1954. Oн вepнулcя из apмии c дpугoй. Bce ceлo cмeялocь нaд нeй, тpaвили куpeй и звaли «куpиным вымeнeм». Нo в лeдянoй вoдe oнa cпacлa ту, из-зa кoгo вcё нaчaлocь

1954. Oн вepнулcя из apмии c дpугoй. Bce ceлo cмeялocь нaд нeй, тpaвили куpeй и звaли «куpиным вымeнeм». Нo в лeдянoй вoдe oнa cпacлa ту, из-зa кoгo вcё нaчaлocь

Ветер гнал по небу рваные облака, и свет, то яркий, то приглушённый, скользил по прибрежным лугам. Алёна бежала, едва касаясь стёжки, петлявшей меж кочек и кустов ольхи. Сердце колотилось, перехватывало дыхание, но она не сбавляла шага — ей во что бы то ни стало нужно было первой, раньше всех, рассказать подруге. Речной путь был короче: дома их, как и у большинства на этой улице, выходили задами к воде. Последний подъём в гору к избе Вероники отнял последние силы. Девушка ухватилась за косяк распахнутой двери, наклонилась, жадно ловя ртом воздух.

— Ты… Ты… — смогла наконец выговорить она, — Ты знаешь… Артём вернулся.

Вероника стояла у стола, обсыпанного мукой, и месила тесто. Руки её на мгновение замерли, а затем снова начали размеренно шлёпать влажную массу о деревянную столешницу. Алёна вытаращила глаза, не понимая этой спокойной реакции.

— Верка, так ты знала, что ли? Он писал тебе?

Подруга подняла на неё взгляд, в котором читалась не столько злость, сколько усталая глубина.

— С чего это я должна была знать?

— Ну, то, что… — Алёна замялась, ища слова, но, видя неподвижное лицо Вероники, выпалила быстро, одним духом: — Он не один. Жену привёз.

Вероника медленно перевела глаза на окно. Взгляд её ушёл куда-то далеко, за шиферные крыши сараев, в серую дымку предвечернего неба. Молча, с каменным лицом, она подошла к столешнице и снова принялась раскатывать тесто, да так, будто хотела вдавить в него всю свою немую боль. Алёна наконец осознала всю тяжесть вести, которую принесла. Она стянула промокшие ботинки, уселась на скамью у печи, ощущая холодок растерянности и сочувствия.

— Верон, она… неказистая, — тихо начала она, пытаясь найти хоть какую-то утешительную ноту. — Маленькая, худющая, волосы подстрижены, как у мальчишки, пальтишко куцое. На голове не платок, а какая-то беретка.

— Мне всё равно, — прозвучало в ответ, губы при этом были плотно сжаты.

— Как всё равно! — не выдержала Алёна, пересаживаясь за стол, чтобы быть лицом к подруге. — Ты ждала! Три года, как монашка, ни на кого не смотрела. Все в селе знали — твоя судьба с ним связана. А он… Ну как он мог? Скотина бесчувственная! За эти годы ты могла бы…

— Могла бы, — перебила её Вероника, и её взгляд снова уплыл в туманную даль за окном, в страну горьких и несбывшихся «если бы».

— Помнишь, как тот артист за тобой из города ухаживал? Жизнь другую могла бы иметь! А ты здесь… А он…

Но слова разбивались о молчаливую спину подруги, снова и снова вдавливающей кулаки в мягкое тесто, будто в нем заключалась вся несправедливость мира. Алёна говорила, вспоминая верность и надежды Вероники, а та лишь сильнее налегала на работу, будто в этом однообразном движении искала спасения от нахлынувших чувств.

— Верка, ну что теперь делать-то? — в отчаянии закончила Алёна.

— Ничего. Всё хорошо. Женился — и ладно. Пусть живёт.

— И простить? Так просто простить? Я бы ей… я бы им обоим… — горячилась Алёна, но Вероника резко обернулась.

— А она-то здесь при чём?

— Как при чём? Не знают они, что ли, что дома ждут? Знают! Только и норовят увести. Нельзя так оставлять! Надо показать, надо помочь ему понять… Тётя Люда как тебя любит! Мать сказывала, она к вам прибегала, еле успокоили.

— Ох, жаль тётю Люду… — тихо выдохнула Вероника, и в голосе её впервые дрогнула непрошенная жалость.

— А себя тебе не жаль? Хоть бы плакала ты… Где Колька твой?

— На речке, с пацанами, удочки забрасывают.

Алёна засуетилась, натягивая обувь.

— Нельзя тебе одной. Ладно, мне бежать надо, дядя Геннадий кормушки мастерит, помощь нужна. Но ты не горюй, мы что-нибудь придумаем. Он к тебе вернётся, как миленький.

— Не надо мне ничего, — слабо возразила Вероника, но подруга уже выскользнула за дверь.

Оставшись одна, девушка вымыла руки, зашла в горницу и, наконец, позволила себе то, от чего так отчаянно защищалась. С глухим, сдавленным рыданием она упала на подушки, сжимая в пальцах жёсткий тюль накидок. Боль, острая и всепоглощающая, накрыла её с головой.

Весть о возвращении Артёма Соколова разнеслась по селу быстрее весеннего ветра. В дом к Соколовым потянулись родственники, соседи, друзья детства. Калитка хлопала без умолку, впуская и выпуская людей. В избе стоял густой говор, пахло пирогами и валериановыми каплями, которые изредка принимала хозяйка, Людмила Петровна.

Невестка, Надежда, жена старшего брата, с тоской поглядывала на свекровь, стараясь занять сынишку, чтобы тот не путался под ногами. А в центре всеобщего внимания, но при этом странно одиноко, находилась Катерина.

В дом она вошла со светлой, робкой улыбкой. Артём решил сделать матери сюрприз — о дне приезда не сообщал, а о жене и вовсе умолчал. И Людмила Петровна, увидев на пороге сына и незнакомую девушку, несколько мгновений пребывала в полном недоумении, улыбаясь, охая, обнимая Артёма, но не решаясь спросить.

— Мам, это Катя. Моя жена. Теперь с нами жить будет, — сияя, объявил сын.

— Кто? — переспросила женщина, и улыбка медленно сползла с её лица.

— Жена. Мы поженились, мам.

Людмила Петровна опустила руки и долго, не мигая, смотрела на смущённую девушку. Та, в свою очередь, растерянно переводила взгляд с мужа на свекровь, не зная, как себя вести: обнять её сейчас было бы странно, молчать — неловко.

— Мы вам подарок привезли, — выпалила Катерина первое, что пришло в голову, пытаясь разрядить ледяную паузу.

— Вот уж подарок… — тихо вздохнула Людмила Петровна, и было ясно, что говорит она не о содержимом чемодана.

Артём занёс вещи в горницу, показал жене на кровать за старым шкафом. Катерина присела, открыла чемодан и тут же захлопнула его — в доме было слишком много людей.

— А ну-ка, Соколов, покажись! Ого, возмужал! — гремел с порога дядя Василий, плотник местной бригады. — А где ж супруга? Показывай! Слышал, меньше воробушка!

Катерина, заправив за ухо короткую прядь волос, вышла на кухню. Она и вправду выглядела иначе: в простых дорожных штанах, закатанных ниже колен, в неяркой кофте, будто собралась не в новый дом, а в поход.

— Здравствуйте, — тихо сказала она, оставаясь за спиной мужа.

Дядя Василий обернулся, окинул её взглядом, и на лице его мелькнуло неподдельное разочарование.

— Эх, кроха… И верно, воробей. Ну, здравствуй, здравствуй.

Гости прибывали. Катерина, чувствуя себя не в своей тарелке, прошептала Артёму о желании переодеться. Пока она копошилась у чемодана, в горницу без стука вошла Надежда и уселась рядом на кровать.

— Не стесняйся, — бодро сказала она, заглядывая в открытый чемодан. — О, сорочка хорошая! Подаришь?

Эта сорочка, тонкая, с кружевами, была едва ли не единственным нарядным бельём у Катерины.

— Берите… Только она, возможно, мала…

— И правда, крохотная. А это что? Платок? Мне нравится.

— Возьмите, пожалуйста, — безропотно согласилась Катерина, в то время как в комнату влетел сын Надежды, мальчик лет пяти.

— А у дяди Тёминой жены приданого нету! — громко заявил он на всю кухню.

Катерина покраснела.

— Я думаю, Артём полюбил меня не за приданое.

— Ну а за что же? — не без ехидства спросила Надежда, но беззлобно. — Чего в чемодан-то прячешь? Вон шкаф.

Она ловко открыла тяжёлые створки и начала выгружать старые вещи на кровать.

— Давай освободим для молодых. Всё это к матери перетащим, пусть решает.

И они понесли груз в маленькую комнату Людмилы Петровны. Та ахнула:

— Это ещё что?

— Шкаф освобождаем. Молодым нужно место, — пояснила Надежда.

Людмила Петровна нахмурилась.

— Только заселилась, уж командует… Артём, что ж жена-то твоя распоряжается?

Катерина попыталась что-то сказать, но слова её потонули в общем гуле. За столом пили за возвращение сына, за его здоровье. О Катерине не вспоминали, будто её и не было. Артём, почувствовав неловкость жены, громко произнёс:

— Давайте выпьем за Катю. За мою жену.

— Будьте счастливы, — буркнул старый дед Анисим, спеша осушить стопку.

Остальные промолчали. Людмила Петровна вздохнула, вытерла губы краем фартука. А потом начались расспросы: откуда, кто родители, как познакомились. Узнав, что Катерина выросла в детском доме под Мурманском, свекровь нахмурилась ещё сильнее, обменявшись многозначительным взглядом с Надеждой. Удружил сын… Ох, как удружил.

В плотницкую бригаду Артём устроился без особой радости, лишь на время, пока не найдётся работа по специальности. Однако вскоре даже обрадовался — дом матери требовал починки, а ему, как плотнику, было проще раздобыть материал, договориться с товарищами о помощи. Он стал мечтать о собственном доме, ибо под одной крышей двум женщинам было тесно и душевно.

Катерина поначалу с жаром окунулась в незнакомый быт, но постепенно её пыл угас.

— Зачем, Артём? Что бы я ни сделала, всё не так. Хлеб — кислый, двор — кривой, кур кормлю неправильно. А если блинов напеку — «печево, а есть нечего».

— Да ладно, не принимай близко к сердцу. Мать привыкла всё делать сама. А ты её мамой почему не зовёшь?

Катерина лишь пожимала плечами. Слово «мама» застряло у неё в горле с самого детства. Она почти не помнила свою мать, погибшую в снежном буране, когда девочке не было и года. Детский дом в Кандалакше, затем Мурманск — вот и вся её биография. Она выросла в коллективе, среди таких же, как она, нашла себя в учёбе, в общественной работе. Встреча с Артёмом на последнем курсе пединститута стала для неё глотком чего-то настоящего, своего. Он так поэтично рассказывал о своём селе, о доме у реки, о планах на будущее, что она, не раздумывая, согласилась на его предложение. Ей, не имевшей никогда ничего своего, так хотелось обрести семью, дом, маму…

Но реальность оказалась суровее мечты. Особенно сложно складывались отношения со свекровью. Душевных разговоров не получалось, хотя Катерина чувствовала, что Людмиле Петровне они нужны. Та жадно ловила обрывки её разговоров с другими, но сама никогда не спрашивала о личном.

— Расскажите мне об отце Артёма, — пыталась однажды завести разговор Катя. — Он так тепло о нём отзывается.

— Что рассказывать-то… Мужик был, работяга. Не чета нынешним, — отмахивалась свекровь. — Лезь-ка лучше в погреб, капусты наложи, квасить будем.

К зиме село вроде бы привыкло к необычной жене Артёма Соколова. Особенно после того, как она устроилась учительницей в местную школу. «Видно, за ум полюбил, — решили старушки, — а то видом-то не вышла».

Слухи, однако, ходили упорные. Говорили, что по неопытности она потравила всех кур, скормив им какую-то отраву для жуков, сварила кашу с жирным червяком, забыла закрыть калитку, и пёс загнал соседских утят. Что из этого было правдой, а что плодом буйного воображения сельских сплетниц, разобрать было невозможно.

Сама Катерина устала оправдываться. Она с головой ушла в работу, находя в школьных стенах отдохновение и забытье. Здесь она снова становилась той энергичной, увлечённой девушкой, которой была в институте. А вот Артёму слухи резали слух и душу.

— Ты ел сегодня? — усадила его как-то за стол Надежда, жена брата.

— Не хотелось с утра.

— Ага… Мать на рынок уехала, а тревожить свою худосочную не стал.

— Она в школу умчалась раньше меня, — оправдывался Артём.

— Вот-вот… Муж голодный, а жена по своим делам. Смеются ведь, Артём, над тобой-то! Приструнил бы.

— Я разберусь. На чужой роток не накинешь платок.

— Да за тебя обидно! Вероника вон ходит, тенью. Мать к ней бегает, плачут вместе… Не знал?

Слова невестки больно задели. Вечером Артём вернулся домой с запахом спиртного.

— Ты же обещал… — тихо начала Катерина.

— А что я обещал? Всё тебе не так! Село не нравится, дом не нравится, мать не нравится…

— Похоже, это я тут никому не нравлюсь, — с достоинством ответила Катя, высоко подняв подбородок.

— Так сделай, чтобы нравилась! С матерью найди общий язык, с девками нашими подружись… Ты же на ферму за молоком ходишь!

Он что-то пробормотал и отвернулся к стене. Катерина долго сидела, глядя в окно, где в сумерках жёлтыми пятнами светились стёкла соседских изб. Она подбросила дров в печь, и отблески планя заплясали по стенам, но не согрели душу.

Её природная жизнерадостность, тот самый огонёк, что привлёк когда-то Артёма, здесь, в этом доме, постепенно угасал. Однажды, вдохновлённая приходом соседок, она прочла им стихи Блока. Женщины сначала слушали в немом оцепенении, а потом, смущённо прикрыв рты, рассмеялись, хотя стихи были печальными.

— Ох, и артистка у тебя, Людка! — вздохнула одна.

— Да у нас своих артистов хватает. Лучше б дома побольше была, картошку в погребе перебрала, — сухо ответила Людмила Петровна.

— Я переберу, — поспешила пообещать Катерина.

— Да уж, переберёшь… Я уж и без тебя начала.

А Людмила Петровна всё тосковала по Веронике. Вот это была бы невестка — статная, работящая, уважительная. И ей бы помощь, и в доме лад. А тут… Чужая, городская, к сельской жизни не приспособленная. Замечала она и охлаждение между молодыми, пасмурность сына. Может, разойдутся ещё, уедет эта обратно? Чужая она.

Часто наведывалась она к Елизавете, матери Вероники. Сидели, чаёвничали, будто бы по обычным житейским делам, но разговор так или иначе возвращался к Артёму и его жене.

— Ох, и жизнь у нас… Спина болит, а она всё книжки свои читает, — делилась Людмила Петровна.

— А мы её любим! — неожиданно вставил из-за своего стола Колька, младший Вероникин брат, корпевший над уроками. — Катерина Дмитриевна — она весёлая. И историю интересно ведёт. Мы с ней летом, может, в экспедицию поедем, на раскопки.

— На какие раскопки! Сиди уж, — одёрнула его мать, но в словах сына была правда. Непоседливый Колька с приходом новой учительницы вдруг всерьёз увлёкся учёбой, и не он один.

А Вероника… Та всё ещё тосковала. Видно было — опускала глаза, краснела, когда речь заходила об Артёме. Бедная девушка… Сердце Людмилы Петровны обливалось кровью.

Через несколько дней Кольку увезли на «скорой» — отравился чем-то. Пришёл из школы, скрючившись от боли, и потерял сознание. Елизавета, в панике, грешила на школьную столовую, ворвалась в учительскую с криком:

— Детей наших травите! Уезжай отсюда! Кому мы детей доверили?! Знала, змея подколодная, что разлучаешь! Если что с сыном, я тебя сживу со свету!

Катерина, потрясённая, вернулась домой в слезах. Даже здесь, в её тихой гавани, настигли её беда и несправедливые обвинения. Артём с бригадой уехал в соседнее село. Дома оставалась только свекровь. Вечерами они молча сидели в разных комнатах: Катя за тетрадями, Людмила Петровна — за вязанием или просто глядя в потолок, задрав на подушку больные ноги.

Однажды вот так они и сидели, как вдруг за окном с сильным клекотом хлынул дождь, редкий для предзимья, но яростный.

— Ой, батюшки! — раздался крик из горницы.

Катерина вбежала и увидела, как с потолка по стене стекает тонкая струйка воды.

— Шифер прогнулся, я Артёму говорила, да снег лёг… Думала, продержится… — растерянно бормотала свекровь.

— Новый лист есть?

— В сарае… Да куда ты? Под дождь?

Но Катерина уже натягивала кирзачи и старую фуфайку Артёма.

— Я посмотрю. Не беспокойтесь.

Людмила Петровна, приникнув к окну, с замиранием сердца наблюдала, как хрупкая девушка тащит тяжёлую лестницу, волочит лист шифера. Дождь хлестал её по лицу, но она упрямо лезла на обледеневшую крышу. Сердце свекрови сжалось от страха и невольного восхищения.

— Слезай, упадёшь! Зоя! — крикнула она, уже выбегая во двор.

— Идите в дом! Я сейчас…

Катя ловко, несмотря на непогоду, очищала крышу ото льда, подправляла старый лист. И вот щель закрыта, вода побежала по новому скату. И в этот миг обледеневшая рука соскользнула, и Катерина полетела вниз, кубарем скатившись с лестницы.

Людмила Петровна бросилась к ней. Но девушка уже вставала, хватаясь за щиколотку.

— Ой, кажется, подвернула…

Обнявшись, они, мокрые и перепачканные, добрались до дома. Людмила Петровна суетилась, обрабатывала ссадины, причитала:

— Говорила же! Держись! А ты… Куда полезла? Думать надо!

— Зато гляньте, — улыбаясь сквозь боль, показала Катя на угол.

Поток прекратился. И Людмила Петровна впервые за всё время улыбнулась ей в ответ — тепло, по-матерински.

— Внутрь, — сказала она твёрдо, наливая маленькую стопку. — Выпей, простудишься.

— Лучше выпейте вы… Мне нельзя.

— С чего это? — И, встретившись с её взглядом, свекровь вдруг всё поняла. — Ты… Ты… И на крышу с таким-то делом! Господи! Да ложись же скорее!

Она развела бурную деятельность: поила Катю чаем с малиной, укутывала одеялами, а та лишь тихо смеялась, говоря, что чувствует себя прекрасно. И только в глазах Людмилы Петровны светилось новое, тёплое чувство — трепетное и бережное.

На реке начался ледолом. Ночью гулко стрельнул лёд, а к утру река уже несла по быстрой воде последние, похрустывающие льдинки.

На берегу, у своих мостков, стояли Вероника и Алёна.

— Это уже перебор, — шёпотом, но со страстью говорила Вероника. — Хватит! Червяк в молоке, куры, собака… Но Колька-то чуть не погиб из-за этих пирогов!

— А кто ему велел? Сказано было — для учительницы. Сам виноват, — отмахивалась Алёна.

— Это уголовщина! Я говорю — стоп. Оставьте её. Не нужен мне Артём.

— Ладно, ладно… Как скажешь. Хозяин — барин.

В этот момент к ним подошла Татьяна с маленьким сыном на руках, и Вероника заметила странный, понимающий взгляд, которым девушки переглянулись. Ледяной ужас сковал её сердце.

— Вы что? Вы подпилили? Я же сказала — хватит!

— Может, и не обломится. Искупается — и хватит. Чужая она тут! — со злостью выкрикнула Алёна.

Вероника, не слушая, уже бежала вверх по берегу, к дому Соколовых. Слёзы душили её, стыд жёг изнутри. Она ворвалась в избу без стука. За столом сидела Катерина, укутанная в пуховую шаль, и что-то писала. Увидев Веронику, она удивлённо поднялась, опираясь на стул, и та заметила, как девушка болезненно приступает на ногу.

— Ты не на мостках ли ногу-то? — выдохнула Вероника, падая на скамью.

— Нет… Крыша текла, я чинила, упала. А мостки при чём?

— Их… подпилили. Вам. Не ходите. И ещё… червяк, куры, пёс… это мы. Вернее, я. Чужая ты нам, понимаешь?

Катерина широко раскрыла глаза.

— Подпилили? — И вдруг её лицо исказилось ужасом. — Александра Ивановна! Она на реку пошла, бельё полоскать! У меня нога, она пожалела…

Она, хромая, рванулась к двери. Вероника, обогнав её, первой выбежала во двор. Спустившись к реке, они увидели страшную картину: мостки обломились одним краем, в начале торчала корзина с бельём, а Людмилы Петровны нигде не видно.

— Тётя Люда! — закричала Вероника, и голос её сорвался на хрип. Она присела на корточки, охваченная леденящим ужасом и виной.

— Вон она! — вдруг указала Катерина.

Свекровь, цепляясь за обломанные ветви прибрежной ивы, едва держалась на поверхности ледяной воды, не в силах крикнуть от холода и шока.

Катерина действовала быстро и решительно. Сорвав с верёвки мокрые простыни, она стала связывать их узлами, обвязывая один конец вокруг своей талии.

— Вероника, помоги! Всё будет хорошо. Привязывай крепко сюда, будешь вытягивать.

Вероника, будто во сне, выполняла указания. Она смотрела, как хрупкая девушка спускается в ледяную воду и, преодолевая течение, плывёт к Людмиле Петровне. В этот миг Катерина вспомнила уроки выживания, полученные в студенческих походах, вспомнила свою мать, одиноко замерзавшую в снежном буране. Холод сковал тело, но не волю.

— Мам… — прошептали её побелевшие губы, когда она дотянулась до свекрови. — Мам, держись… Я тебя вытащу.

Она обвязала простыню вокруг Людмилы Петровны и дала знак. Вероника, собрав всю свою силу, начала тянуть, сначала осторожно, потом всё увереннее, утирая слезы рукавом и глотая рыдания. Наконец, обе женщины оказались на уцелевшей части мостков. Вероника, сильная и решительная, почти на руках дотащила их до дома, где началась лихорадочная работа по спасению: растирание, сухая одежда, горячее питьё.

— А ты чего не пьёшь? Выпей! — умоляла Вероника Катерину.

— Не могу… Я беременна.

У Вероники от этих слов перехватило дыхание.

— Катя… Прости… Как же ты в ледяную…

— Я закалённая, — дрожала Катерина, но в глазах её светилась твёрдость.

Вероника бросилась за врачом. Людмила Петровна, отогревшись немного, смотрела на сноху, и сердце её наполнялось незнакомой нежностью и страхом.

— Дочка… Как же ребёночка-то сохранить… Иди ко мне, согрею.

Катерина юркнула под одеяло, прижалась к тёплому боку свекрови.

— Иду, мам, — тихо сказала она, и это слово вырвалось само собой, легко и естественно.

Им не нужен был врач в эту минуту. Им было тепло вдвоём.

В больничной палате они лежали рядом. Приезжал Артём, раскаявшийся и перепуганный, приезжала Вероника с матерью, прося прощения со слезами на глазах. Женщины поправлялись. И, то ли закалка Катерины помогла, то ли срок был ещё мал, но ребёнок уцелел.

Дни в больнице стали временем откровений. Людмила Петровна рассказывала снохе всю свою жизнь, а Катя слушала, плача и смеясь. А когда Катерина рассказала о своей матери, прослезилась и свекровь, наконец поняв ту пустоту, что девушка несла в своём сердце.

Перед выпиской они стояли у окна, глядя, как на высоких, уже тронутых весенним сокодвижением ветках тополей суетятся грачи. Птицы хлопотливо таскали веточки, строя новые гнёзда для будущего потомства. И в этом простом, вечном действе был высший смысл и обещание — жизни, которая, несмотря на все бури и трещины, продолжается, обновляется и дарит шанс на новое, тёплое, родное гнездо. Простое человеческое счастье, найденное в стужу, оказалось прочнее льда и крепче обиды.