Eё нaзывaли пoдcтилкoй нeмeцкoй, a мaть вычepкнулa из ceмьи зa кoлбacу и шёлк. Нo в дуплe cтapoгo дубa гнили нeмeцкиe пpикaзы, и тoлькo двoe знaли, чьи pуки cвoдили c peльcoв эшeлoны
На пыльных мостовых родного городка эхо шагов Ариадны звучало особенно громко. Каждый её шаг отмерял расстояние между ненавистью, что витала в воздухе, и безмолвной правдой, которую она носила в сердце. Из-за угла донесся сдавленный смех, потом чей-то голос, резкий и колючий, бросил вдогонку уже привычное прозвище. Девушка даже бровью не повела, лишь сильнее сжала тонкие пальцы, спрятанные в складках простого платья. Она научилась не замечать. Научилась жить с этим всепроникающим холодом, исходившим даже от стен собственного дома, где мать отворачивалась при её появлении. Правду знали лишь двое. И этого было достаточно, чтобы идти вперёд.
Память, как назойливая мушка, возвращалась к тому последнему мирному дню. Елена Михайловна, её матушка, до рассвета просидела за швейной машинкой, чтобы к утру завершить последние стежки на белоснежном выпускном платье. Ткань, лёгкая и воздушная, казалось, хранила тепло её рук и тихую материнскую гордость. Вечером того дня, двадцать первого июня, они с одноклассниками, словно стайка встревоженных ласточек, бродили по тихим улочкам Рыльска, строя воздушные замки грандиозных планов. Кто-то мечтал о большом городе, о Курске, об институтских аудиториях. Завтра должна была начаться их взрослая жизнь. Но завтра началась война. И все их хрупкие мечты разлетелись, как пепел.
Осень пришла рано и бесповоротно. Пятого октября воздух над городом содрогнулся от тяжёлого, металлического гула. Чужая речь, отрывистая и грубая, заполнила собой пространство. Согласно историческим заметкам, новые хозяева быстро обосновались, занимая лучшие здания. В доме напротив Вознесенской церкви поселились связисты, а бывшая Управа стала пристанищем для мотоциклистов. Вскоре по городу поползёл сперва шёпот, а потом и открытый призыв — требовались те, кто готов служить новой власти. И тогда Ариадна, вчерашняя отличница, чей немецкий был безупречен, сделала шаг, который навсегда отделил её от прошлого. Она вошла в здание комендатуры, чтобы занять место секретарши.
— Как-то же надо жить, — лишь промолвила она в ответ на горькие, полные презрения слова соседки, пожимая тонкими плечами.
С этого дня вокруг неё образовалась пустота. Друзья детства пересекали улицу, лишь завидев её силуэт. Учителя, некогда восхищавшиеся её способностями, делали вид, что не узнают. А дома её ждал самый тяжёлый упрёк — молчаливый взгляд Елены Михайловны, в котором читались боль и стыд. Когда Ариадна принесла домой невиданные при оккупации гостинцы, мать отшатнулась, словно от огня.
— Ты мне больше не дочь, — вырвалось у Елены Михайловны в порыве отчаяния.
Ненависть цвела махровым, ядовитым цветом. Но самым страшным грехом в глазах горожан стал не сам факт её службы, а появление рядом с ней высокого немца в офицерской форме. Лотара Вейса, уроженца Дрездена, в Рыльске ненавидели вдвойне. Он был захватчиком. И он, казалось, полностью затмил разум местной девчонки. Но за холодной маской офицера скрывалась иная душа. До войны Лотар был искусным скорняком, растил с женой маленькую дочурку Лину. Армейская пропаганда твердила одно, но его сердце отказывалось верить в необходимость жестокости. Увиденное здесь повергало его в ужас. И эта тихая, умная девушка с печальными глазами, говорившая на его родном языке, стала сначала его спасением, а потом и единственной любовью.
Их союз, осуждаемый всеми, был выстроен на ином, тайном фундаменте. Ариадна, имея доступ к документам комендатуры, стала глазами и ушами для партизанского отряда, укрывшегося в глухих лесах. Лотар, движимый желанием искупить вину своего народа, стал её верным союзником. Они действовали как тени, используя старый, как мир, способ «глухой почты» — записки, сводки, крохи информации исчезали в дупле старого вяза на окраине города. Иногда в условленном месте появлялись и более весомые «подарки» — тротиловые шашки, патроны. Спустя месяцы немецкое командование начало замечать странную закономерность: их планы будто бы заранее известны противнику. Партизаны будто читали их мысли, нанося точечные и болезненные удары.
Переломным стал вечер с танцами в комендатуре. Под звуки чуждой гармоники, в дыму сигарет, Ариадна, смеясь и притворяясь легкомысленной, вела беседы с разговорчивыми офицерами. Именно тогда она узнала о точной дате отправления эшелона с угоняемыми на работы в Германию. Информация ушла в лес. И состав так и не тронулся с места, найдя свою погибель на разобранных в глухой ночи рельсах.
Эта диверсия стала последней каплей. В комендатуре началась охота. Подозрение, конечно, пало на них. К счастью, им хватило времени, чтобы исчезнуть, раствориться в осенней мгле, долго и мучительно пробираясь к своим. Лотара объявили в розыск, за его голову было обещано целое состояние. Приведя его в партизанский лагерь, Ариадна, не скрывая больше ничего, сказала просто:
— Он наш. Он спас многие жизни.
Ему не доверяли. Пока он не выполнил первое же боевое задание безупречно и с холодной отвагой. После этого вопросов не осталось.
— Моя веснянка, — шептал он по ночам, гладя её спутанные каштановые волосы у костра. Они позволяли себе мечтать. О том, что война отступит, и он останется здесь, на этой земле, которую полюбил. О доме с палисадником. О дочках с длинными, тугими косами, как у неё.
Но война не прощает таких мечтаний. Карательная экспедиция шла по следу неумолимо. Получив тревожный сигнал, отряд успел уйти вглубь лесной чащи. Прикрывать отход осталась небольшая группа, среди которой были они. В Званновском лесу, среди чёрных стволов и хрустального инея под ногами, они приняли последний бой. Лай псов и чужая речь становились всё слышнее.
— Они не оставят нам шанса, — тихо произнёс Лотар, и в его глазах, всегда таких спокойных, отразилось не безумие, а бездонная, ясная печаль.
В его руке лежал последний патрон. В её — тоже один. Выстрелы, прозвучавшие почти одновременно, оборвали погоню. Их нашли уже позже, под накрапывающим мелким дождиком. Пальцы их рук были сплетены так крепко, что бойцы, нашедшие их, не решились разъединить.
Покоем для их израненных сердец стало тихое кладбище в селе Глушково. Правда, горькая и очищающая, пришла к Елене Михайловне much later, с седым партизаном, который молча положил перед ней потёртую красноармейскую книжку дочери. И тогда, сквозь годы боли, мать смогла написать письмо в далёкий Дрезден. И родные Лотара, преодолев тысячи километров и десятки лет спустя, приехали к этому скромному обелиску, чтобы положить у его подножия горсть земли с берегов Эльбы и склонить головы в немой благодарности перед русской девушкой, разделившей с ним всё до конца.
Судьба маленькой Лины, дочери Лотара, затерялась в жерновах истории. Но в том саду, что разбила Елена Михайловна на месте старого цветника, каждую весну распускались две яблони — белая и алая. Их ветви, переплетаясь, образовывали живой, дышащий свод, под которым всегда пели птицы. И казалось, что в этом переплетении ветвей, в этом тихом шелесте листвы живёт память, которая не знает границ, ненависти и времени. Память, которая навсегда остаётся просто любовью.
0 коммент.:
Отправить комментарий