителя составляли два плана уроков. Один – для занятий в классе, второй – на случай бомбежки, когда придется срочно спускаться в бомбоубежище. Уроки шли по 20–25 минут, преподавали только основные предметы.

В школе Лены подвала не было. Во время обстрелов дети хватали портфели, чернильницы, быстро натягивали пальто – иногда успевали засунуть только одну руку в рукав – и бежали через улицу в соседний дом, где было бомбоубежище.

– Там сидели в подвале, при керосиновых лампах, – вспоминала Елена.

Однажды во время урока снаряд попал в люк, где были телефонные провода. Взрывной волной выбило все стекла.

– Я сидела ближе к двери и успела спрятаться под парту, – говорила Елена. – В нашем классе, к счастью, никто не пострадал. А в других классах детей поранило осколками.

После этого стекла в школе уже не вставляли – забили фанерой. Какое-то время вообще не учились.

ТРИ ВСТРЕЧИ СО СМЕРТЬЮ

Летом стояла невыносимая жара. Однажды Лена с мамой шли по Загородному проспекту от Технологического института. Навстречу им шел военный в сапогах с обмотками, с винтовкой на плече.

Вдруг что-то негромко хлопнуло в воздухе – как будто лопнул воздушный шарик. Белое облачко стало расти.

Военный посмотрел вверх и побежал. Мама поняла:

– Военный бежит – надо бежать!

Они добежали до аптеки и прижались к стене дома. Началась шрапнельная стрельба. Снаряд разрывается на мелкие куски металла, и от каждого куска во все стороны торчат острые иглы – как у ежика.

Рядом с Леной упал осколок. Раскаленный, дымящийся.

Потом мама сказала:

– Бежим дальше. На работу надо. Нельзя опоздать, что бы там ни было.

Они бежали через весь Загородный проспект – от Фонтанки до памятника у Технологического института. Остановиться было нельзя – стрелять продолжали. Около аптеки стояла тумба для афиш – такие раньше на улицах были.

– Мама встала около нее, и мы вот так прижались к стене, – показывала Елена. – И около меня упал еще один осколок. Горячий такой.

Наконец добежали до своего дома. Начали подниматься по лестнице на пятый этаж. Лена поднялась на несколько ступенек первого пролета – и на ту ступеньку, где она только что стояла, упал третий осколок.

– Три раза у моих ног, – повторяла Елена спустя много лет. Вот есть судьба. У каждого есть судьба.

А дома их ждал еще один осколок – тот самый, что влетел в окно и должен был попасть в девочку у подоконника, но отскочил от коробок с игрушками.

– Его даже в руки взять было нельзя – горячий был, – вспоминала Лена. – Это все равно что ты взяла бы кусок железа и длинных-длинных острых иголок понатыкала. Вот такой он был. И он прожег краску на подоконнике.

ГОЛОД

К зиме 1941–1942 года начался настоящий ад. С 20 ноября рабочим выдавали по 250 граммов хлеба в день, всем остальным – иждивенцам, служащим и детям – только по 125 граммов. Хлеба в этом "хлебе" почти не было.

Отец был в Прибалтике, когда началась война. Корабль, на котором эвакуировали военных, разбомбили.

– Папа говорил, что думал – не выживет, – рассказывала Елена. – Он долго был в ледяной воде. Его вытащили, растирали ноги водкой. А он говорит: "Дайте нам лучше выпить, чтобы внутри согреться". Но ноги у него с тех пор болели. Очень болели. Но он выжил тогда. А потом погиб на фронте.

Мама получала иждивенческую карточку. Детям в детских садах давали усиленное питание.

– После уроков нам давали белковый дрожжевой суп – по тарелке, – вспоминала Лена. – Мы ели с большим удовольствием. И еще маленькую баночку фруктового желе на десерт. Это хоть и мизерное дополнительное питание, но оно стимулировало ходить в школу. И как-то поддерживало силы.

А еще давали казеиновое молоко.

Ленинградские ученые разработали технологию производства соевого молока из шрота – отходов производства растительных масел. Этими продуктами кормили детей и раненых бойцов. Это спасло тысячи жизней блокадных младенцев.

Но люди ели все, что могли найти. У Лены жила соседка – тетя Эля.

– Она как-то пришла и говорит: "Буду варить студень", – рассказывала Елена. – Наварила из столярного клея. Столярный клей – он для склейки деревянных изделий используется. И еще она где-то нашла старый ремень, кожаный. Порезала на маленькие кусочки и сварила. Запах был ужасающий! Как мы это ели и желудок не склеился – не знаю. Вот такой студень.

Люди варили столярный клей, добавляли в него сухие коренья и ели с уксусом и горчицей.

А еще в детском саду было два братика. Мама у них работала на военном заводе круглосуточно. Детям давали глюкозу – желтую, похожую на воск, маленькими кусочками.

– Однажды медсестра смотрит на одного из братьев – что-то с ним не так, – вспоминала Елена. – А он весь вшами покрылся. Прямо весь! Она его вымыла, белье выстирала, в изолятор положила, стала кормить усиленно. А ему не хватало еды, и от голода у него завелись вши. Вот так.

Детский организм выживал лучше взрослого. Но тетя Эля, которая варила студень из клея и ремня, работала в столовой. Когда появились новые продукты, она съела больше, чем можно было истощенному организму.

– У нее случился заворот кишок, – вспоминала Елена. – Кишки не выдержали. Они завернулись. Она умерла. Очень жалко было эту тетю Элю.

В самую тяжелую зиму 1941–1942 годов из 103 открывшихся школ работали только 39. Но дети продолжали учиться.

– Однажды я опоздала в школу, – вспоминала Лена. – Двери разбухли от сырости – дома не топили. Никак не могла открыть. Плакала. Но слез не было – от обезвоживания. А я знала: опоздаю в школу – не получу завтрак. А завтрак – это еда. Я наконец открыла дверь, прибежала. Успела на завтрак.

БАБКА И ПОСЛЕДНИЙ КУСОК ХЛЕБА

Однажды разбомбили детский садик на соседней улице – у Балтийского вокзала, около кинотеатра "Космонавт". Дети ушли на прогулку, остались только взрослые и больные дети. После бомбежки остались только стены.

Лена шла домой. У нее в одной руке был портфель с замерзшей чернильницей, а в другой – кусочек хлеба. – Нам еще кусочек давали в школе, чтобы дома что-то было поесть. И там был какой-то кусочек масла.

Из развалин детского садика выскочила бабка. Худая, страшная. Увидела хлеб у Лены в руке и бросилась на девочку.

– Я так испугалась! – вспоминала Елена. – Она тянулась к хлебу. Я прижала хлеб одной рукой. И побежала. Мне казалось, она за мной бежит. Я добежала до пятого этажа бегом! Представляете? Сколько было сил, если я смогла вот так одной рукой прижать портфель и хлеб и добежать до пятого этажа? А когда прибежала – от хлеба ничего не осталось. Раскрошился весь

Она за ней, конечно, не бежала. Но страх был такой...

ТРАГЕДИЯ СОСЕДЕЙ

На той же улице, через два дома, жила семья. Мать с детьми и свекровью. Они жили на последнем этаже – в мансарде, где окна косые. Начался обстрел. Хотели спуститься в подвал, но не успели.

Снаряд попал прямо в дом. Лестницу снесло полностью.

Мать с одной девочкой успела спуститься на этаж ниже. А в квартире остались свекровь и двое младших детей – мальчик и его сестра, маленькая Регина, ей было года четыре-пять.

Они открыли дверь на лестницу – а лестницы нет. Внизу – провал, обломки.

Их потом снимали пожарные. А мать со старшей дочерью засыпало обломками в пространстве между дверями. Их откапывали.

– Когда доставали Регину, – рассказывала Елена, – она все кричала: "Где моя мамочка? Вытащите мою мамочку!" Вытащили. Слава Богу, они выжили.

А во дворе разбомбленного дома валялись игрушки. Немцы во время налетов специально разбрасывали игрушки и вещи, которые могут понадобиться людям. В них были вмонтированы взрывные устройства.

– Регина потянулась к какой-то игрушке, – говорила Елена. – Но дружинник успел ее оттолкнуть. И в это же время игрушка взорвалась.

ПОСЛЕ ОБСТРЕЛА

Елена помнила, как привезли в подвал их дома, где было оборудовано бомбоубежище, женщину после обстрела. Это была соседка с Серпуховской улицы. Там был медпункт – врачи были простые жители, те, кто не успел выехать из города.

Снаряд попал в их дом, разрушил комнату, где спали две ее дочери. Девочек не успели разбудить – они погибли во сне. А мать осталась жива.

– Ее привезли в наше бомбоубежище, – вспоминала Лена. – И она кричала, что дети ее погибли, а она осталась жива. Кричала и кричала. Это было невозможно слышать.

Сколько таких трагедий было в каждом доме, в каждой семье блокадного Ленинграда?

МАТЬ И СЫН

В детском саду, куда ходила Лена, был мальчик Игорь. Красивый, очаровательный. Мать его очень нежно любила, опекала.

А потом этот Игорь потерял карточки.

Уже в апреле 1942 года, когда стали выползать на солнышко истощенные люди, Лена шла мимо Елисеевского магазина. И увидела сидящего мальчика. Страшного, отечного скелетика.

Она присмотрелась:

– Игорь, это ты? Что с тобой?

– Мама меня выгнала. Она мне сказала, что больше ни куска хлеба не даст.

– Как же так? Не может этого быть!

Он был в тяжелом состоянии. Лена еле втащила его на свой пятый этаж. Дети к этому времени ходили в детский сад и еще держались. А он был так страшен, так жалок!

И все время говорил:

– Я маму не осуждаю. Она поступает правильно. Это я виноват. Это я потерял свою карточку.

Вскоре после этого Игорь умер.

ГЛУХОНЕМОЙ МАЛЬЧИК

На Серпуховской улице, где был детский садик, жила еще одна семья. У них было двое детей – мальчик и девочка. Отца забрали на фронт. Мать переносила вещи, эвакуировалась. Девочку привела в подъезд. А мальчика оставила, сказала: "Подожди здесь". И пошла за остальными вещами.

Начался обстрел. Женщина не успела вернуться. А мальчик был глухонемой. Он ничего не мог сказать, не мог позвать. Его нашли только когда обстрел кончился.

Его отвели в бомбоубежище. Но он не знал, куда попал. Написать тоже не мог – еще в школу не ходил. Он ничего про себя не знал.

Его сдали в детский дом. Там он и вырос.

А мать его искала, искала – и не нашла. Думала, погиб.

И только через несколько лет после войны, когда у этого мальчика уже были свои дети, произошла встреча. Мать ехала в трамвае и услышала разговор двух женщин. Одна читала статью в газете – про мальчика, который потерялся во время блокады. Глухонемой.

Мать попросила газету. Прочитала. Поехала туда. И нашла сына. Через столько лет!

– Вот такие истории были, – говорила Елена. – Страшные.

Тетя Лена в 2018 году (К сожалению, полное имя не озвучили)

ПОСЛЕ ПРОРЫВА

Блокада длилась с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года – 872 дня. Блокадное кольцо было прорвано 18 января 1943 года.

После прорыва блокады стало легче. В школах увеличилось число учеников. К маю 1942 года были открыты все школы, состоялся выпускной бал. Из 542 выпускников десятых классов 70 получили аттестаты с отличием, с "золотой каемочкой". 3 июля 1942 года для выпускников во Дворце пионеров устроили общегородской праздник. Каждый получил подарок и книгу с надписью: "Окончившему полный курс школы в Ленинграде в 1941/42 году в годы Отечественной войны и блокады".

Более пяти тысяч школьников получили медаль "За оборону Ленинграда".

Лена училась. Росла. Выжила.

Мама тоже выжила. Однажды ей выдали пенсию за погибшего отца – 140 рублей. На эти деньги можно было что-то купить без карточек в коммерческих магазинах, которые открылись после 1944 года.

ПАМЯТЬ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Елена Андреевна прожила долгую жизнь. В 1952 году она переехала из Ленинграда. И спустя много лет, уже в XXI веке, она рассказывала:

– Когда я сюда приехала, здесь рядом аэродром. Самолеты летают. И я пятьдесят лет – слышите? – пятьдесят лет не могла привыкнуть к звуку самолета. Как только самолет пролетит посильнее – у меня все внутри холодеет, такое полуобморочное состояние, чтобы не упасть. Я понимала, что это обычные пассажирские самолеты. Но у меня была такая реакция на звук.

Ведь еще в блокаду мама по звуку различала все немецкие самолеты, и меня научила. Какие бомбардировщики летят – она знала. Девочка, которая должна была идти в первый класс, уже знала, какой самолет летит!

Однажды ночью пролетел какой-то большой самолет. Стекла даже задребезжали.

– Я проснулась, – говорила Елена. – И сразу все вспомнилось. Все стоит перед глазами. Это не забыть никогда. Вот так.

Она помнила все: и осколки у ног, и замерзшие чернила в школе, и студень из столярного клея, и крики соседки, потерявшей дочерей. И трупы на улицах – мама говорила тихонько, что у трупов вырезали мягкие места.

– Кто-то говорит: "Вы сочиняете, блокадников никого не осталось", – с горечью вспоминала Елена Андреевна. – Нет, мы остались. И сочинять не надо. Вот что – тут сочинять? Это все у меня стоит перед глазами. Вот так. У меня это все перед глазами стоит. Даже сейчас.

Когда ее спрашивали, помогла ли ей блокада понять что-то важное о жизни, она отвечала просто:

– Я всегда говорю: ешьте все, что вам дают. Пусть невкусно, пусть не хочется. Ешьте. Вы не знаете, что такое голод. И дай Бог, чтобы не узнали.

А еще она говорила:

– Чем больше люди помнят, тем меньше вероятность повторения. Я надеюсь, что теперь такой войны не будет. Пусть дети живут в мире. Дай Бог, чтобы такой войны не было.