Нe вepнулиcь oни. Ни вeчepoм, ни утpoм cлeдующим. Ни cпуcтя нeдeлю, кoгдa oт Тpoшa oднa тeнь ocтaлacь… Oн пo пepвocти pвaлcя, кoнeчнo. Cкулил, чувcтвуя, кaк жecткaя вepeвкa в шeю впивaeтcя. Нo oн тepпeл. A кoгдa coвceм нeвтepпeж cтaлo… Ocoзнaл нaкoнeц…
Трошу оставили за городом. Завели глубоко в лес, привязали к стволу старого дерева короткой верёвкой и ушли, не обернувшись ни разу…
Он поначалу даже не понял, что произошло. Испугаться толком не успел. Подумал — игра такая, мало ли. Пару раз гавкнул в ответ шелесту крон, лениво махнул хвостом и приготовился ждать. Верно, терпеливо, так, как умеют ждать только собаки.
Но никто не вернулся. Ни к вечеру, ни следующим утром. Ни через неделю, когда от Троша остались кожа да кости.
Сначала он, конечно, дёргался. Тихо скулил, чувствуя, как грубая бечёвка впивается в шею до крови. Грыз кору, пытался жевать траву… Очень хотелось пить. Но он терпел. Как не терпеть, если хозяин приказал? Разве можно ослушаться?
А потом стало совсем невыносимо. Рёбра так выпирали, что о них, казалось, можно было порезаться. Тогда он понял. Хотел завыть, но язык пересох и прилип к нёбу — пасть не открыть, как ни старайся. Сил не осталось ни на что. Даже дышать было трудно, а значит…
Конец? Тихий, никому не нужный… Медленный и мучительный. И только одна мысль путалась в мутнеющем сознании: за что? Разве так можно? Предать. Бросить. Оставить умирать… Ведь он умирает…
Он давно перестал считать дни. Вчера, сегодня, завтра — какая разница, если всё одно и то же. Верёвка, врезавшаяся в шею, оставившая некрасивые, воспалённые рубцы, уже не жгла. Он её просто не чувствовал.
А вот зубы, сточенные о жёсткую кору, продолжали ныть. Как и лапы, содранные в кровь — они перепахали неровный круг земли вокруг дуба, к которому он был привязан.
Этот клочок земли, когда-то покрытый травой, стал его личным адом. Ни шагу дальше. Ни вырваться. Ни дотянуться лапой за исцарапанные границы. Клетка. Клетка, наполненная пением птиц.
Совсем скоро всё закончится. Он это знал. Чувствовал. С обречённой покорностью прикрыл слезящиеся глаза, провалился в темноту, из последних сил едва заметно вильнув хвостом, и…
— Давай, хороший, давай… Просыпайся! Ты дышишь, я вижу, дышишь! Всё остальное — ерунда. Главное — дыши. Андрюш! Андрюша, держи его, вот так… Давай ещё, ещё чуть-чуть!
Трош вздрогнул. На сухой язык упали первые капли воды. Они прохладной струйкой потекли по горлу и тяжело рухнули в пустой желудок, заставив тело болезненно дёрнуться.
— Умница… Какой же ты умница… Ещё глоточек… Вот так… — снова вода, и он с огромным трудом разлепляет веки.
Их двое. Два человека, стоящих рядом на коленях. Парень и девушка. Девушка беременна — округлый живот натягивает пуговицы на кофте. Молодые, суетливые… почти как…
Нет. Вспоминать он не хочет. Ни глупый страх в глазах прежней хозяйки. Ни тревожный шёпот хозяина: «А вдруг укусит?»…
Боли и так достаточно. Он просто слушает. Ласковые, уговаривающие голоса. Цепляется за них, как за последнюю соломинку.
Наверное, жизнь всё-таки зачем-то нужна. Иначе почему он так за неё держится…
— Тор! Ко мне, мальчик! — Настя, его новая хозяйка, машет рукой.
И он со всех лап мчится к ней через залитый солнцем парк, не забыв прихватить почти перекушенную палку. У её ног, на тёплой траве, пахнущей летом и цветущими липами, возится маленькая Сонечка.
— Толь! — радостно лепечет она, обнимая мощную шею пса пухлыми ручками.
Звонко смеясь, она целует его в мокрый нос — липко, сладко, со вкусом ванильного мороженого. Он терпит. Хотя если честно — ему это нравится. Безумно нравится.
Ему нравится его новая семья: живая, шумная, но добрая Настя и строгий, надёжный Андрей. Он помнит, как тот нёс его на руках из леса, как осторожно уложил на заднее сиденье, положив его измождённую голову на колени жены…
Нравится Сонечка — годовалая, недавно научившаяся ходить, держась за его тёмный бок.
Нравится дом, где у него есть своя лежанка, пахнущая им и вечно засыпающей рядом Соней.
Нравится жизнь. Новая жизнь, начавшаяся после лесного кошмара, о которой он и мечтать не смел в те дни, когда Андрей и ещё беременная тогда Настя случайно нашли его, остановившись передохнуть на обочине.
— Сонь, Тор у нас всё-таки собака, а не пони, — смеётся Андрей, видя, как дочка пытается залезть на улёгшегося пса.
Переглянувшись с женой, он подхватывает визжащую малышку, и уже через минуту вся семья, включая подпрыгивающего рядом «Толю», направляется к выходу из парка.
И никто не успевает понять, как пёс срывается с места и за секунды преодолевает расстояние до дороги. А там…
У края проезжей части — ребёнок. Девочка. Розовый бантик, рюкзачок-слоник, блестящие сандалики и… пронзительный визг тормозящей машины!
Крик растерянной матери. Отец, бегущий с вытянутыми руками и понимающий, что не успевает. Замершие прохожие. И тёмная тень собаки, оказавшейся рядом в последний миг.
Рывок. За шкирку. Выдёргивает. Успел.
Люди плачут, прижимают ребёнка, ощупывают её, говорят много и бестолково… А потом приходит понимание.
— Трош… — почти одновременно шепчут Андрей и Настя, поднимая глаза от живой, целой дочери. — Троша…
Он не оборачивается. Стоит, уткнувшись лбом в ноги Андрея. Дрожит. Чувствует, как Настя и Соня обнимают его с боков. И дышит. Он жив. Он любим. Он — Тор.
А на тех, других, он не смотрит. Хотя не забыл ничего. Просто незачем. Он теперь предан этим людям — Андрею, Насте и маленькой Сонечке. Предан до кончика виляющего хвоста.
Ненужный там, в прошлой жизни. Преданный. Но спасённый.
0 коммент.:
Отправить комментарий