Нинa Гpязнoвa: из шкoльнoгo клacca в лaгepный бapaк. Кaк учитeльницa нaчaльных клaccoв дocлужилacь дo лeйтeнaнтa вepмaхтa

Нинa Гpязнoвa: из шкoльнoгo клacca в лaгepный бapaк. Кaк учитeльницa нaчaльных клaccoв дocлужилacь дo лeйтeнaнтa вepмaхтa

В ноябре сорок третьего двести пятьдесят русских девушек, согнанных на «трудовую повинность», впервые увидели нового коменданта лагеря № 6 под Нарвой.

К ним вышла невысокая женщина лет тридцати, в аккуратном немецком кителе, и заговорила без акцента, учительским голосом, на русском языке.

Девушки переглянулись: своя?

Через неделю они уже знали, что «своя» бывает страшнее чужого. Бывшая учительница начальных классов Нина Грязнова оказалась хуже любого немецкого надзирателя.

Нина Михайловна Грязнова родилась в 1920 году в Псковской области, в семье, которая советскую власть, мягко говоря, не жаловала.

И, надо признать, основания для обиды имелись. В 1932 году, когда Нине было двенадцать, мать получила три года лагерей за то, что не сдала норму по льну (урожай в тот год вышел скудный). Мать отправили валить лес куда-то под Мурманск, правда, продержали около года и выпустили.

Но осадок, что называется, остался.

Нина доучилась до семи классов, потом поступила в педучилище и благополучно его окончила. Когда пришло время распределения, комиссия отправила её на Сахалин. Мать, узнав об этом, примчалась к директору и, как Грязнова рассказывала полвека спустя, упала перед ним на колени: только не на край света, только не так далеко от дома. Директор уступил. Нину определили учительствовать в начальную школу неподалёку, в Порховском районе.

А в Гатчине у семьи стоял собственный дом, ещё отцовский. Обычная, в общем-то, довоенная судьба. Мало ли таких было?

Война опрокинула всё. Когда немцы подступили к Ленинграду, Гатчина оказалась в оккупации. Нина могла эвакуироваться, но отказалась. Почему? Тут можно только догадываться. Из-за дома, из-за матери или по какой-то другой причине, о которой она предпочитала не распространяться.

Так или иначе, при немцах Грязнова устроилась уборщицей на военную кухню одной из немецких частей. Потом преподавала в гимназии, которую оккупанты открыли в Гатчине, и, по свидетельствам знавших её в те годы, открыто высказывала прогитлеровские взгляды. Не стеснялась.

А вот и подумайте, читатель: человек преподаёт детям, учит их читать и писать, и этот же человек с готовностью идёт служить тем, кто пришёл на его землю с оружием. Вступление в оккупационную гимназию было делом добровольным, и никто не стоял за спиной с автоматом. Паёк на немецкой кухне был. Дом стоял. Но чего-то ей не хватало, хотелось не просто выживать при новой власти, а расти в ней, занимать место, значить.

Осенью сорок третьего оккупанты направили Грязнову на специальные курсы, готовившие командный состав для лагерей «трудовой повинности». Курсы она завершила блестяще, потому что старательность, видимо, была у неё врождённой.

Немцы оценили рвение и назначили комендантом женского трудового лагеря № 6 под Нарвой. Двести пятьдесят согнанных на принудительные работы русских девушек и женщин разом оказались под её безраздельной властью.

Платили новому коменданту по немецким меркам неплохо: военный паёк и девяносто марок ежемесячно. По оккупационному курсу это было девятьсот рублей. Обычный полицай в те же годы получал от немцев рублей сто. То есть бывшая сельская учительница котировалась у "хозяев" в девять раз дороже рядового прислужника. Она, надо думать, находила это справедливым.

Свидетельницы, бывшие узницы того лагеря, спустя десятилетия рассказывали на суде вещи, от которых и сейчас делается не по себе. За малейшую провинность (опоздание ко сну, невыполнение нормы) Грязнова наказывала девушек карцером и лишением пайка. Заставляла работать на морозе без тёплой одежды, а ещё устраивала обязательные сходки, на которых уговаривала измученных женщин добровольно присягнуть на верность гитлеровскому рейху.

Добровольно, конечно же (а куда ты денешься из-за колючей проволоки?).

Тщеславие Грязновой при этом не знало границ. Её фотоснимок появился в газете «Северное слово». Это была русскоязычная иллюстрированная газета, которую оккупационные власти выпускали в Ревеле трижды в неделю для населения Рейхскомиссариата Остланд.

Редакция располагалась в Нарве, на улице Раху, и газетка исправно печатала антикоммунистическую пропаганду, а заодно портреты «лучших» местных кадров, которые помогали «новому порядку».

Нина Михайловна, надо полагать, была горда. Её лицо в газете, её имя рядом со снимком. Для бывшей сельской учительницы это, вероятно, было вершиной карьеры. Она и не подозревала, что этот снимок спустя два года ляжет на стол следователя и станет уликой.

Осенью сорок четвёртого лагерь расформировали.

Казалось бы, можно затаиться, переждать, раствориться в потоке беженцев. Но Грязнова поступила ровно наоборот и добровольно вступила в ряды так называемой Русской освободительной армии генерала Власова.

РОА, в которой, по словам белоэмигранта Деникина, немцы видели лишь «идеологическое прикрытие для набора русского пушечного мяса». Грязнова пушечным мясом быть не собиралась. Она пошла на женские курсы пропагандисток, которые РОА организовала в первой половине сорок четвёртого в Риге, и окончила их.

Ей присвоили офицерское звание лейтенанта вермахта и усадили за микрофон: отныне Нина Михайловна вещала на русском языке, обращаясь к красноармейцам по ту сторону фронта с призывом бросить оружие и перейти на немецкую сторону.

Признаюсь, читатель, меня во всей этой истории поражает даже не жестокость и не предательство. Поражает последовательность. Учительница начальных классов, обучавшая детей азбуке, шаг за шагом поднималась по лестнице коллаборации.

Сперва уборщица на немецкой кухне, потом преподаватель оккупационной гимназии, затем курсант и комендант лагеря, а под конец пропагандист и кандидат в офицеры вражеской армии. Каждый раз она делала выбор, и каждый раз выбирала одно и то же.

В начале ноября сорок пятого Грязнову взяли. Она, видимо, понимала, что запираться бессмысленно, и на первом же допросе выложила:

— Я встала на преступный путь изменницы Родины под влиянием немецкой пропаганды, сообщавшей, что Красная Армия разгромлена.

Сказала и замолчала. Следователь, должно быть, посмотрел на неё с некоторым изумлением. Красная Армия к тому времени уже стояла в Берлине, однако Грязнова, судя по всему, предпочитала этого не замечать ни тогда, ни потом.

Итогом стал приговор в двадцать лет лагерей по статье 58-1а. Суровый срок, но не расстрел.

Примерно через десять лет больная и постаревшая мать Нины написала ходатайство о снижении срока. Мать спасала дочь уже второй раз в жизни: когда-то она на коленях умоляла директора педучилища не отправлять Нину на Сахалин, а теперь молила лагерное начальство о пощаде.

Нину освободили, она вернулась в Гатчину, вышла замуж за фронтовика (вот ведь поворот, за человека, который воевал с теми, кому она служила!), у них родился сын.

Работала Грязнова в яслях, потом кондуктором в автобусе.

«Мы с ним хорошо жили», - говорила она потом о муже, который скончался в середине восьмидесятых от старых военных ран.

Внуки росли, невестка попалась заботливая, соседи знали её как бабушку Нину. Прошлое Нина Михайловна надёжно закопала, а родным, видимо, рассказывала ровно то, что считала нужным.

А потом наступил 1991 год, и по стране покатился вал реабилитаций. Свежепринятый закон «О реабилитации жертв политических репрессий» наделял прокуроров правом в одиночку, без суда, пересматривать старые приговоры по политическим статьям.

Один из тех, кто занимался этой работой, позднее рассказывал, что осмысливать каждое дело было попросту некогда: архивные папки привозили грузовиками, начальство требовало темпа, и за рабочий день через руки проходили сотни судеб. Сто восемьдесят тысяч дел ежегодно, это по семьсот с лишним в каждый рабочий день. При таком конвейере что-то неизбежно проскальзывало сквозь пальцы.

В мае 2002 года Ленинградская областная прокуратура выдала Нине Михайловне Грязновой-Лапшиной справку о реабилитации.

Бывшая лагерная комендантша в одночасье превратилась в жертву политических репрессий со всеми положенными льготами.

А раз жертва, значит, положена и компенсация. Грязнова обратилась в немецкие фонды помощи пострадавшим от нацизма и получила оттуда восемьсот евро.

Журналистам она потом сообщала об этом без малейшего смущения, мол, имею документ, пользуюсь льготами. Картина выходила замечательная: женщина, которая по собственной воле служила немцам, командовала лагерем принудительного труда и звала советских солдат дезертировать, оказалась признана пострадавшей сразу от двух режимов, и от каждого получила свою копейку.

Вы спросите, читатель, а как же статья 4 того самого закона о реабилитации, где чёрным по белому написано, что пособники нацистов реабилитации не подлежат?

Справедливый вопрос, но на конвейере, где дела перемалываются грузовиками, отдельные статьи имеют свойство теряться среди бумажной пыли. Практика ошибочных реабилитаций не была уникальной, ведь ещё в 1996 году по той же схеме реабилитировали генерал-лейтенанта вермахта фон Паннвица, виновного в военных преступлениях против мирного населения в Югославии. Его дереабилитировали в 2001-м, после газетного скандала.

Грязновой везло дольше. Три года она жила с удобной справкой в кармане, пока летом 2005 года журналисты не раскопали её историю. После публикации зашевелилась прокуратура, были найдены свидетельницы, бывшие узницы лагеря под Нарвой. Они были ещё живы. Старые, больные, но живы. И память у них оказалась цепкой. Ленинградский областной суд отменил реабилитацию восьмидесятипятилетней Грязновой-Лапшиной.

Историк и генерал-майор милиции в отставке Анатолий Бахвалов, много лет прослуживший заместителем начальника ГУВД Ленинградской области и написавший впоследствии несколько книг о власовском движении, комментируя это дело для прессы, заметил сдержанно, мол, формирование РОА во многом было акцией принудительной, и не все шли к Власову добровольно.

Может, и так, но к Грязновой это замечание вряд ли относилось, потому что её-то никто силком в лагерные коменданты не определял и перед микрофоном вражеской радиостанции не ставил.

В 2006 году корреспондент петербургской «Фонтанки» навестил Грязнову-Лапшину в Гатчине. Чистенький дом на окраине города, рядом сын и внуки.

— Невестка у меня золото! - бабушка Нина поправила платок на голове и расплылась в довольной улыбке.

Восемьдесят шесть лет, а голос звонкий, взгляд цепкий, речь чёткая, как у учительницы перед классом. Предательницей она себя не считала и к тому времени, похоже, искренне в это верила.

Себя она числила жертвой, дескать, немцы по радио твердили, что Красная Армия уничтожена, вот она и поверила. И эту единственную фразу, сказанную на допросе в сорок пятом, Нина Михайловна повторяла всю свою долгую жизнь, точно заученный урок.

Те двести пятьдесят девушек, над которыми она безнаказанно властвовала, тоже были чьими-то дочерьми и невестками, у них тоже стояли дома в Гатчине, и в Пскове, и под Нарвой, только вот справок о реабилитации им никто не выписывал, и восемьсот евро из немецких фондов они не получали.