Oдинoчecтвo Пoляpнoй coвы. Нуpпaшa Кулaeв и нeглacнaя иepapхия зa peшeткoй
Говорят, в местах лишения свободы существует своя, чёткая иерархия. Свои понятия о чести и своём, кривом, правосудии. Даже самые отпетые преступники, оказывается, проводят черту, за которой — абсолютное табу. Иногда эта черта проходит через конкретного человека. Таким человеком уже два десятилетия остается Нурпаша Кулаев — единственный выживший участник захвата школы в Беслане, чей приговор — пожизненное заключение.
Его история началась далеко от заполярной тюрьмы. В чеченском селе, где детство оборвалось войной. Где вместо учебников рано пришлось изучать другое. К двадцати четырем годам он оказался в отряде, который выбрал для своей атаки самое немыслимое место — школу. После штурма, в хаосе и панике, он попытался раствориться в толпе. Но его лица, его взгляда было достаточно. Выжившие заложники, дети и взрослые, указали на него. Этот момент, вероятно, и стал точкой невозврата, определившей всю его дальнейшую судьбу — не только по букве закона, но и в неформальных тюремных правилах.
Суд над Кулаевым стал испытанием для всех. В Северной Осетии не нашлось адвоката, добровольно согласившегося его защищать. Молодому адвокату Альберту Плиеву пришлось взять это дело по назначению, и после завершения процесса он покинул республику. На суде Кулаев говорил о своем неведении, о том, что никого не убивал, что пошел за старшим братом. Но со слов выживших складывался иной портрет — человека, ответственного за охрану, одного из активных и безжалостных участников трагедии. Суд был неумолим.
Сегодня его дом — колония «Полярная сова» в ямальском поселке Харп, одно из самых суровых исправительных учреждений страны. И здесь, среди тех, кого общество называет «отбросами», Кулаев оказался в уникальной, почти метафизической изоляции.
Попадание в общий тюремный мир для него было осложнено с первых дней. По свидетельствам из разных источников, даже другие заключенные, осужденные за особо тяжкие преступления, откровенно боялись его. Ходили истории, что известный маньяк Александр Пичушкин, отбывающий срок там же, наотрез отказывался от соседства с Кулаевым, заявляя, что «на его руках крови больше, и она — детская». Другие арестанты жаловались администрации: жить с ним в одной камере невыносимо. Говорили, что по ночам его мучают кошмары, он кричит во сне — будто бы его преследуют призраки прошлого. Просили перевести куда угодно, лишь бы подальше.
Для тюремной системы, где важно поддерживать порядок, такая ситуация — вызов. По некоторым данным, первые годы Кулаев провел фактически в условиях одиночного содержания, пока администрация не нашла нескольких «сокамерников», согласившихся на такое соседство. Но и тогда, по словам сотрудников, он оставался абсолютно молчаливым, замкнутым. Не участвовал в общих разговорах, ни о чем не расспрашивал, ничего о себе не рассказывал. Его изоляция была не только физической, но и психологической.
Впрочем, сам Кулаев, судя по редким интервью, которые он дает через решетку, на условия не жалуется. Его жизнь подчинена строгому ритуалу, который, возможно, служит ему опорой. Ежедневные молитвы. Самодельная зарядка для поддержания формы. Прогулка под холодным заполярным небом, ограниченным решеткой. Он даже, вопреки кавказским обычаям, сам убирает свою камеру — здесь нет места условностям, есть лишь необходимость заполнить время.
Единственное, на что он позволяет себе пожаловаться — скудный рацион. «Макароны одни да каша пустая. Дома в Чечне я шашлык есть привык», — говорил он. Но это скорее констатация факта, чем ропот. Он не теряет надежды и, как сообщают, верит в возможность амнистии в будущем. При этом он принципиально отказался от связи с внешним миром: не общается с семьей, не принимает писем от жены и взрослеющих детей. «Пока я здесь — меня для них в живых нет», — объясняет он эту позицию.
Почему же его так боятся? Дело не только в тяжести преступления, которых в «Полярной сове» хватает. Дело в его характере. Беслан — это коллективная травма для всей страны, символ абсолютной, запредельной жестокости. Участие в этом, даже на вторых ролях, накладывает на человека в глазах других, включая таких же преступников, клеймо «преступившего последнюю черту». Это словно делает его носителем чумы, к которому опасно даже приближаться. Его боятся не как сильного физически, а как отмеченного чем-то невыразимо тёмным.
Эта тень настигнет его, даже если гипотетическая амнистия когда-либо станет реальностью. Матери Беслана не забыли и не простят. Их горе не имеет срока давности. Они неоднократно давали понять, что выход Кулаева на свободу станет для них сигналом к собственному правосудию.
Таким образом, Нурпаша Кулаев оказался в двойной ловушке. Его приговорило к пожизненному заключению государство. Но к пожизненному одиночеству, к статусу изгоя среди изгоев, его приговорила негласная мораль даже этого жёсткого мира. Он отбывает не просто срок. Он отбывает уникальное наказание — быть вечным напоминанием о трагедии, живой тенью, от которой шарахаются даже те, кто сам давно потерялся во тьме.
0 коммент.:
Отправить комментарий