1977 гoд. В пиoнepcкoм лaгepe мaльчишки жaлoвaлиcь нa чудную бaбку, a пocлe нeoжидaннo пpoпaли, чтo жe пpoизoшлo. Peaльнaя иcтopия

1977 гoд. В пиoнepcкoм лaгepe мaльчишки жaлoвaлиcь нa чудную бaбку, a пocлe нeoжидaннo пpoпaли, чтo жe пpoизoшлo. Peaльнaя иcтopия

Тот год запомнился жителям посёлка Мельничный Ручей затяжными дождями. Даже в разгар июля небо напоминало вылинявшее солдатское одеяло — серое, тяжёлое, в заплатах туч. Детский оздоровительный лагерь «Солнечный», прилепившийся к сосновому бору на берегу Чёрного озера, в ту смену принял на тридцать человек меньше обычного — родители побоялись отправлять детей в такую сырость. И, как выяснилось позже, опасения эти имели под собой куда более зловещую почву, нежели просто испорченная погода.

Вечером двадцать третьего августа, когда горн уже отыграл отбой, а пионервожатые совершали последний обход территории, выяснилось: из третьего корпуса пропали двое. Четырнадцатилетний Дмитрий Рюхин и двенадцатилетний Егор Савельев, которых вожатые за глаза называли «неразлейвода», не явились на ужин, не были на вечерней линейке, и койки их, аккуратно заправленные, хранили мертвенную пустоту.

Первой забила тревогу вожатая второго отряда, девушка по имени Ирина Соболева — невысокая, хрупкая, с косичкой до пояса, которую дети за глаза называли «Рыжей Иркой» за цвет волос. Она и заметила, что окно в спальне мальчишек приоткрыто, а под подоконником в мокрой траве отчётливо видны следы двух пар босых ног, ведущие прямо в лес.

— Самоуправство, — сказал тогда начальник лагеря Геннадий Палыч Дроздов, человек грузный, с багровым лицом и привычкой чесать пузо поверх майки. — Сбежали, ироды. Найдутся к утру — выпорю лично.

Он не хотел поднимать шум. За годы работы в системе он усвоил железное правило: любая проверка начинается с поиска виноватых, а заканчивается увольнениями. Геннадий Палыч дорожил своей должностью, и потому, вместо того чтобы звонить в районный отдел милиции, отправил в лес троих вожатых с фонариками — Рыжую Ирку, физрука Сергея Коваленко и старшего пионервожатого, долговязого парня с фамилией Березин.

— До первых петухов походите, — напутствовал их Дроздов, зевая. — Не найдёте — утром сообразим что-нибудь.

Он не знал, что к утру ситуация перевернёт его мир с ног на голову.

Глава 2. Лесная встреча

Вожатые брели по лесной дороге уже около часа, когда на тропинке показался силуэт. Высокий мужчина в брезентовом плаще и резиновых сапогах, с фонарём «летучая мышь» в руке, окликнул их хрипловатым голосом:

— Эй, вы из лагеря? Ищете кого?

— Да, — ответил Березин, подходя ближе. — Двое мальчишек. Рюхин и Савельев. Не попадались?

Мужчина представился Ефремом Кузьмичом Шестаковым, лесным объездчиком. Он жил на кордоне в трёх километрах от лагеря и в одиночку обходил свои владения.

— Попался мне один, — сказал Шестаков, и в голосе его прозвучала странная, непривычная осторожность. — Вон там, у старого дуба, часа два назад. Сидел под кустом, весь трясся. Я его к себе привёл, накормил щами. Да только… малец-то не в себе. Слова вытянуть не могу — мычит как телок.

— Кто? — перебила Ирина, хватая лесника за рукав. — Димка? Егорка?

— Меньшой, — ответил Ефрем Кузьмич. — Савельев, выходит. Курточка в ромашках, сам белобрысый. Приметил я у него родинку на шее — ровно кленовый лист.

Вожатые бросились за лесником. Шестаков привёл их к своему дому — добротной пятистенке, сложенной ещё его дедом. Внутри пахло скипидаром, печной заслонкой и сушёным зверобоем. Угловая комната была заставлена коробками с патронами и чучелами птиц. А в углу, на старом продавленном диване, свернувшись калачиком, сидел Егор Савельев.

Увидев вожатых, мальчик вздрогнул всем телом, но когда Ирина опустилась перед ним на колени и погладила по голове, он узнал её. И заплакал. Сначала тихо, потом — навзрыд, с захлёбываниями и детскими всхлипами, от которых у физрука Коваленко, мужика не робкого десятка, задрожали руки.

— Егор, — Ирина говорила тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть мальчика. — Где Димка? Что случилось?

Егор поднял на неё глаза — серые, опухшие от слёз, с неестественно расширенными зрачками. И выдал такое, от чего в комнате воцарилась мёртвая, звенящая тишина.

— Бабка… — прошептал он. — Там, в лесу. Она прыгнула на Димку. Схватила его и… утащила. Я побежал. Я бежал долго-долго, а за мной кто-то шёл. Я слышал, как палка стучит. Тук. Тук. Тук.

— Какая бабка? — переспросил Березин, сглотнув. — Егор, ты чего? Может, ты обознался? Может, это мужик был?

— Нет, — Егор замотал головой так сильно, что побелел. — Бабка. В тряпке чёрной, с палкой. А на палке — козлиная нога. Я видел. Я видел, как она посветлела вся и запела, и Димка перестал дёргаться. Как тряпка обмяк…

Вожатые переглянулись. Коваленко нервно хохотнул.

— Сказки, — сказал он, но голос его дрогнул. — Детские страшилки. Напугался пацан в лесу, ветки померещились.

— Не сказки, — вдруг произнёс Ефрем Кузьмич, прислонившись плечом к косяку. — Не сказки вовсе.

Лесник полез в нагрудный карман, достал смятую папиросу «Беломор», прикурил от керосиновой лампы.

— Я эту бабку третий год замечаю, — сказал он, выпуская дым в потолок. — То у болота увижу, то у старой мельницы. Морока, говорю людям. Бесы, мол. А они смеются. А позавчера, — он сделал паузу, — позавчера она у меня под окном стояла. Смотрела. Я вышел с ружьём — нет никого. Только следы. И в тех следах — козлиное копыто.

Глава 3. Возвращение

Егора доставили в лагерь уже под утро. Геннадий Палыч, разбуженный новостью, сначала пытался отмахаться — мол, ребёнок переутомился, перегрелся на солнце (хотя солнца не было уже недели две). Но когда Березин пересказал ему слова мальчика и историю лесника, лицо начальника лагеря приняло цвет варёной свеклы.

— Вы что несёте? — прошипел он, оглядываясь на дверь. — Какая бабка? Какое копыто? У нас проверка из районо в пятницу! Мне что, докладную писать «пионер похищен нечистой силой»?

— Геннадий Палыч, — Ирина Соболева стояла на пороге, бледная, с тёмными кругами под глазами. — Дети ещё две недели назад говорили. Про старуху. Что она под окнами ходит, в стёкла стучит. Мы не поверили. И я в том числе. А она есть. Я сама… — она запнулась. — Вчера перед отбоем я видела в окне чей-то силуэт. Думала, показалось.

Дроздов налил себе воды из графина, выпил одним глотком. Поставил стакан на стол.

— Вызываем милицию, — сказал он, и голос его сел. — И родителей. Обоих. Проклятье на мою голову.

Мать Егора Савельева, женщина лет тридцати пяти, работавшая санитаркой в районной больнице, приехала первой. Валентина Савельева — невысокая, сутулая, с вечно красными руками и запахом хлорки — рухнула на колени перед сыном и запричитала, как по покойнику. А вот отец Дмитрия Рюхина, Вячеслав Сергеевич, прибыл через два часа на чёрной «Волге» с личным шофёром.

Рюхин-старший был фигурой в районе известной — директор кирпичного завода, кандидат в члены райкома, человек властный и резкий. Увидев Егора, он сначала потребовал, чтобы мальчика допросили «по-взрослому», без сюсюканий. Когда же Ирина пересказала ему историю про старуху с посохом-копытом, Вячеслав Сергеевич побледнел.

— Не трогайте ребёнка, — сказал он жёстко, поднимаясь со стула. — Никто, слышите? Никто не будет его больше расспрашивать. Я увожу его.

— Но, Вячеслав Сергеевич, — попытался возразить Дроздов, — он же свидетель…

— Я сказал — нет!

Рюхин схватил сына за плечо (Егор взвизгнул от неожиданности) и выволок из комнаты. Через десять минут «Волга» с включёнными фарами унеслась в сторону города. А ещё через час в лагерь прибыли двое из уголовного розыска — капитан Андрей Трофимов, худой и молчаливый, с лицом человека, видевшего слишком много, и лейтенант Павел Круглов, веснушчатый, рыжий, с вечным блокнотом в руках.

Трофимов выслушал вожатых, лесника, осмотрел следы под окном, составил протокол. А потом сел напротив Ирины и тихо спросил:

— Вы верите в то, что рассказал мальчик?

Ирина посмотрела ему в глаза.

— Я не знаю, капитан. Но дети врут по-другому. Когда они сочиняют, они путаются в деталях. А Егор… он рассказал всё ровно, как на духу. И добавил, что старуха пахла. Полынью и… чем-то сладким. Как торт.

Капитан помолчал. Потом вынул из планшета карту района и разложил на столе.

— Показывайте, где это случилось.

Глава 4. Следы в никуда

Следующие три дня милиция прочёсывала лес. К поискам подключили солдат из ближайшей воинской части, кинолога с овчаркой по кличке Граф и даже вертолёт, который с утра до вечера кружил над болотами, пугая птиц и зверьё.

Но Дмитрия Рюхина не нашли.

Зато нашли другое.

Продавщица из сельмага, грузная женщина с фамилией Караваева, рассказала следователям, что за два дня до исчезновения мальчишек видела у своего крыльца старуху «страшную, как смерть». Та протягивала её пятилетнему сыну леденец на палочке и что-то пела.

— Я как выскочила с кочергой, — Караваева всплеснула руками, — она и уковыляла. Хроменькая такая. А след от её палки на земле остался — будто коза топала.

Лесник Шестаков, тот самый, что нашёл Егора, отвёл оперативников к старому болоту, названия которому на карте не было — «Гнилая топь». Там, в густых зарослях ивы и ольхи, они обнаружили свежие отпечатки странного предмета. Эксперт-криминалист, молодой парень с усиками, долго вертел лупу, щупал следы и наконец вынес вердикт:

— Набалдашник. Металлический, весом грамм триста. И форма, — он замялся, — форма действительно напоминает раздвоенное копыто. Сделано грубо, кустарно, но со знанием дела.

Капитан Трофимов слушал, курил одну папиросу за другой и молчал. Он был человеком сугубо рациональным, не верящим ни в чертей, ни в домовых. Но факты — упрямая вещь. Где-то в этих лесах пряталась женщина, возможно, психически нездоровая, которая похищала детей. И у неё был странный посох.

— Круглов, — обратился он к лейтенанту. — Езжай в деревню Гаврилово, опроси всех старух. Кто уехал, кто приехал, кто живёт в заброшенных домах. Спроси про женщин, которые собирают травы, лечат кого-то. Понял?

— Так точно, — лейтенант щёлкнул каблуками и убежал.

А на четвёртый день случилось то, что перевернуло всё расследование с ног на голову.

Пропал человек.

Старший пионервожатый Березин, тот самый долговязый парень, что в первую ночь водил поисковую группу, исчез. В его комнате нашли записку, нацарапанную химическим карандашом на обрывке газеты:

«Я помню, куда вели следы. Я найду его. Не ищите меня, я справлюсь. У меня был навык в школе — следопытство. Вернусь через два дня. С уважением, Владимир Березин».

— Дурак, — сквозь зубы процедил Трофимов, комкая бумагу. — Зелёный дурак. Что он там забыл?

Он не знал тогда, что Березин, сам того не понимая, шёл по пути, который закончится для него трагически.

Глава 5. Травница из ниоткуда

Пока милиция искала Березина, лейтенант Круглов объехал семнадцать деревень. Результат был ошеломляющим.

Оказывается, о странной женщине в чёрном знали почти все местные. Её видели то у одного огорода, то у другого. Кто-то звал её «бабка Матрёна», кто-то — «Глухая тётка», потому что она не откликалась, когда к ней обращались. Но больше всего совпадений было в рассказах о её занятиях: она собирала травы, сушила коренья и что-то варила в чугунках прямо в лесу.

— Моя свекровь, царствие ей небесное, — рассказывала дородная баба в ситцевом платке, — говорила, что эта самая травница — из раскулаченных. Её предки жили на старом хуторе за Гнилой топью. А после войны от той семьи одна она и осталась.

Круглов записывал всё в блокнот, возвращался в отдел и докладывал капитану. Трофимов хмурился, курил, ходил из угла в угол. А на пятый день в дежурную часть позвонила перепуганная женщина из деревни Осиново.

— Там, — голос её срывался, — там в Погосте свет! В заброшенном доме! Я сама видела ночью. Окно горит, и кто-то поёт. Страшно поёт, заунывно так. Спасу нет!

Погост — так называлась мёртвая деревня в восьми километрах от Чёрного озера. Там не жил никто с конца пятидесятых — дома сгнили, огороды заросли, и только кладбище напоминало о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Но одна из изб, самая крепкая, сложенная из лиственничных брёвен, всё ещё стояла. И в ней, по словам звонившей, горел свет.

Трофимов не стал ждать утра. В полночь два УАЗа с включёнными фарами двинулись по разбитой лесной дороге к Погосту. В машинах сидели оперативники, понятые и фельдшер с саквояжем.

Дом оказался именно таким, как описывали: покосившийся, с провалившейся крышей, но в одном окне — маленьком, чердачном — действительно теплился слабый, маслянистый свет. И звучало пение. Старая женщина, голос которой напоминал скрип несмазанной петли, выводила мелодию без слов — колыбельную, какой не пели уже лет сто.

Оцепили участок. Круглов с двумя понятыми пошёл к калитке. Трофимов, перезарядив пистолет, двинулся к задней стене.

Дверь поддалась с третьего удара ногой.

То, что они увидели внутри, заставило замереть даже бывалого капитана.

В центре комнаты, на грязном тюфяке, лежал Дмитрий Рюхин. Глаза его были открыты, но взгляд — отсутствующий, как у куклы. Он не двигался, не моргал, только грудь медленно поднималась и опускалась. Рядом, на деревянной скамье, сидела старуха. Худющая, с землистым лицом и длинными седыми волосами, которые свисали до пояса. В руках она держала посох с металлическим набалдашником в форме копыта.

— Не шумите, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Ребёнок спит.

— Стоять! — рявкнул Круглов, выхватывая табельное. — Всем не двигаться!

Старуха медленно повернулась. Глаза её были странными — один карий, другой серый, с бельмом на зрачке. Она посмотрела на милиционеров, потом на Димку, потом снова на них.

— Я его не крала, — сказала она просто. — Он сам пришёл. Я ему пела. Травку давала. Он успокоился. Он хороший мальчик. Тихоня. А тот, другой… трус. Убежал.

— Вы — Ефросинья Изотова? — спросил Трофимов, заходя в комнату и держа пистолет у бедра.

— Изотова? — старуха усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы. — Нет. Я — Маремьяна. Маремьяна Муромцева. А Изотова — это моя сестра. Она умерла. В пятидесятом. В психушке.

Капитан замер.

— Какая сестра? Вы кого мне называете?

Старуха погладила Димку по голове, и мальчик слабо улыбнулся во сне.

— Не трясись, служивый, — сказала она. — Я тебе всё расскажу. Только дай мне допеть. Нельзя обрывать колыбельную — душа не успокоится.

И она запела снова. Тихим, заунывным голосом. А милиционеры стояли и слушали, не в силах пошевелиться.

Глава 6. Исповедь у копытного посоха

Оперативники задержали Маремьяну Муромцеву без сопротивления. Фельдшер осмотрел Димку — пульс слабый, зрачки не реагируют на свет, в крови, предположительно, сильнодействующие седативные вещества. Мальчика погрузили в машину и отправили в районную больницу.

Саму же Маремьяну доставили в отделение, где она дала показания. Говорила она спокойно, без истерики, словно рассказывала не о похищении, а о том, как собирала в лесу грибы.

— Я живу в Погосте три года, — начала она, отхлёбывая чай из стакана. — До того мы с сестрой, с Ефросиньей, жили в Костроме. Она была учёная. В больнице работала, травы изучала, книги старинные читала. А я — так, при ней. Посуду мыла, бельё стирала.

По её словам, сестра Ефросинья после войны увлеклась народной медициной, начала собирать рецепты у старух в деревнях, ездила в экспедиции по области. В сорок девятом году она родила сына, Сергея, и с тех пор «повредилась умом», как выразилась Маремьяна.

— Она его от всего берегла, — старуха покачала головой. — От ветра, от солнца, от людей. Отварами поила, чтобы «дурное не пристало». Он и вырос — как тепличное растение. Ни друзей, ни девок. А когда женился и уехал, Ефросинья места себе не находила. Писала ему каждый день. Требовала внука. А он — молчок. Тогда она сорвалась. Ушла из дома, уехала в деревню. А потом… потом её нашли в лесу. Мёртвую. У неё сердце остановилось.

Маремьяна замолчала, вытерла губы платком.

— А вы? — спросил Круглов, не выдержав паузы. — Вы-то почему взяли посох сестры?

— Потому что я поняла, — Маремьяна подняла на него свой разноцветный взгляд. — Она была права. Детей нельзя отпускать. Мир злой. Он их ломает. Я решила… ну, помогать. Уводить их от зла. Только я не крала, нет. Я их звала. Песней. А если кто боялся — пусть бежит. Как тот белобрысый. А Димочка… Димочка пришёл сам. Он сказал, что его дома бьют. Что папка пьяный каждый день. Я его пожалела.

Капитан Трофимов, слушавший этот монолог, чувствовал, как у него холодеют руки. Он видел многое — убийц, насильников, маньяков. Но эта тихая, спокойная старуха, уверенная в своей правоте, пугала его больше любого уголовника.

— Где посох? — спросил он. — Зачем вам это копыто?

— Для красоты, — ответила Маремьяна. — И чтобы следы путать. Люди верят в нечистую силу. А кто верит — тот не лезет. А мне только того и надо.

Глава 7. Исчезнувший следопыт

Димку Рюхина удалось выходить. Врачи поставили капельницы, промыли желудок, и через неделю мальчик начал говорить. Его рассказ отличался от версии Егора в деталях, но совпадал в главном.

— Она пела, — сказал Димка, глядя в потолок больничной палаты. — Я пошёл на голос. Думал, мама зовёт. А там — бабушка. Она дала мне пить. Вкусно. Как компот. А потом я ничего не помню. Только сны. Хорошие сны.

Мать Димки, худая, измождённая женщина в застиранном халате, рыдала в коридоре. Рюхин-старший на допрос не явился, прислав вместо себя завхоза с запиской: «По семейным обстоятельствам».

А Березина, пропавшего пионервожатого, нашли только на десятый день. В Гнилой топи. Он забрёл в зыбкое место, провалился по пояс и не смог выбраться. Его вытаскивали водолазы. При нём нашли компас, карту, вырезанную из школьного атласа, и блокнот, в котором был нарисован посох с копытом. На последней странице крупными буквами: «Я почти у цели. Она живёт в Погосте. Я пойду один. Так надо».

Трофимов долго смотрел на эти строки. Потом закрыл блокнот и убрал в сейф.

— Глупость, — сказал он себе под нос. — Самонадеянная, мальчишеская глупость. И кто теперь скажет его матери, что он погиб из-за того, что хотел быть героем?

Глава 8. Суд над колыбельной

Судебный процесс над Маремьяной Муромцевой состоялся через три месяца. Зал был полон — приехали журналисты из областной газеты, любопытные из соседних деревень, и, конечно, родители пострадавших детей.

Обвинение просило пять лет. Адвокат настаивал на невменяемости — Маремьяне к тому моменту исполнилось семьдесят два года, у неё обнаружили старческое слабоумие и паранойяльный синдром. Но судмедэкспертиза признала её вменяемой в момент совершения преступления.

Судья — пожилой мужчина с орденом Отечественной войны на пиджаке — слушал внимательно, без эмоций. А когда настал час приговора, зачитал:

— Муромцеву Маремьяну Филипповну признать виновной по статье 126 УК РСФСР (похищение несовершеннолетнего). Приговорить к двум годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима.

Зал ахнул. Два года — это было мягко. Очень мягко. Но судья, выходя из зала, бросил короткую фразу, которая разлетелась по району:

— Бабка не опасна. Она — жертва. Жертва своего одиночества.

Мать Димы Рюхина кричала, что приговор — это плевок в лицо всем матерям. Валентина Савельева, мать Егора, наоборот, заплакала и вышла из зала суда молча. Ей было жаль старуху.

Глава 9. Трава забвения

Маремьяна Муромцева отбыла свой срок в колонии под Вологдой. Через два года, в восемьдесят первом, её выпустили. Она вернулась… не в Погост. Погост к тому времени сгорел — то ли от удара молнии, то ли от чьей-то злой воли. Она поселилась в деревне Гаврилово, в маленьком домике на окраине, который купил ей сердобольный сосед.

О ней почти забыли. Почти.

Потому что через год, в конце лета, в тех же лесах снова видели старуху в чёрном. Снова находили следы посоха с копытом. И снова по ночам из глубины леса доносилось тихое, заунывное пение колыбельной.

Но новых похищений не было. Может быть, потому, что детей в те места больше никто не пускал. А может, потому, что Маремьяна наконец-то обрела покой.

Никто не знает.

Капитан Трофимов ушёл на пенсию в восемьдесят пятом. Он переехал в Ленинград, жил в маленькой квартире на окраине, выращивал на балконе герань и никогда не рассказывал эту историю. Только однажды, уже под вечер, когда его внук попросил поведать что-нибудь страшное, старый капитан помолчал, затянулся папиросой и сказал:

— Бойся не старух с копытами, парень. Бойся одиночества. Оно страшнее любого посоха.

А история эта так и осталась в архивах районного отдела милиции — пожелтевшая папка с грифом «Секретно», лежащая между делом о краже колхозного добра и докладной о хулиганстве на танцах. И если когда-нибудь её откроют, то прочтут на первой странице, написанной бисерным почерком лейтенанта Круглова:

«Похищение несовершеннолетнего. Лицо, совершившее преступление, страдает психическим расстройством на фоне длительной социальной изоляции. Рекомендую закрыть дело ввиду малозначительности состава преступления и преклонного возраста подсудимой. Подпись — лейтенант Круглов».

Но лейтенант Круглов ошибался. Не было в той истории ничего малозначительного. Потому что каждый, кто слышал ту колыбельную, уже никогда не мог спать спокойно.

Даже спустя годы.