Eё нaзывaли caмoй влиятeльнoй жeнщинoй Poccии. В 1941-м eё вывeли в лec пoд Opлoм
— Сударыня, вы понимаете, что вас повесят?
Тюремный врач говорил тихо, почти по-отечески, разглядывая синяки на её лице.
— Понимаю, — ответила девушка. — Уйду спокойно и с хорошим чувством в душе.
Ей был двадцать один год, у неё был туберкулёз, побои по всему телу и приговор к повешению. Впереди было ещё тридцать пять лет жизни, из которых на воле она проведёт считаные годы, а остальное в тюрьмах, на каторге, в ссылках и под надзором.
Звали её Мария Спиридонова, и до января 1906 года её жизнь шла обычгым чередом. Тамбовская уроженка, дочь коллежского секретаря, чиновника скромного, но по бумагам числившегося в дворянском сословии.
Гимназию закончила в восемнадцать, в 1902-м, и только заступничество родителей помогло ей дотянуть до аттестата: барышня была языкастая не по чину, спорила с педагогами и требовала у них уважения к ученикам, чем изрядно себе портила репутацию. Когда в доме стало туго с деньгами, села переписывать бумаги в губернском дворянском собрании (жалованье грошовое, зато служба чистая).
Только вот в эсеры её привели вовсе не канцелярская скука и не поздние знакомства: к местной организации она примкнула ещё гимназисткой, шестнадцатилетней, в шестом классе, а в марте 1905 года её уже забрали за участие в демонстрации и, потаскав по кабинетам, отпустили. Партии до зарезу нужны были ораторы, девушка говорила горячо, слушать её сходились десятками, и очень скоро конторщица оказалась в боевой дружине.
В январе 1906 года тамбовский комитет вынес смертный приговор Гавриилу Луженовскому, советнику тамбовского губернского правления, чиновнику шестого класса.
Человек этот успел прославиться дважды, сперва хлопотами вокруг местной черносотенной организации, а после карательными экспедициями против взбунтовавшихся крестьян, и деревня поминала его лихом (как раз того сорта чиновник, на котором держалась тогдашняя губернская тишина).
Исполнить приговор Мария вызвалась сама. Женщина она была, к слову, вовсе не кровожадная, насилие ненавидела всерьёз, но рассуждала по-своему: раз убийство есть грех, то и расплачиваться за него надо самой, не перекладывая на других.
Мария Спиридонова — российская революционерка, одна из руководителей партии левых эсеров.
Луженовского она подкараулила утром шестнадцатого января на вокзале в Борисоглебске. Маленькая, с гимназической косой, в дешёвом пальтишке, она никому не бросилась в глаза, а когда советник в густой цепи охраны проходил по перрону, выстрелила в него с площадки вагона пять раз.
Застрелиться самой она не успела: набежавшие казаки сбили её с ног ударом приклада. Луженовский был ранен смертельно, но умирал долго и мучительно, чуть больше трёх недель, и черносотенные газеты потом писали, что он «безропотно прострадав двадцать пять дней, тихо скончался, простив убийцу».
А для неё самое страшное началось прямо на вокзале.
Дальнейшее в приличном пересказе выглядит так: помощник исправника Жданов и казачий офицер Аврамов везли арестантку в Тамбов, и что происходило по дороге, описывать я не стану. Тюремный врач, осматривавший её после, зафиксировал побои по всему телу.
О последствиях она рассказывала потом буднично, будто зачитывала опись: память ослабла, мысли путаются, грудь болит, кровь идёт горлом при всяком волнении, а «один глаз ничего, кроме света, не видит».
Её письмо с описанием этих суток попало в газеты, и тут случилось то, чего никто не ждал. Россия и Европа взорвались негодованием. Вчерашняя террористка сделалась мученицей, о ней писали от Петербурга до Парижа, а тамбовские боевики вынесли приговор её мучителям и в том же году выследили и застрелили обоих, сперва Аврамова, потом Жданова.
Судили её двенадцатого марта того же года военные, приехавшие из Москвы, выездной сессией Московского военного окружного суда, и вердикт вынесли ожидаемый, петля. Защищал её присяжный поверенный Николай Тесленко, сказавший в речи: «Перед вами не только униженная, больная Спиридонова. Перед вами — больная и поруганная Россия».
Ещё до приговора сама подсудимая писала на волю: «Настроение у меня бодрое и даже весёлое. Знайте, что пожертвовать своей жизнью — не трудная и не ужасная вещь. Это большое и глубокое счастье».
В камере смертницы она провела около двух недель, и надзиратели наблюдали странную картину. Арестантка слепила из хлебного мякиша человечка, приладила его к нитке и часами раскачивала висельника перед собой. Тренировала себя, чтобы не дрогнуть на эшафоте. Вообразите, читатель, эту камеру и эту куклу в петле.
Потом в камеру вошёл начальник тюрьмы с бумагой в руке.
— Приговор изменён, — объявил он, разглядывая арестантку с любопытством. — Бессрочная каторга.
Она молча кивнула и убрала хлебного человечка в угол. Историю помилования стоит знать, потому что она многое говорит об эпохе. Хлопотал за девушку сам министр внутренних дел Пётр Дурново, и двигало им сухое соображение пользы.
В секретной телеграмме министр указал, что у осуждённой обнаружен туберкулёз, а значит, она и без петли долго не протянет, так отчего бы не проявить милосердие и не отнять у революционеров готовую святую. Расчёт был по-своему безупречный, только с одним изъяном.
Умирать Мария Спиридонова не собиралась ещё тридцать пять лет.
Дальше была Сибирь. Сперва Бутырка, где она перезнакомилась со всей женской половиной русского террора, с Александрой Измайлович, Анастасией Биценко, Лидией Езерской, Ревеккой Фиалкой и Марией Школьник, а с июля 1906 года Акатуйская каторжная тюрьма, где порядки стояли такие, что нынешний читатель не поверит.
Женщин держали в собственной одежде, пускали в библиотеку, разрешали общаться, устраивать лекции и играть в мяч, а гулять отпускали в лес под честное слово (и ведь возвращались все до единой).
Двадцать лет спустя она сама вспоминала нерчинские порядки с удивлением, писала, что отпускали их в лес десятками на целый день под одно лишь честное слово, а тюрьмы той поры «скорее походили на клубы».
Закончилась эта странная вольница в 1907-м, когда женское отделение в Акатуе закрыли и политкаторжанок этапировали в Мальцевскую, куда более глухую, где режим постепенно затягивали, а больным поблажек не делали. Больной, между прочим, была и она сама, что начальство ничуть не смутило.
Мария Школьник, Ревекка Фиалка и Мария Спиридонова в Акатуйской тюрьме с конвоем, 1906 год
Одиннадцать лет каторги оборвал февраль 1917-го. Распоряжение выпустить её подписал министр юстиции Александр Керенский, и весной вчерашняя каторжанка вышла за ворота, а через месяц-другой уже гремела с петроградских трибун. На перроне в Чите её встречали товарищи по партии, и кто-то, оглядев исхудавшую женщину, брякнул начистоту.
— Мария Александровна, да вас же ветром сдует.
— Ничего, — усмехнулась она, — до Петрограда доеду.
Тут и начался её звёздный час. Эсеры после Февраля разрослись почти до миллиона членов, и в этой громаде именно левое крыло, где Спиридонова стояла рядом с Камковым и Натансоном, оказалось самым громким.
Она председательствовала на крестьянских съездах, входила в редакционный комитет партийного журнала, обрабатывала солдат простыми лозунгами про мир, землю и Советы.
Её каторжное прошлое действовало на аудиторию сильнее любых аргументов. Молва приписывает американцу Джону Риду, писавшему тогда свою книгу о днях, потрясших мир, короткий отзыв: влиятельнее женщины в России нет (в самом тексте «Десяти дней» этих слов найти не удалось, так что относитесь к формуле как к легенде, а не как к цитате).
В январе восемнадцатого большевики и левые эсеры выдвинули её в председатели Учредительного собрания, и на голосовании чёрными и белыми шарами она уступила Чернову, набрав сто пятьдесят три голоса против двухсот сорока четырёх.
С большевиками она поначалу шла рука об руку, хотя иллюзий не питала и объясняла товарищам по партии просто, грубые они, чужие, зато за ними идёт масса.
Даже с Брестским миром левые эсеры не сразу пошли в открытый разрыв, а Спиридонова уговаривала однопартийцев не сваливать всю ответственность на одного Ленина, доказывая, что подписали ту бумагу не политики, а нужда, голод и нежелание народа воевать (прямой цитаты в доступных публикациях нет, но смысл её выступлений передают именно так).
Летом всё переменилось. На Пятом съезде Советов она с трибуны спорила со Свердловым о смертной казни и громила большевистскую политику в деревне, а шестого июля 1918 года, когда левые эсеры подняли мятеж, Марию Александровну арестовали прямо на съезде.
Осудили её мягко: в конце ноября Верховный ревтрибунал при ВЦИК дал год тюрьмы, и почти сразу, двадцать девятого ноября, Президиум ВЦИК снял этот срок амнистией «за особые заслуги перед революцией». Из тюрьмы она вышла с открытым письмом в ЦК большевиков, где припечатала вчерашних союзников формулой, какую в семнадцатом сама бы не поняла. Народного творчества и живой борьбы на съездах у вас нет, писала она, а есть «назначенцы, пристава и жандармы из коммунистической партии» (письмо известно по републикациям, и это стоит держать в уме).
Дальше пошёл каток.
В девятнадцатом её судили снова, и, по устойчивому преданию, свидетелем обвинения выступил Николай Бухарин (которому оставалось до собственного приговора девятнадцать лет). Была Кремлёвская больница вместо камеры, побег с помощью эсеровского ЦК, подполье, новый арест в двадцатом, поручительство товарищей и обещание никогда больше не заниматься политикой.
Была тихая Малаховка под наблюдением ВЧК, неудачная попытка уйти за границу в 1923-м, три года ссылки в калужской совхозной колонии, а потом ссылки одна за другой: Самарканд, Ташкент, снова приговор в 1931-м и наконец Уфа.
В Уфе она вышла замуж за левого эсера Илью Майорова, работала бухгалтером в Башкирской конторе Госбанка и, кажется, впервые за много лет пожила по-человечески. В 1937-м её взяли снова, и Военная коллегия Верховного суда СССР отсыпала двадцать пять лет: по приговору выходило, что до самого дня ареста она состояла в руководящем эсеровском центре и готовила террор. Женщине шёл пятьдесят третий год, ходила она с трудом, а по бумагам получался матёрый боевик.
Спиридонова среди делегатов съезда Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов
Одиннадцатого сентября 1941 года немцы подходили к Орлу, и в Орловском централе решали, что делать с политическими. Пятого сентября тюремное начальство составило список, шестого нарком Берия отправил Сталину письмо с просьбой применить к этим людям высшую меру, приговоры оформили задним числом, а функции суда в прифронтовой области уже перешли к военному трибуналу.
Как пишет Млечин, заключённых вызывали поодиночке, вставляли кляп и стреляли в затылок, а тела вывезли в Медведевский лес под городом. Деревья над могилами выкапывали с корнями, а после погребения высаживали на прежние места, чтобы ничего не было видно.
В тот день расстреляли сто пятьдесят семь человек, среди них были глава советского правительства Украины Христиан Раковский, кремлёвский профессор Дмитрий Плетнёв, астроном Борис Нумеров, Ольга Каменева, тётка Булата Окуджавы Ольга Окуджава, нарком финансов РСФСР Варвара Яковлева, жёны Егорова, Уборевича и Корка.
Спиридонову расстреляли вместе с мужем и подругой по каторге Александрой Измайлович, с которой они познакомились ещё в Бутырке в шестом году.
Реабилитировали её частично в 1988-м, полностью в 1992-м (в части справочников фигурируют 1990 и 1992 годы).
Вот и вся история, читатель. Царский министр помиловал её из расчёта, что она умрёт сама, и продлил ей жизнь на тридцать пять лет; а те, ради кого она эти годы просидела по тюрьмам, ссылкам и каторгам, довели дело до конца в один осенний день. Хлебный человечек на нитке ждал её долго.





0 коммент.:
Отправить комментарий