1984 гoд. Двух дeвoчeк увeзли в лec. Вepнулacь тoлькo oднa. Кoгдa oнa нaкoнeц зaгoвopилa — и тo, чтo oнa вcпoмнилa, зacтaвилo cлeдoвaтeлeй пoхoлoдeть
Эта история случилась в августе 1984 года в старинном городке Заозерье, что раскинулся на семи холмах вдоль извилистой реки Сороти. Место это было тихое, купеческое, с облупившейся штукатуркой особняков и густыми зарослями сирени в палисадниках. Лето стояло душное, с тягучим запахом пыли и нагретой хвои. Главной достопримечательностью окраины был Монастырский пруд — на самом деле, старый заросший карьер с ржавой водой, который местная ребятня упорно величала «озером».
В понедельник, шестого августа, в дежурную часть Заозерского РОВД вошел мужчина. Он был высок, сутул, с лицом серым, как больничное одеяло. Следом за ним семенила женщина в темном платке, сжимавшая в руках мокрый носовой платок. Это были супруги Кругловы — работники местного льнокомбината. Они сообщили, что в субботу, четвертого августа, их двенадцатилетняя дочь Светлана и её подруга Полина Зайцева ушли на Монастырский пруд загорать и не вернулись.
— Мы все обыскали, товарищ капитан, — голос Круглова-старшего дрожал, как натянутая струна. — Только скатерть ихнюю нашли, старенькую, с петухами. Лежит у кустов, а девчонок нет. Словно корова языком слизала.
Начальник уголовного розыска, капитан Гордей Лаврентьевич Ребров, мужчина кряжистый, с седыми висками и тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, немедленно поднял по тревоге личный состав. Ситуация осложнялась тем, что неподалеку от пруда располагался не просто частный сектор, а режимный объект — воинская часть связи № 63299, обнесенная тремя рядами колючей проволоки. Пустырь между карьером и забором части считался местом глухим и даже дурным.
Часть II. След в овраге
Поиски начались ближе к вечеру. Солнце, огромное и малиновое, цеплялось за макушки сосен, когда колонна солдат, выделенных командиром части майором Громовым, вытянулась в неровную цепь вдоль кромки леса. Вместе с ними шли милиционеры с кобурами нараспашку и пара вожатых с овчарками.
Воздух в низине стоял спертый, сладковатый от прели и цветущего кипрея. Овраги здесь были глубокие, с обрывистыми глинистыми краями — настоящие ловушки.
— Есть! Сюда! — раздался крик рядового по фамилии Лапшин. Голос у парня сорвался на фальцет.
На дне самого глубокого Лисьего оврага, прикрытые папоротником, лежали две фигурки в выцветших ситцевых сарафанах. Светлана Круглова лежала ничком, обхватив голову руками, словно защищаясь от удара. Она была мертва. Рядом, неестественно вывернув руку, лежала Полина Зайцева. Лицо девочки было бледным до синевы, но когда фельдшер из санчасти приложил пальцы к тонкой шее, он вздрогнул.
— Жива! Слабая нить, но бьется! Носилки, быстро!
Солдаты, скинув гимнастерки, бережно, как величайшую драгоценность, подняли Полину на импровизированные носилки из плащ-палаток. Когда они выбирались из оврага, цепляясь сапогами за корни, Полина внезапно распахнула глаза. В них плескался такой животный, глубинный ужас, что бывалый сержант, державший угол носилок, невольно отвернулся.
— Дя-дя… во-енный… — прошелестела она сухими губами и снова провалилась в беспамятство.
«Уазик» с красным крестом, взревев мотором, умчался в сторону центральной районной больницы.
Капитан Ребров остался на месте. Сумерки сгущались, и милиционеры зажгли фонари. Эксперт-криминалист, пожилой лейтенант Сухарев, аккуратно снимал отпечатки подошв с глиняной кромки оврага. Все было исчерчено «елочкой» солдатских сапог — результат поисков. Но в стороне, под кустом дикой малины, Сухарев заметил то, что заставило Реброва сдвинуть брови к переносице.
— Гордей Лаврентьевич, гляньте-ка. Не наше и не солдатское.
Это был клочок плотной ткани грязно-белого цвета с синими полосками по краю — кусок портянки. Рядом с ним земля была примята так, будто кто-то сидел на корточках. Ребров поднес ткань к носу — запах кислого солдатского пота и дешевого мыла.
— Пускай Рубина сюда, — приказал капитан.
Овчарка Рубин, вожатый которой, сержант Дроздов, нервно курил в стороне, ткнулась влажным носом в тряпку. Пес чихнул, потянул воздух и, низко опустив голову, рванул с поводка. Он бежал уверенно, петляя между деревьями. След вел прямо к контрольно-следовой полосе воинской части.
Часть III. Строй на плацу
Наутро в часть № 63299 нагрянула военная прокуратура. Майор Громов, багровый от возмущения, но подчиняясь приказу, построил личный состав на плацу. Солнце уже пекло нещадно, и над строем дрожало марево. Сто двадцать молодых парней в выцветших «хэбэ» замерли по стойке «смирно».
Рубин, ведомый Дроздовым, шел вдоль шеренги. Бойцы старались не дышать. Пес равнодушно проходил мимо, пока не поравнялся с крайним в третьей шеренге — рядовым Вадимом Ступиным.
Ступин был парнем деревенским, широким в кости, с белесыми ресницами и вечно виноватым выражением лица. Когда Рубин уткнулся мордой в его сапог и глухо, утробно зарычал, Ступин стал белее извести.
— Выйти из строя! — рявкнул следователь военной прокуратуры.
На допросе в кабинете комбата Ступин трясся, но молчал. Ребров смотрел на его руки — крестьянские, с въевшейся грязью под ногтями. На сгибе локтя — свежая ссадина.
— Где ты был четвертого числа, после обеда? — Ребров говорил тихо, но именно эта тишина давила сильнее крика.
— В расположении, товарищ капитан… — пробормотал Ступин. — На тумбочке дневалил.
— Врешь. Наряд по роте проверяли, тебя на месте не было. И портянка твоя в лесу нашлась.
Ступин зажмурился. По его щекам покатились слезы. Он не был убийцей, он был трусом.
— Я… я к бабе своей ходил, в село Марьино, — выдохнул он. — Танька, продавщица из сельпо. Мы в овине встречались. Я через дыру в заборе лазаю. А портянку я потерял, когда через ручей перебирался, сапог полный воды набрал, я оторвал кусок, чтоб ногу не терло…
Ребров вздохнул. Алиби Ступина подтвердила и Танька, краснея до корней волос, и старуха-соседка, видевшая солдата на околице.
— Свободен, Ступин. Но за самоволку с тебя комбат шкуру спустит, — сказал Ребров, испытывая жгучую досаду. Версия с военным рассыпалась на глазах.
Часть IV. Тихий голос из палаты
В палате номер семь районной больницы пахло хлоркой и валерьянкой. Полина Зайцева лежала под казенным одеялом, худая, как тростинка, с огромными, запавшими глазами. Удар по голове был страшный, врачи опасались за отек мозга, но молодой организм цеплялся за жизнь.
Её мать, Елена Зайцева, сутками дежурила у койки. Однажды вечером, когда сестра вышла менять судно, Полина вдруг заговорила четко и ясно:
— Мам… Он сказал: «Пойдемте, девоньки, земляники много у Старой гати». И руку мне подал. А на руке пальцев не хватало… Култышки страшные… И буквы на другой руке синие.
Елена зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать, и опрометью бросилась к телефону-автомату в холле.
Через час Ребров уже сидел у постели девочки. Он старался не шевелиться, чтобы не испугать ребенка.
— Полина, — прошептал он. — Какие буквы ты запомнила?
— «Ж…О…» — девочка нахмурилась, вспоминая. — «Жора». Он улыбался, зубы желтые, но глаза не смеялись.
В голове у капитана будто щелкнул тумблер. Жора. Человек с покалеченной рукой. Он вспомнил картотеку, которую они перебирали третьего дня.
Георгий Трофимович Шелестов, 1951 года рождения, местный, дважды судимый за развратные действия и попытку изнасилования. Кличка — «Кулак». На левой руке — отсутствие трех пальцев после производственной травмы на лесопилке. На правой — кустарная татуировка «ЖОРА».
Неделю назад оперативники уже вызывали Шелестова на беседу. Тот держался нагло, сыпал шутками, показывал изуродованную кисть и хохотал:
— Нашли крайнего? За старое судите? Я в тот день на базе был, с утра до ночи ящики таскал. Вон, у меня и свидетели есть — Мишка Косой и Петро Батонов. Спросите у них, они вам расскажут, какой я работящий!
Тогда Ребров отпустил его, скрипя сердцем. Алиби подтвердили двое грузчиков с рыбокоптильного цеха. Но теперь, глядя в испуганные глаза Полины, капитан понял — они купились на ложь.
Часть V. Ночная беседа в кабинете
— Ложное алиби, Гордей Лаврентьевич, — сказал лейтенант Артемьев, молодой, но дотошный оперативник, раскладывая на столе папки. — Батонов и этот, Мишка Косой, — они же собутыльники Шелестова. По пьяни за бутылку мать родную продадут.
Ребров молча курил, глядя в темное окно, за которым шумел дождь. Время поджимало. Светлана Круглова лежала в морге, и город бурлил слухами. Нужно было брать Шелестова, но так, чтобы он не ушел.
— Будем брать на жалости и страхе, — решил капитан. — Без протокола, без прослушки. Поговорим по душам, а там видно будет.
Шелестова привезли в отделение поздним вечером. Он был трезв, гладко выбрит, но в глазах, как и прежде, плескалась мутная насмешка.
— Что, опять я? — он плюхнулся на табурет, выставив вперед уродливую руку. — Скучно вам без меня?
Ребров сел напротив, придвинул к себе графин с водой, налил стакан. Долго молчал. Шелестов начал ерзать.
— Слышь, начальник, время позднее…
— Полина очнулась, Жора, — тихо перебил его Ребров. — Говорит, запомнила, как ты ей руку подавал. Говорит, на руке буквы «Жора». И пальцев нет.
Лицо Шелестова дрогнуло. Ухмылка сползла, как старая штукатурка. Он дернул рукой, словно хотел спрятать ее под стол.
— Врет твоя Полина, — сипло сказал он. — Мало ли калек в городе? У нас на пилораме половина без пальцев.
— Она про землянику у Старой гати рассказала. — Ребров наклонился вперед. — Туда, Жора, только местные ходят. Откуда Полине знать про эту гать, если она только в прошлом году с родителями из Казахстана переехала? Ты ей показал. Ты завел. Сознавайся, Жора. Перед смертью не надышишься, но на суде это зачтется.
Шелестов молчал долго, минут десять. Казалось, в кабинете слышен только стук дождевых капель о жестяной подоконник. Потом он поднял голову, и Ребров увидел в его глазах не раскаяние, а звериную тоску загнанного в угол волка.
— Скатерть-то зачем забрал? — спросил Шелестов вдруг, глядя в сторону. — Я ее зачем-то в кусты сунул… Думал, следы запутаю. А вы нашли… Дурак я.
Часть VI. Исповедь «Кулака»
История, которую рассказал Шелестов, была проста и оттого еще более страшна. В тот субботний день он, выпив полбанки бормотухи, пошел на Монастырский пруд, чтобы подглядывать за купальщицами. Увидев двух девчонок, сиротливо сидящих на старой скатерти, он почувствовал знакомый темный зуд.
— Они сами пошли, — оправдывался он, глядя в пол. — Я им сказал, мол, земляника крупная, сладкая. А они рады стараться, глупые…
Он повел их в обход пруда, к Лисьему оврагу. Светлана, почуяв неладное, попыталась закричать. Тогда Шелестов, испугавшись, что его услышат на вышках воинской части, ударил ее камнем по голове. Полину он толкнул в овраг, и она потеряла сознание, ударившись о корень сосны.
— Я не хотел убивать, — его голос сорвался на визг. — Я только припугнуть хотел! Но она так кричала, так кричала…
Алиби ему обеспечили собутыльники за две бутылки «Столичной» и обещание «отмазать» от смены. Следователи выяснили: в день убийства Шелестов действительно числился на работе, но через проходную прошел только утром и вечером. Всю середину дня его никто не видел — он ушел через дыру в заборе рыбцеха, которую сам же и проделал.
— А что же военный? — спросил лейтенант Артемьев. — Девочка в бреду солдата видела.
— Она очнулась на руках у поисковиков, когда ее из оврага тащили, — пояснил Ребров. — Там были солдаты в форме. Ее испуганный мозг выхватил последнее, что видел — того, кто спасал.
Часть VII. Эпилог. Тишина над Соротью
Судили Шелестова закрытым процессом в областном центре. Он сидел в «стакане», обхватив голову руками, и больше не улыбался. Суд приговорил его к исключительной мере наказания. Все ходатайства о помиловании были отклонены.
Осенью 1985 года, когда над Соротью плыли густые туманы, приговор привели в исполнение.
Полина Зайцева уехала из Заозерья. Говорили, что её отправили к родственникам в Ленинград, подальше от пересудов и страшных мест. Врачи говорили, что со временем память сотрет те часы в овраге, и девочка снова сможет улыбаться.
Капитан Ребров вышел в отставку спустя пять лет. Иногда, проходя по набережной Сороти, он останавливался у чугунных перил и смотрел на темную, медленную воду. Ему вспоминалась не погоня и не плац, а та самая скатерть с петухами, найденная у Монастырского пруда.
На ней еще остались крошки от печенья и закладка от учебника по ботанике. Следы простой детской жизни, оборванной грубой рукой с синей наколкой «ЖОРА».
Но, как ни странно, в самых дальних уголках памяти Гордея Лаврентьевича жила и другая картина: рассвет над госпиталем, где худенькая Полина впервые улыбнулась, глядя на пучок полевых ромашек, принесенных молодым медбратом. Жизнь оказалась сильнее.
И в этом, пожалуй, и заключалась та самая красивая, горькая правда, ради которой капитан Ребров когда-то выбрал свою службу.
Справка из архивного дела № 482-С:
«Приговор в отношении гражданина Шелестова Г. Т. приведен в исполнение 07.11.1985 года. Уголовное дело сдано в архив. Листы дела прошиты и пронумерованы».
Над старым Монастырским прудом снова запели иволги. Вода в карьере стала чище, а дети из окрестных домов, забыв о страшной сказке, снова бегали туда купаться. Только родители теперь крепче держали их за руки и строже спрашивали: «Ты куда? С кем? Когда вернешься?»
0 коммент.:
Отправить комментарий