Пoчeму у Лeнинa и Кpупcкoй нe былo дeтeй: чтo cкpывaл диaгнoз, пocтaвлeнный eщё в 1900 гoду
После новогодних праздников из Подольска в Шушенское ушло письмо. Мария Александровна Ульянова расспрашивала невестку о здоровье, а под конец задала вопрос, который в семьях задают обиняками: скоро ли ждать "прилёта пташечки". Ответ пришёл в апреле.
Про сибирское житьё Надежда Константиновна написала весело - про огород, про непослушную русскую печку, про мужа с ружьём. И только одна строчка выбилась из общего тона: пташечка прилетать не собирается.
Спрашивала свекровь не из праздного интереса. Обвенчали молодых летом 1898-го, прямо в ссылке, Наде шёл 31-й год, Владимиру - 29. По меркам того времени тянуть было уже некуда.
Дальше пошли годы, в которые семейная жизнь состояла из съёмных углов, чужих городов и чемоданов. Отсюда и объяснение, которое повторяют до сих пор: какие дети, если то ссылка, то заграница, то чужие паспорта.
Осенью 1917 года в Разливе, в семье рабочего, которая прятала Ульяновых, хозяйка спросила Крупскую напрямую. Та призналась: "очень мы с Владимиром Ильичом хотели детей".
А что помешало, ссылка, эмиграция? Ответ был другой: "Да нет, болезни мои. И врачи не помогли".
Тюрьма и первый диагноз
Началось всё за 20 лет до того разговора. С конца октября 1896 года по март 1897-го, четыре с половиной месяца, Крупская просидела в петербургском Доме предварительного заключения. Тюремный врач отмечал в отчёте, что арестантка сильно сдала: потеряла в весе, ослабла желудком, нервы расшатаны настолько, что за книгу сесть не может.
Мать за эти месяцы шесть раз просила начальство отпустить дочь, ссылаясь на её состояние. Отпустили только после громкой истории с другой заключённой, когда тюремному начальству стало не до формальностей.
Через три года, в мае 1900-го, Крупская добралась в Уфу дослуживать оставшийся срок и там слегла надолго. Врачи сказали, что лечиться придётся упорно и лёжа. Владимир Ильич, которому разрешили поселиться в Пскове, писал матери в июне с явной тревогой: Надя, должно быть, лежит, доктор велел провести в постели от 2 до 6 недель.
Что стояло в уфимской карте, узнали много позже. Записи по тому визиту разыскал лениновед Григорий Хаит: диагноз доктора Федотова уместился в два слова - "генитальный инфантилизм". Медицина 1900 года на такое повлиять не могла ни в Уфе, ни в Петербурге, ни в Вене.
Тюрьму в этой истории винят чаще всего: месяцы в камере, мол, подорвали здоровье молодой женщины. Но сама формулировка диагноза говорит о другом - о том, что закладывалось задолго до ареста, ещё до всякой политики и кружков. Проверить сегодня нечего, истории болезни не сохранилось, осталась одна строка в записи.
Так или иначе, вопрос о детях был закрыт в Уфе, когда Крупской был 31 год. Ни она, ни муж этого тогда, судя по всему, до конца не поняли: письма родным ещё несколько лет остаются осторожно-обнадёживающими.
Базедова болезнь
Второй удар пришёл через 13 лет. Зиму 1912-1913 годов Ульяновы жили в Кракове, и всю эту зиму Надежда Константиновна провела в состоянии, которое описывала одним словом: сил нет. К врачам идти отказывалась наотрез, считая, что со своим здоровьем можно разобраться потом, когда сделана работа.
Мужу пришлось её уламывать не один день. Диагноз поставили весной: базедова болезнь. В мае 1913-го Ленин пишет Горькому на Капри три фразы: у меня невзгоды, жена заболела базедовой болезнью, нервы.
Семью перевезли в деревню под Закопане лечиться горным воздухом, а заодно три недели лечили электричеством. Итог Владимир Ильич подвёл в письме товарищу двумя знаками: "Успех = 0".
Ему советуют везти жену в Берн к Теодору Кохеру, лучшему в Европе хирургу по щитовидной железе и нобелевскому лауреату. Ленин колеблется и пишет, что хирурги любят резать, а операция, кажись, "архиопасна и архисомнительна".
И поступает так, как поступил бы любой мужчина, которому страшно за жену: начинает собирать чужие мнения. Просит знакомых в Берне разузнать про Кохера. Тамошний доктор от операции отговаривает.
Младший брат Дмитрий, врач по образованию, пишет то же самое. Сама Крупская отвечает открыткой, где Ильичу достаётся за суету: ехать к Кохеру совсем не надо, операция несложная, но после неё, говорят, делаются идиотами.
Сердцебиения усилились, и 8 июня она согласилась. Операция у мировой знаменитости стоила дорого, а лишних денег в семье не водилось. Ленин просит редакцию "Правды" не тянуть с майским гонораром и объясняет прямо: деньги нужны на лечение жены.
Пока в Берне тянули с приёмом, он читал платные лекции в Цюрихе, Женеве, Лозанне и самом Берне, собирали эти вечера немного. Самого Кохера он описал матери без всякого почтения: капризник, знаменитость, ломается.
Оперировали 23 июня 1913 года, после двух недель подготовки. Провозились около трёх часов, общего наркоза не давали.
Матери он написал об этом задним числом, когда стало ясно, что обошлось: Надю мучили три часа, она держалась мужественно, а в четверг был сильный жар и бред, и он перетрусил изрядно. Половину дня всё это время он проводил у её койки, вторую - в бернских библиотеках: обложился медицинскими книгами и выписывал оттуда всё, что касалось болезни жены.
Помогло ненадолго, уже в феврале 1914-го он с тревогой сообщает сестре, что признаки пока слабые, но, похоже, всё возвращается, и весной, возможно, придётся везти на операцию снова. А к вопросу о детях эти три часа отношения не имели вовсе: то, что решилось в уфимском кабинете в 1900-м, отменить не мог ни Кохер, ни кто-либо другой в Европе.
Жизнь без детей
Молодой знакомой, у которой родилась дочь, Надежда Константиновна написала одну строчку: "Так я хотела когда-то ребёнка..." Оставшиеся годы она занималась чужими детьми: детские сады, дворовые площадки, беспризорники, мешки писем от пионеров, на которые она отвечала сама.
В советских биографиях ничего этого не было, личную жизнь вождя вычистили до состояния плаката. В 1967 году швейцарский историк и архивист Леонард Хааз наткнулся на неизвестные письма Крупской, а с ними и на её больничные бумаги со стенограммами разговоров с врачами. Через два года он выпустил статью с заголовком, от которого в Москве поморщились бы: "Жена Ленина - пациентка швейцарских врачей".
В Советский Союз такие работы если и доезжали, то на русский их не переводили и клали в спецхран. В стенограммах, которые он читал, пациентка была записана без всяких титулов: "госпожа Ульянова Надежда, 46 лет".





0 коммент.:
Отправить комментарий