«Жaднaя чepтoвкa!» — кpичaли coceди в 1926-м, глядя, кaк oнa coбиpaeт гнилыe яблoки, нe знaя, чтo этoт cуп cпacёт дecятepых oт гoлoдa, дoнocoв и якутcкoй мepзлoты

«Жaднaя чepтoвкa!» — кpичaли coceди в 1926-м, глядя, кaк oнa coбиpaeт гнилыe яблoки, нe знaя, чтo этoт cуп cпacёт дecятepых oт гoлoдa, дoнocoв и якутcкoй мepзлoты

Лето 1926 года было щедрым на солнце и тихие, звенящие жарой дни. Небо над садом, раскинувшимся на окраине села, купалось в мареве, а ветерок, будто уставший от собственной лени, лишь изредка шевелил листву старой антоновки. Под её раскидистой сенью, в прохладной тени, сидела тоненькая девочка. Звали её Алиса. Ей едва минуло шесть лет, и всё её существо казалось хрупким, почти невесомым. Она водила острой палочкой по утоптанной земле, выводя невидимые узоры. Рядом стояла большая плетёная корзина, прутья которой давно потемнели от времени и многих урожаев. Она была наполнена до половины — яблочными паданцами, румяными, с нежными бочками, упавшими с ветвей от тяжести и зноя.

Задание у неё было простое и серьёзное: сидеть здесь до самого вечера и «охранять» семейный участок в общем саду. Чтобы не скучать — собирать то, что само просилось в руки. Тогда у многих в селе были такие наделы, и семья Вальтер, к которой принадлежала девочка, бережно ухаживала за своими яблоньками.

Из-за низкого плетня, оплетённого сухой повиликой, донёсся сдержанный смешок. Алиса медленно подняла голову. На пыльной тропинке, петлявшей между участками, стояла соседская девчонка, чуть постарше её. Солнце золотило её растрёпанные волосы.

— Что, Ася, стережёшь? — протянула она, и в голосе её плескалась усмешка. — Страшно одной-то, небось? Вон, в камышах у речки, говорят, волки водятся. Ночью воют.

— Не страшно, — тихо, но твёрдо буркнула Алиса. — И нет тут никаких волков. Это сказки.

— Ничего, ничего, стереги, — не унималась соседка, уперев руки в боки. — У вас, Вальтеров, всегда так. Каждое яблочко подобрать надо. Жадины! — И она, скорчив смешную гримасу, показала язык.

Девочка промолчала, лишь крепче закусила губу. Не она придумала целыми днями сидеть здесь. Так велела мать. Её слова звучали в ушах тихим, неумолимым напевом: «В хозяйстве всё сгодится, дочка. Ничего зря пропадать не должно». Анна-Луиза, опуская в корзину очередное яблочко с едва заметной гнильцой, говорила это без укора, как о чём-то само собой разумеющемся.

Мать была женщиной стойкой, выкованной из тихого, но несгибаемого металла. Все в селе дивились, когда Анна-Луиза, вдова, оставшаяся с восемью детьми, решилась вновь выйти замуж, а затем родила второму мужу ещё двух дочерей — Маргариту и нашу маленькую Алису.

— Ну что, страж наш? — раздался над головой Алисы знакомый, немного усталый голос. Мать легко подхватила тяжелую корзину, и жилы на её смуглых руках напряглись. — Много нападало сегодня?

— Вот, всё в корзине, мама. На земле больше нет.

— Молодец. Пойдём домой. Будем резать да сушить. Завтра снова придёшь.

Они шли по узкой дороге, утопая в вечерней пыли. Их обогнала пустая телега, запряжённая усталой лошадью. Мужик, правивший ею, обернулся и крикнул с притворной весёлостью:

— Анна, опять яблоки сушить будешь? У тебя их, поди, на десять зим хватит!

Анна-Луиза даже не повернула головы. Её слова прозвучали тихо, но отчётливо, будто капли падали в глубокий колодец:

— У меня, Генрих, десять детей и муж, их кормить надо. Да и у тебя трое, но ты вот с поля с пустой телегой едешь, да насчёт чужого добра судишь.

Дома их уже ждала привычная работа. Старшие дочери поставили на огромный кухонный стол большой деревянный лоток, сверкающий от частого мытья, и наточили ножи. Яблоки резали дольками, быстро и ловко, движения их рук были отточены годами. Кусочки белой, сочной мякоти, пахнущие летом и медом, летели на чистые, грубые холсты, разостланные на протопленной печи и широких лавках. Анна-Луиза руководила этим слаженным действом, не присаживаясь ни на минуту, её фигура была стержнем, вокруг которого вращался весь домашний мир.

— Рита, потоньше режь, быстрее высохнут. Клара, раскладывай так, чтобы не кучкой было, проветривались.

А вечером, когда за окном сгустились сумерки и запели сверчки, Анна поставила на стол большую чугунную миску. В ней дымилось что-то бледно-жёлтое, густое, источавшее сладковато-кислый, до боли знакомый аромат.

— Ужин готов, — просто сказала она.

Это был компот из сушёных яблок, такой густой, что ложка стояла в нём почти прямо. Но Анна-Луиза называла его иначе.

— Опять компот, — тихо вздохнула младшая Маргарита, помешивая в своей тарелке тёплую, янтарную массу.

— Это суп, дочка. Яблочный суп. Компот он пожиже будет.

Именно этот суп стал их спасением в грядущие голодные годы, в начале тридцатых, когда Анна-Луиза доставала из глубокого подпола заветные холщовые мешки, туго набитые сморщенными, тёмными дольками. Их замачивали в ледяной воде, а потом долго-долго варили в большом чугунке, добавляя горсть муки или отрубей, если они чудом находились. Получалась кисло-сладкая, питательная похлёбка, которая трижды в день согревала и давала силы. Она помогла этой большой, шумной семье выстоять, не рассыпаться под ударами судьбы.

Осень 1933-го выдалась слякотной, унылой, затяжной. Небо почти не просветлялось, а земля превратилась в липкое, холодное месиво. Но в один из октябрьских дней, после ночного ливня, выглянуло бледное, вымытое солнце. Его лучи заиграли в бесчисленных лужах, когда к дому Вальтеров подкатили двое верховых. Высокие, молчаливые мужчины в длинных чёрных шинелях, от которых веяло чужеродным холодом.

— Анна-Луиза Вальтер?

— Я, — отозвалась женщина, вышедшая на крыльцо. Она вытерла руки о фартук, и в её глазах мелькнула быстрая, как у затравленной птицы, тень страха.

— Есть сведения, что у вас имеются излишки продуктов, но вы их не сдаёте. Живёте на широкую ногу, скрывая свой достаток, в то время когда ваши соседи испытывают лишения.

— Да вы что! — вырвалось у неё, и голос, обычно такой ровный, задрожал от возмущения. — Да у меня одна корова, которая кормит меня, мужа и десятерых детей. Яблочный суп — вот что мои дети чаще всего видят в своих тарелках. Хотите, угощу? Он у нас и на завтрак, и на обед, и на ужин.

— А вот у нас информация иная. Поступило заявление, которое требует проверки. Собирайтесь, в управление пойдём.

— Заявление… — горько усмехнулась Анна-Луиза. — Так и говорите, что самый настоящий донос.

Она дрожала внутри, но, войдя в горницу, движением, полным гордого достоинства, надела свою лучшую обувь — парусиновые ботинки, что муж в прошлом году привёз из города, надела своё единственное выходное платье и накинула сверху выцветшее пальто и шерстяную шаль. В таком, почти праздничном виде, она вышла обратно к ожидавшим её людям.

— Иди посередине, не отбивайся! — бросил один из них, тронув коня. Она зашагала между всадниками, но дорога была исковеркана колдобинами и залита водой. Анна, стараясь уберечь свою единственную приличную обувь, петляла, пытаясь обойти особенно глубокие лужи.

— Тебе сказали идти ровно посередине! — рявкнул тот же голос, и в нём зазвенела сталь.

Анна-Луиза остановилась и подняла своё худое, иссечённое морщинами лицо с упрямым, твёрдым подбородком. Глаза её, серые и глубокие, смотрели на мужчину без страха, с какой-то даже насмешливой укоризной.

— Если я строго посередине пойду, то вся эта грязь с моих ботинок уделает ваши полы в правлении. Убирать потом будете вы?

— Дерзкая очень? — усмехнулся тот, чьё лицо казалось самым суровым.

— Не дерзкая. Простому рассудку ясно, что коли человек будет идти по грязи, то всю её понесёт с собой в дом.

— Иди как знаешь, только пошевеливайся, — с досадой, молчаливо признав её правоту, махнул рукой сопровождающий.

В управлении, в душной, прокуренной комнате с портретами на стенах, разбирательство началось сразу. Сосед, тот самый, что зарился на их упитанную рыжую корову Звёздочку, на крепкий двор и всегда обильный огород, и, видимо, тот самый, что написал донос, горячился и кричал:

— Жируют они, я сам видел! Надо проверить, всё ли в колхоз сдали, что по норме положено. Погреба их обыскать! Мы тут от нужды страдаем, а по ним и не скажешь, что их лишения коснулись.

Анна-Луиза сидела на краешке стула, стиснув на коленях шершавые, потрескавшиеся от работы руки. Она молчала. Что можно было сказать? Жируют? В такое-то время? Да в прошлом году две её старших дочери чуть не отдали Богу душу, вся семья держалась на волоске. Каждая ложка молока была на счету. А корова упитанная — так за ней уход, да муж сено впрок запасал, не жалея спины. И она сама с девками не покладая рук трудилась: грибы, ягоды, те же яблоки…

И вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошёл ещё один человек — в добротном драповом пальто, с кожаным портфелем. Его узнали все моментально — большой начальник из города, прибывший в село по каким-то своим делам. В комнате замерли. Он обвёл взглядом собравшихся, и его взгляд остановился на Анне-Луизе. Она тоже его узнала — Фёдор Семёнович, два года назад покупавший у неё сушёные яблоки для своей городской семьи. А ещё она, искусная вязальщица, подарила его маленькой дочке ажурную кофточку, связанную своими руками. И её необычное имя он, видимо, запомнил.

— Анна-Луиза? Вальтер?

— Я, — тихо ответила она, и в голосе её прозвучала едва уловимая благодарность. — Спасибо, что вспомнили.

— Что же это за собрание? Чего с таким видом? В чём дело?

Ему быстро, сбивчиво объяснили суть. Лицо Фёдора Семёновича потемнело, а затем залилось краской гнева. Он ударил кулаком по столу так, что все вздрогнули, а чернильница подскочила.

— Безумие! Да что же вы творите? — прогремел он. — У женщины десять детей, одна корова на всю ораву! И это вы называете «жированием»? Да вам ей помогать надо, а не последнее выпытывать! Немедленно прекратить это безобразие! Кто автор жалобы?

Сосед потупился, съёжившись. Фёдор Семёнович сухо велел ему остаться после всех. Анну-Луизу отпустили. Она шла домой по той же раскисшей дороге, не чувствуя под ногами ни холода, ни липкой грязи. Чудо. В те годы только так это и можно было назвать. Иначе как объяснить это своевременное, почти провидческое появление Фёдора Семёновича?

Несколько лет после этого никто не смел трогать семью Вальтеров, помня, что за ними стоит «знакомство» с большим человеком. Особенно сосед, который теперь, отбыв тогда трое суток, даже взглядом боялся задеть Анну-Луизу, радуясь, что отделался так легко.

Наступил 1939 год. В колхозе объявляли новые, неподъёмные планы. Столько-то масла, столько-то яиц и шерсти… Но главным ударом стали яблони. Установили норму сдачи, и Анна-Луиза, сидя на задней лавке в сельсовете, слушала сухие цифры и думала о том, что теперь её дети вряд ли увидят даже любимый яблочный суп.

Потом она медленно поднялась. Все взгляды устремились к ней. В наступившей тишине было слышно, как за окном каркает ворона. Анна-Луиза вытянула перед собой руку и раскрыла ладонь — узловатую, с грубой кожей, испещрённую мелкими шрамами.

— Видите? — её голос, всегда твёрдый, слегка дрогнул. — Видите эту ладонь? Попробуйте вырвать отсюда один волосок. Всего один. Что, не можете? Не можете найти? Вот и я не могу найти лишнее, то, чего в помине быть не может. Где я должна взять то, чего у меня просто нет? Масла? Яиц? У меня десять дочерей! Одна корова, которая всех нас кормит, да две дюжины кур!

Она стояла с протянутой рукой, а в тишине, повисшей после её слов, была слышна лишь тяжёлая, сдавленная тишина. Никто не ответил, хотя многие в душе были с ней согласны. Но никто не решился её поддержать, и план не отменили. Сдавать пришлось всё, до последней крохи. Выкручивались, как могли. Выжили. И всё же по осени, украдкой, удавалось заготовить хоть немного яблочных долек — не в прежнем изобилии, но достаточно, чтобы поддерживать в душах слабый огонёк надежды.

1941 год. Великую войну младшая дочь Анны-Луизы, Алиса, встретила в Энгельсе, только что получив диплом педагогического училища. Она стала преподавателем немецкого языка. Старшие сёстры к тому времени разъехались, с родителями оставалась лишь Маргарита.

Алиса едва успела приехать в родное село, чтобы повидаться с семьёй, как за ней уже пришли. Как неблагонадёжную, по национальному признаку, её подвергли ссылке. Позже она узнала, что её семью — мать, отца и сестру — погнали в бескрайние казахстанские степи. Саму же Алису отправили совсем в другую сторону — в суровую якутскую тайгу.

Гнали пешком, везли в грязных, промозглых «теплушках». Где-то в сибирском селе их выгрузили и заставили убирать чужой урожай. Копали картошку, падая от усталости, а когда уходили, старухи на обочине плакали в свои подолы, причитая:

— Детки, куда ж вас, сироток, гонят-то? Оставили бы у нас, мы бы и приютили, и работу по силам дали.

— Есть предписание! Не ваше дело! — рявкал милиционер, сопровождавший колонну.

До Якутии доехали не все…

Поселили их в длинном, продуваемом всеми ветрами бараке в одном из лесных посёлков и отправили на лесозаготовки. Хрупкая Алиса, мечтавшая о тишине школьных классов и поэзии Гёте, теперь день за днём валила лес. Руки покрывались кровавыми мозолями, душа немела от боли и холода.

Однажды на соседних нарах заплакала девушка, её ровесница, Мария. Рыдала горько, беззвучно, уткнувшись лицом в жёсткую подушку. Рядом сидела её мать и, сдерживая собственные слёзы, уговаривала:

— Вставай, доченька. Надо идти. Нельзя не пойти.

— Мама, не могу. Я не могу больше. Если пойду, то сегодня же умру, — выдохнула Мария, не поднимая головы.

— Что ты говоришь? А я как? Всем тяжело. Посмотри на Асю, на Марту. Они идут, и ты сможешь.

И девушка пошла. И на неё, уже под вечер, рухнуло подрубленное кем-то соседнее дерево. Крик был коротким и страшным, оборвавшимся на полуслове. После работы принесли её бездыханное тело обратно в барак. Алиса смотрела на это, и слёз у неё уже не было. Только ледяной холод внутри, пронзительнее якутского мороза. И в этот миг ей до тоски захотелось маминого яблочного супа — того самого, что согревал не только тело, но и оттаивал душу.

1945 год. Барак, где Алиса жила с такими же, как она, ссыльными, стал подобием дома. Она привыкла к нему, почти потеряв надежду когда-либо вернуться. Ей сказали — дома у неё больше нет, его давно передали в ведение государства.

Каждое утро она шла в лес, и в памяти её всплывало лицо Марии, будто предвидевшей свой последний день. Вечерами Алиса сидела на нарах, закутавшись во всё, что могло дать тепло. Иногда она брала потрёпанный томик Гёте, который сумела пронести с собой её подруга Марта. Читала шёпотом, на родном языке, чтобы не забыть его звучание, чтобы не забыть, кто она.

С Виктором, таким же сосланным немцем, судьба столкнула её буквально. Возвращаясь с делянки в сумерках, усталая, уткнувшись взглядом в снег, она не заметила выехавшие из-за штабеля брёвен сани-волокуши.

— Осторожнее! — крикнул он, когда она споткнулась. — Ты куда смотришь? Не ушиблась?

Она потерла ударенную коленку и подняла глаза. Перед ней стоял парень, явно моложе её лет на пять. На нём был залатанный, но тёплый полушубок и поношенная ушанка.

— Простите, — прошептала она, отряхивая снег с валенок.

— Ничего страшного. В следующий раз смотри под ноги.

Она кивнула и уже хотела идти дальше, когда он окликнул её:

— Эй, постой! Тебя не Асей звать?

— Да. А вы откуда знаете?

— Ты же на делянке с Мартой работаешь? Она про тебя говорила.

— Работаю.

— А сама откуда будешь? Тоже из наших?

— Саратовская. Село Вальтер. А вы?

— Я тоже из немцев. Из-под Сталинграда. Меня Витей звать.

Так они и познакомились. Двое молодых людей, выброшенных войной и несправедливостью на край земли. Виктору было всего восемнадцать, Алисе — двадцать пять, но разница в годах растаяла перед общностью их судьбы. Они много говорили о прошлом, которое теперь казалось невероятно далёким и светлым сном. О родных сёлах на Волге, о яблоневых садах, о книгах. Он успел окончить только пять классов, но был смышлёным и жадно слушал, когда она рассказывала о стихах или переводила отрывки из немецкой классики.

Однажды, в редкий, почти тёплый вечер, они сидели на огромном, замшелом пне на краю посёлка. Рабочий день закончился, и они не спешили расходиться по своим холодным углам.

— А помнишь запах? — вдруг спросила Алиса, глядя в густую таёжную чащу. — Настоящих яблок? Только что сорванных, тёплых от солнца?

Виктор помолчал, затягиваясь самокруткой.

— Помню. А у нас на хуторе ещё абрикосы росли. Мама из них варенье варила, — он отвернулся, смахнув непрошеную слезу. Мать его не перенесла дороги и умерла в первую же зиму. Парень остался совсем один.

Словно почувствовав его боль, Алиса тихо сжала его руку.

— Витя…

— Что?

— Ты теперь не один. Я с тобой.

Он повернулся к ней. В его глазах, обычно озорных или усталых, появилась новая, серьёзная глубина.

— Ася… — она улыбнулась, услышав это домашнее имя. Так её называли в детстве. — Ася, я люблю тебя. Выходи за меня. А когда всё кончится, когда нам разрешат, мы поедем на мою родину. Будем жить.

Но война закончилась, а запрет для них — нет. Хотя режим смягчился: исчезли надзиратели, появилась небольшая зарплата, остался только суровый план. Виктор и Алиса подали заявление в поселковый совет, расписались. Им выделили отдельную комнату в том же баракe. Свадьбы не было. Подруги собрали скромный стол: картошка в мундире, кусочек солёной рыбы, чёрный хлеб, и кто-то раздобыл бутылку самогона, чтобы выпить за молодых.

Якутия, 1954 год. Теперь они жили в своём, пусть ветхом, но отдельном домике на окраине посёлка Нюя, который им выделили после рождения второго сына. А детей у них было уже трое: Владимир (1948), Олег (1950) и Яков (1952).

Алиса вела хозяйство, хранила домашний очаг, как велось исстари в их семьях. Виктор, несмотря на молодость, стал умелым плотником, и его золотые руки ценились по всей округе. Казалось, жизнь, пусть и нелёгкая, потихоньку налаживается. Возвращаться было уже некуда — из писем Алиса знала, что их саратовского дома больше не существует. Зато здесь было обжитое место, работа, крыша над головой, дети.

А потом Виктор уехал на свадьбу к приятелю в соседнее село. Уехал на день, а вернулся через три. Вернулся молчаливым, не находящим места взгляду.

— Загулял, Витя? Молодку себе присмотрел? — с горькой обидой спросила Алиса. Она слышала шёпотки, но не хотела верить.

— Да что ты, Ась… С мужиками запили, праздник же. Василий сестру замуж выдавал, вот и засиделись, — пробормотал он, но глаза его бегали по сторонам.

Алиса не поверила. И вскоре её сомнения подтвердились: муж стал часто пропадать из дома. То на дальнюю делянку, то на помощь к знакомым, то на рыбалку, с которой возвращался с пустыми руками. А по посёлку пополз шепоток: «Виктор к той, к Магдалине, похаживает».

Магдалина была известной на всю округу особой — весёлая, яркая, с двумя дочками от разных мужчин. Замуж её никто не брал, но в её доме всегда находилось место для гостей.

Алиса молчала, стиснув зубы, стараясь не замечать и не слышать. Но однажды Виктор, вернувшись, сел на табурет и, не глядя на жену, опустив голову, выговорил:

— Ася, прости меня. Слышишь? Прости. Я ухожу.

В избе повисла тишина, нарушаемая лишь размеренным посапыванием маленького Яши на печи. Алиса не обернулась, продолжая месить тесто для хлеба.

— Ася, ты меня слышишь? — спросил он, поднимая голову.

— Слышу. Уходишь. К Магдалине, значит?

— К ней. Она ребёнка ждёт. Я должен ответственность на себя взять…

— Ответственность, — тихо усмехнулась Алиса, а потом резко обернулась. Глаза её горели. — А передо мной и нашими тремя сыновьями ответственности нет?

— Я помогать буду! — горячо воскликнул он, разбудив малыша. — Я вас не брошу!

— Коли воля твоя такая — ступай. Держать не буду. После чужой бабы мне муж не нужен.

Он ушёл в тот же вечер, растворившись в темноте за порогом. А Алиса осталась одна. Садика не было, и ей пришлось устроиться уборщицей, а в сезон снова выходить на лесозаготовки, брать с собой детей, когда не с кем было их оставить.

Виктор изредка навещал сыновей, приносил немного денег. Однажды сказал:

— Ася, вижу, как тебе тяжело. Давай я Вову к себе на время возьму. Тебе с двумя полегче будет. Хоть ненадолго.

Сердце её сжалось в ледяной ком. Отдать ребёнка?

— Ты с ума сошёл? — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы он жил с той… с Магдалиной? А если она его обижать станет?

— Я не дам его в обиду. Честное слово. И тебе легче. Он же рядом будет, не на край света. В любое время приведу обратно.

Она смотрела на его когда-то любимое, а теперь ставшее чужим лицо и видела в нём слабость, растерянность. И понимала: отчасти он прав. Тянуть одной троих — невыносимо. Ночь она не сомкнула глаз, а утром стала собирать Владимиру узелок.

— Вот, — говорила она, и голос её дрожал, но она держалась. — Свитерок новый связала. Фуфаечку перешила. Валенки эти обуй, они теплее.

Шестилетний Владимир смотрел на неё большими, испуганными глазами.

— Мама, я теперь с папой жить буду?

— Да, сынок. На время. А потом я тебя обязательно заберу. Обязательно.

Виктор увез его на старенькой полуторке, обещая привезти через две недели, в выходной. Но на следующий день сам попал в медпункт — открылась язва. А Владимир остался в доме с беременной мачехой и её двумя дочками. И сразу понял, что он здесь лишний. Утром ему сували кусок чёрствого хлеба и выпроваживали из избы:

— Иди, погуляй, под ногами не крутись.

Мальчик уходил и скитался по посёлку, видя, как в дом к Магдалине, даже несмотря на её положение, ходят чужие мужчины. Знакомые, видевшие его, шепнули Алисе:

— Ася, твой Володька целыми днями на берегу реки сидит, камушки в воду кидает. Один, как пёсик заброшенный.

— А где же Виктор?

— Да в медпункте он, разве не знаешь? У Дмитрия Савельевича лежит.

Не желая встречаться с Магдалиной, Алиса отправилась прямо в медпункт. Войдя в палату, она тихо, но твёрдо потребовала у Виктора немедленно вернуть сына.

Выслушав её, он кивнул:

— Привезу. Завтра. Меня утром выписывают. Ась, прости… Я не думал, что так получится…

— Ты вообще думать перестал, — с холодным презрением ответила она. — И не у меня прощения проси. У сына.

Он привёз Владимира на следующий день, как и обещал. Шёл густой, мокрый снег, заметая дорогу. До их дома оставалось полкилометра, но проехать уже было невозможно. Виктор побоялся, что полуторка застрянет. Вытащив сына из кабины, он сказал:

— Ты уже большой, сам дойдёшь. Ступай прямо, вот по этой тропке. Я как дорогу расчищу — приеду.

Владимир, маленький, в лёгком пальтишке (тёплые вещи, видимо, «затерялись» у Магдалины), вылез в снежную круговерть.

— Папа, а ты?

— Я потом. Иди, не замёрзни.

Мальчик побрёл, проваливаясь в сугробы, плача от холода и обиды. Вот таким, обледеневшим, с покрасневшим от слёз лицом, он ввалился в избу и бросился матери на шея. Алиса отпаивала его тёплым молоком, и в её сердце затвердела клятва: больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не отдавать своих детей.

1955 год. Через несколько месяцев у Магдалины родилась дочь. Слишком рано, чтобы быть от Виктора. Сперва он записал её на себя, но сомнения разъедали душу. И однажды, собрав нехитрые пожитки, он отправился обратно, в посёлок, где жила его законная жена.

Алиса в тот день была на работе. К ней подошла соседка.

— Ася, муж твой вернулся. Дома сидит, ждёт.

— И пусть ждёт, — не поднимая головы, ответила женщина. — Я его не звала.

— Может, поговорить?

— Не о чем нам говорить.

После работы она зашла со стороны огорода и увидела Виктора. Он сидел на крыльце, курил одну папиросу за другой. Она не подошла, спряталась за старым деревом у забора. Видела, как он, наконец, встал, взвалил на плечо тот же мешок и, постояв немного, ушёл прочь.

Соседка потом вздыхала:

— Ну что ж ты, Асенька? Мужик вернулся, каяться хочет. Приняла бы. Всё же трое деток…

— Ничего, справлюсь. Мама моя восьмерых одна поднимала, пока замуж не вышла. И я смогу.

— Неужто любви не осталось? Совсем?

Алиса молча отвернулась. Любила ли она его? Да, наверное, часть души так и осталась с тем юношей из барака. Младший, Яков, рыжий, вылитый отец, был её тихой радостью. Но принять обратно — не могла. Доверие, разбитое вдребезги, не склеить. Его уход был раной, которая саднила каждую ночь.

Она вспомнила своего отчима, того, что когда-то принял мать с восемью детьми на руках, любил их как родных, с аппетитом ел яблочный суп и в самые трудные годы даже взглядом не позволил себе посмотреть на сторону. И ей снова, до боли, захотелось того супа — вкуса детства, когда самой большой бедой был голод, но эта простая еда спасала, давая не только силы, но и чувство защищённости, дома. Вспомнив его кисло-сладкий вкус, она тихо заплакала в пустой, холодной избе.

— Как, говоришь, твоя девичья фамилия? — спросил как-то Леонид, молодой специалист, недавно приехавший в посёлок. Он подружился с тихой, всегда занятой Алисой, наслышанный о её нелёгкой доле.

— Вальтер. Немецкая. Да у нас тут почти весь посёлок из таких.

— Знавал я в Куйбышеве одну Вальтер, Маргаритой звали.

Сердце Алисы замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Она широко распахнула глаза.

— Рита? Маргарита Вальтер? Это же сестра моя!

— Кстати, и у неё фамилия девичья. Могу адрес дать, завода, где она работает.

Весть о найденных родных перевернула всё. Письмо из Куйбышева она перечитывала снова и снова, пока бумага не истончилась на сгибах. Маргарита жива! И мама жива! Отчим, увы, не перенёс ссылку. Они писали, что из Казахстана пытались вернуться в родное село, но дом был занят, тогда они уехали в Куйбышев, устроились, получили работу. Маргарита вышла замуж, родила детей. Живут в небольшой, но отдельной квартире. И главное — бесконечно рады, что Алиса нашлась, и зовут её к себе.

Решение созрело мгновенно. Она поедет. Ничто не держит её здесь больше. Виктор, узнав, лишь опустил голову:

— Поезжай. И детям там будет лучше, климат не такой суровый. Может, твоя мама и сварят им тот самый яблочный суп, о котором ты им столько рассказывала.

Но для выезда нужна была справка, разрешение, а значит — «благодарность» местному начальству. Денег не было. Единственная ценность — диплом об окончании педучилища, бережно хранимый все эти долгие годы. Диплом, который ни разу не пригодился в тайге.

Она пришла к жене председателя поссовета, молодой якутянке, которая когда-то обмолвилась, что жаждет получить такое же образование. Алиса знала, что та неплохо говорит по-немецки, живя бок о бок с ссыльными. Диплом, лежавший на столе, девушка разглядывала с нескрываемой жадностью.

— Ты отдаёшь его мне? — недоверчиво переспросила она.

— Вы говорили, что хотели бы иметь такой. Только не пойму, как он вам пригодится с моей фамилией.

— Милая, фамилию — дело поправимое. Я с мужем поговорю. Оставляй.

Так Алиса с тремя сыновьями оказалась в тесной, но невероятно родной и тёплой квартире сестры Маргариты в Куйбышеве, где та жила со своей семьёй и их старой, поседевшей, но не сломленной матерью.

Алиса долго плакала, обнимая мать, будто боясь, что это сновидение. А вечером, сидя рядом с ней на кухне, попросила тихо, по-детски:

— Мама, сваришь яблочный суп? Пусть мои мальчики узнают вкус моего детства.

***

Прошли годы. Алиса устроилась в городе, работала, одна подняла сыновей, со временем получила своё скромное жильё.

Уже в двухтысячных её внучка, девушка с пытливым умом и упрямым характером, разыскала родню со стороны деда Виктора и Магдалины. Отправив письмо в Якутию, она вскоре получила ответ. Короткий, обрывистый, на клочке бумаги: «Ваш дед умер. Больше не пишите». Письмо было от Лидии, взрослой дочери Магдалины от первого сожителя.

Как выяснилось позже, в той семье случился скандал. У Виктора и Магдалины всё же родился общий сын, уже после отъезда Алисы. Узнав о письме, он разгневался на сводную сестру и сам разыскал через социальные сети своих племянников, детей Алисы. Состоялась даже короткая, сдержанная встреча перед его отъездом на историческую родину, в Германию.

Алисы не стало в январе 2002 года. Она ушла тихо, во сне. Последнее, что она успела, уже почти не видя, — это связать из мягкой белой шерсти крохотную кофточку для своего правнука, которому только-только исполнилось полгода. Её последний подарок, тёплый и нежный, как материнская ладонь.

Дети Анны-Луизы разлетелись по свету — кто в Самаре, кто в Мурманске, кто в Казахстане, кто за океаном. Но история их семьи, горьковатая и кисло-сладкая, как тот самый яблочный суп, дававший силы в самые голодные годы, передавалась из уст в уста, от матери к дочери, от отца к сыну. Она стала частью большой саги — не о подвигах и славе, а о тихом ежедневном мужестве, о любви, что сильнее предательства, о гордости, что не позволяет сломаться, и о неистребимой, чудесной живучести человеческой души, которая, как антоновка под зимним небом, даже в стужу хранит в своих глубинах память о летнем солнце и надежду на новую весну.