KГБ и вpaчи cpaбoтaли за 19 днeй: Кaк oдин индийcкий cувeниp чуть нe пoгубил миллиoнный гopoд

KГБ и вpaчи cpaбoтaли за 19 днeй: Кaк oдин индийcкий cувeниp чуть нe пoгубил миллиoнный гopoд

Пожилой патологоанатом, специально вызванный из Ленинграда, медленно снял очки, близоруко сощурился над секционным столом и произнёс тихо, но от этого ещё более страшно:

— Коллега, да ведь это натуральная оспа.

Академик Краевский, который пригласил специалиста на вскрытие просто как на «любопытный медицинский случай», изменился в лице. Чёрная оспа в Москве, в самом сердце Советского Союза, в декабре пятьдесят девятого года...

Это звучало так же дико, как сообщение о чуме в вагоне метро. Болезнь, которую в стране победили ещё до войны, вернулась, и привёз её один-единственный человек с чемоданом индийских сувениров.

Хирург Юрий Шапиро, описавший впоследствии эту сцену в мемуарах, добавил подробность, от которой, читатель, мороз по коже. Старичку-ленинградцу было за семьдесят пять, и он один из всех присутствовавших ещё помнил, как выглядит натуральная оспа вживую. Остальные врачи за двадцать три года спокойной жизни попросту забыли её лицо. (понятно, что в рамках правил площадки, привести высказывания доктора я не могу)

А ведь человек, лежавший на секционном столе, был не просто известен, он был знаменит. Алексей Алексеевич Кокорекин, пятидесяти трёх лет от роду.

Глыба, а не человек. Художник-плакатист, дважды лауреат Сталинской премии. Первую получил в сорок шестом за военные плакаты, вторую в сорок девятом за политические. Заслуженный деятель искусств РСФСР.

Его работы висели в Третьяковке и Музее Победы, а плакаты военных лет из «Окон ТАСС» знала вся страна. Глава плакатной секции Московского союза художников, участник выставок в Чикаго и Венеции, болельщик «Спартака» и человек с мощным обаянием (как, впрочем, водится у людей его круга).

Никто не мог и подумать, что Кокорекин привезёт на родину смерть?

Весной пятьдесят девятого он собирался в Африку. Это было обычным делом для творческой интеллигенции тех лет. Хрущёв распахивал двери в третий мир, и художников посылали «за впечатлениями». Перед поездкой полагалось пройти медкомиссию и поставить прививки. Кокорекин привился от оспы, перенёс вакцинацию тяжело, с температурой и дурнотой.

Поездка в Африку сорвалась, но осенью подвернулась Индия.

И вот тут, читатель, начинается тёмная история, в которой версии расходятся.

Алексей Алексеевич Кокорекин

Дочь художника, Валерия, позже объясняла журналистам, что медицинская комиссия решила, что весенней прививки достаточно, и свежую делать не стали. Звучит вроде бы логично, если не знать, что реакция организма в первый раз могла быть ложной.

Но по Москве ходит и другая версия, куда более пикантная.

Шептались, что Кокорекин, опасаясь, что повторная прививка снова свалит его с ног и скажется на мужской силе (а у него была молодая любовница), просто договорился с врачами. Штамп в карту шлепнули, а укола не сделали.

Какая версия верна, сказать невозможно. Документов не сохранилось, а рассказать уже давно некому.

В Индии Кокорекин работал, делал зарисовки на улицах, посещал храмы, наблюдал за церемониями.

В одном из городов (предположительно Варанаси, священном городе на Ганге) он присутствовал при кремации брамина. Церемония произвела на него колоссальное впечатление. Он рисовал, фотографировал, трогал руками ткани и ритуальные предметы, а потом купил ковёр и сувениры из вещей покойного.

Брамин, как выяснилось потом, умер от оспы. Но кто бы стал разбираться? Командировочный советский художник с этюдником и двумя Сталинскими премиями.

Двадцать третьего декабря пятьдесят девятого (за неделю до Нового года, когда москвичи штурмовали гастрономы, запасаясь «Советским шампанским» и чёрной икрой) Кокорекин прилетел рейсом «Аэрофлота» из Дели во Внуково. Прибыл на сутки раньше расписания.

Домой Кокорекин не поехал, а отправился прямиком к любовнице. Он подарил ей индийские сувениры, и прилег отдохнуть.

На следующий день, подгадав время, Алексей Алексеевич явился домой. Его встретила жена идочь, подъехал приятель на машине.

Снова подарки, объятия и радость.

К вечеру у Кокорекина поднялась температура до тридцати девяти, начался кашель и ломота.

Участковый терапевт поставил диагноз «грипп».

Обычный зимний грипп, какой в декабре у каждого второго москвича. Прописал аспирин и постельный режим.

Через два дня вызвали хирурга, заподозрили аппендицит (боли были сильные). Хирург аппендицит отверг, зато обратил внимание на сыпь и предположил сыпной тиф.

Вызвали инфекциониста. Двадцать седьмого декабря, в субботу, Кокорекина госпитализировали в Боткинскую больницу. Положили в общую палату к гриппозным. Сыпь на теле списали на лекарственную аллергию.

И здесь, признаюсь, я всякий раз удивляюсь, перечитывая эту историю. Медсестра в приёмном покое, обычная медсестра, робко предположила:

— А может, это оспа?

Врачи подняли её на смех. Оспа! В Москве! В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году! Последний случай зарегистрирован в тридцать шестом. Двадцать три года прошло. Целое поколение медиков выросло, ни разу не видев оспенного больного.

Двадцать восьмого Кокорекину стало хуже, началось покраснение, отёки, кашель с кровью. Двадцать девятого декабря собрался консилиум из трёх специалистов. Диагноз оставили прежний, геморрагическая алейкия.

В тот же вечер Кокорекин умер в присутствии родных. На дворе стоял канун Нового, 1960 года, вся Москва накрывала праздничные столы, а в морге Боткинской лежало тело, ставшее источником одной из самых страшных инфекций на земле.

«О диагнозе папы мы узнали слишком поздно, через две недели после смерти, - рассказывала дочь, Валерия Кокорекина. - Явных проявлений оспы у него поначалу не видели, и лишь когда слёг врач Боткинской, у него выступили те самые характерные пятна».

При вскрытии сначала заподозрили чуму (об оспе по-прежнему никто всерьез не думал, пока не приехал ленинградец). Тело срочно отправили на кремацию в Донской крематорий.

Друг Кокорекина, художник Рубен Сурьянинов, вспоминал:

Болезнь была непонятная, пугающая, и местные сотрудники-ритуальщики наотрез отказались нести гроб к печам. Но мы, художники, сочли своим долгом перед коллегой и старшим другом, взяли гроб и отнесли сами.

Сурьянинов добавлял.

«Мы втроём - я, Константин Иванов и Константин Мистакиди - несли этот гроб в полной тишине. Рабочие, опасаясь заразы, держались поодаль и к телу не подходили даже близко, нам пришлось самим отправлять его в печь».

Оба Сурьяниновых, и Рубен, и его жена Нина, заболели через несколько дней. Спасла давняя детская прививка.

«Мы заболели оба и лежали то ли неделю, то ли две, всё было как в тумане, высокая температура», - вспоминал он.

А вирус тем временем расползался по Москве. В первых числах января шестидесятого заболела медсестра приёмного покоя, та самая, которая заподозрила оспу и которую подняли на смех.

Следом слёг лечащий врач.

Заболел подросток, лежавший этажом ниже, потому что вирус проник через вентиляционную шахту.

Свалился истопник, просто проходивший мимо палаты.

Друзья и родственники навещали больного свободно (в Боткинской тогда с пропускным режимом было вольно), и каждый визит становился миной замедленного действия.

Точку в этом страшном споре поставил академик Морозов из НИИ вакцин и сывороток имени Мечникова. Было это пятнадцатого января 1960 года. Лабораторный анализ выявил тельца Пашена.

Сомнений не осталось, это была натуральная оспа. К этому моменту заболевших было уже девятнадцать.

Художник Кокорекин Алексей Алексеевич

Доклад лёг на стол Хрущёву в тот же день. Собрали экстренное совещание. Председатель КГБ Шелепин взял дело под личный контроль. Первоначально не исключали даже версию бактериологической диверсии, потому что холодная война была в разгаре, и оспа в столице могла оказаться оружием.

Но чекисты быстро установили, что источник один, и он мёртв.

Началась операция, равной которой по масштабу Москва не знала со времён войны. КГБ восстановил маршрут Кокорекина поминутно.

Нашли всех: пассажиров того злополучного рейса из Дели, пилотов, стюардесс, таможенников и пограничников. Вышли на таксиста, который вёз художника из Внуково, добрались до участкового врача и работников поликлиники.

Вы думаете, читатель, это всё?

Держитесь крепче. Выяснилось, что и жена, и любовница, получив индийские подарки, отнесли часть вещей в комиссионку. Жена отнесла на Шаболовку, а любовница на Ленинский проспект.

За сутки чекисты нашли всех покупателей тканей. Сувениры были изъяты и сожжены.

Одна из знакомых семьи, преподавательница вуза, между визитом к больному и карантином успела принять зачёт у ста двадцати с лишним студентов. Всех нашли, всех изолировали.

Весь курс дочери Кокорекина сняли с занятий.

Общежитие её жениха эвакуировали.

Один из контактных успел сесть на рейс до Парижа. Борт развернули в воздухе над Европой, пассажиров и экипаж отправили на карантин.

Участников какой-то свадьбы, на которой побывал кто-то из цепочки заражённых, изолировали вместе с молодожёнами (весёлое, надо думать, получилось начало семейной жизни).

Москву закрыли. Отменили поезда и авиарейсы, перекрыли автодороги армейскими кордонами. Пропускали только грузовики с продовольствием.

Всего на карантин попали 9342 человека. Полторы тысячи первичных контактов госпитализировали, почти восемь тысяч вторичных оставили под домашним наблюдением. Пришлось вскрыть Государственный резерв, потому что на всех не хватало постельного белья.

Доктор Зуев, молодой врач-доброволец, вызвавшийся отбирать пробы у заражённых, описывал свою подготовку коротко:

— Приехал, разделся догола, принял душ, надел два халата, две пары перчаток.

Сам он, к слову, привит не был и каким-то чудом не заразился.

Десять миллионов доз вакцины доставили в столицу за три дня из Томска, Ташкента и Краснодара. Уральские заводы перешли на круглосуточный выпуск. Двадцать шесть тысяч девятьсот шестьдесят три медработника были мобилизованы. Три тысячи триста девяносто один прививочный пункт открылся по всему городу. Восемь с половиной тысяч выездных бригад объезжали дома и делали по двести тысяч уколов в день.

Директор Российского государственного архива новейшей истории Игорь Пермяков, изучавший «Дело №41» (под таким грифом операция хранилась в ЦК), приводил поразительные цифры.

Двадцатого января, через четыре дня после начала, привито было сто сорок пять тысяч. Двадцать восьмого января, за двенадцать дней, привито было уже 8 миллионов 957 тысяч 792 человека.

Прививали всех подряд, тяжелобольных в палатах, школьников прямо на уроках, рабочих у станков. Один житель подмосковной Салтыковки, которому в шестидесятом было девять лет, вспоминал, как они с приятелем спрятались под кроватью, но страх перед прививкой не разжалобил прибывших врачей.

«Я не помню, чтобы кто-то отказался от вакцинации», - добавлял он. Ни одного отказа на девять миллионов. Никаких официальных объявлений не делалось, КГБ гасил слухи профессионально. Москвичи просыпались утром, обнаруживали у дверей бригаду с вакциной и молча закатывали рукав.

Третьего февраля 1960 года был зафиксирован последний случай заболевания. От момента заноса инфекции до полной ликвидации прошло сорок четыре дня. От начала активных мер до победы прошло девятнадцать дней. Сорок шесть человек заболели. Тридцать три перенесли болезнь в лёгкой форме, шестеро в тяжёлой.

Погибли трое из девяти миллионов.

Внучка художника, Ольга Кокорекина, стала телеведущей Первого канала. В шестьдесят шестом по мотивам этих событий сняли фильм «В город пришла беда», а в «Кавказской пленнице» того же года Трус, Балбес и Бывалый покорно ложатся на прививочную кушетку, стоит лишь произнести «В районе эпидемия!» Зрители в зале смеялись, потому что знали, о чём речь.

А у тех, кто родился до начала восьмидесятых, на левом плече остался маленький круглый рубец. След от прививки, которую ставили всем поголовно после того, как один художник привёз из Индии красивый ковёр покойника.