Вдoвeц пpишёл нa клaдбищe и увидeл, кaк в cвeжую мoгилу бpocили живoй cвёpтoк. Тo, чтo былo внутpи, пepeвepнулo eгo жизнь
Артём стоял у старого, покосившегося забора своего участка, сжимая в мозолистых ладонях черенок лопаты. Хмурый взгляд его был упёрся не в собственный двор, занесённый колким апрельским снегом, а в глухую, двухметровую монолитную преграду, что взгромоздил по соседству новый хозяин жизни. Этого человека, появлявшегося здесь наездами на своём блестящем внедорожнике, в деревне звали не иначе как «новый русский». Местные девчата строили о нём воздушные замки, перешёптываясь на лавочках, а кто-то из отчаянных даже пытался штурмовать неприступную крепость. Слухи о том, как богач отшивает навязчивых поклонниц, давно стали деревенским фольклором.
Сквозь шум ветра и редкий перезвон сосулек до Артёма донеслись обрывки напряжённого разговора. Женский голос, сдавленный рыданиями, умолял о чём-то. Ответ соседа, Виктора, прозвучал резко, цинично и окончательно, словно удар хлыста. «Катись колбаской! Кончай выть! Надоела!» – эхом отозвалось в морозном воздухе. Артём с силой воткнул лопату в сугроб. Одним – любовные драмы, другим – белить снежные заносы, чтобы не замело тропу к колодцу.
Минут через пятнадцать калитка с визгом распахнулась, и на дорогу, спотыкаясь и кутаясь в тонкий платок, выбежала молодая женщина. Артём аж подался вперёд, глазам не веря. Это была Алиса, лучшая подрага его покойной жены. Он уже было открыл рот, чтобы окликнуть её, но язык будто присох к нёбу. Рука сама по себе поднялась, чтобы поправить шапку, а в голове пронеслось: «Неужели это та самая Алиска?..»
С тех самых пор, как ушла из жизни Лика, его солнышко, его боль и его распавшаяся вселенная, Артём не видел Алису. Она приходила пару раз после похорон, её лицо было искажено горем и упрёками, но это было в те чёрные дни, когда он сам был погребён заживо под обломками собственного горя, беспробудно пьянствовал, пытаясь затопить боль в дешёвом самогоне. Те дни слились в один сплошной, мутный и тягучий кошмар. Порой ему казалось, что её визиты, её слёзы и её крики – всего лишь плод больного воображения, порождённый водочными парами и невыносимыми угрызениями совести.
Лика умерла в районной больнице. Вместе с их нерождённой дочуркой. Артём тогда помнил только бесконечную ночь, разорванную на куски криком души, который заглушался лишь горьким пойлом. Спустя год ему приснился сон, от которого он проснулся с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Лика стояла перед ним в том самом платье, в котором он впервые привёл её в этот дом. Она смотрела на него печальными, бездонными глазами и тихо сказала: «Как же быстро ты меня забыл, Артёмка. Даже не приходишь. Мне так холодно и одиноко…»
Он не дождался утра. В кромешной тьме, на ощупь, он рванул на кладбище. Первые лучи рассвета застали его стоящим на коленях перед жалким, заброшенным холмиком, заросшим бурьяном, с покосившимся, самодельным крестиком. Горло сдавил ком, слезы катились по щекам и замерзали на ветру. «Прости меня, Ликуша… Прости… Я исправлю…» – выдохнул он, сдирая руками колючие ветки сухой травы.
Он провёл там целый день, не чувствуя ни холода, ни усталости, выпалывая каждую травинку, выравнивая землю дрожащими руками. На следующий день, небритый, с горящими глазами, он вошёл в кабинет к директору хозяйства, Степанычу.
«Дай денег, – голос его звучал хрипло, но неоспоримо твёрдо. – Я буду пахать. Отдам всё до копейки. Всю жизнь, если надо. Хочу оградку крепкую поставить и памятник Лике. Из самого белого мрамора. Она белый любила».
Степаныч долго молча смотрел на него. Он знал Артёма как отличного механизатора, но и как пропащего горького пьяницу, которого ничто не могло вытащить со дна. Но сейчас перед ним стоял другой человек. В его глазах горел тот самый внутренний стержень, который и раньше в нём угадывался. Директор молча кивнул, открыл сейф и отсчитал пачку хрустящих купюр.
«Как всё сделаешь – приходи на работу. Место найдём».
Артём провёл на кладбище почти неделю. Он не просто ставил ограду и памятник. Он разговаривал с ней, каясь, вспоминая, по крупицам возвращая себя к жизни. И с каждым днём туман в его душе и в голове понемногу рассеивался.
С тех пор прошло два года. Артём больше не видел Алису с того дня, как завязал. Он и не искал встреч. Боялся – вдруг он в пьяном угаре наговорил ей тогда такого, что прощения нет. А ещё она была живым напоминанием о Лике, её самым близким отражением. Видеть её – значило снова и снова проживать ту боль. Он слышал, что Алиса уехала в город, искала лучшей доли.
Воткнув лопату в снег, Артём снова покачал головой. Сколько сейчас Алисе? Лике бы исполнилось двадцать пять… Значит, Алисе двадцать шесть. Молодая, красивая, яркая… Что она могла найти в этом Викторе? Мужике под сорок, жёстком и циничном.
Виктор укатил тем же вечером, и больше Алиса на глаза не попадалась – видно, махнула обратно в город.
Первого мая у Артёма был особый, выстраданный день – день рождения Лики. Для него это всегда был светлый праздник памяти, вопреки всем увещеваниям старух о том, что день рождения усопших не отмечают.
«Артёмка! Опьять на погост собрался?» – пронзительный голос бабки Зинаиды, появившейся словно из-под земли, прорезал утреннюю тишину. Она обладала даром возникать именно тогда, когда её меньше всего ждёшь.
«Здравствуй, баб Зина. Погода ладится, думал, проведать, не заросло ли чего», – начал он, пытаясь увести разговор в нейтральное русло.
«Не зубы мне заговаривай! Сколько раз твердить – не дело это! Тревожить её в такой день. Все равно што живому поминки справлять!» – фыркнула старуха.
«Баб Зин, а это не дед Петька вон, к магазину прётся?» – попытался отвлечь её Артём.
Дед Петька, законная половина бабки Зины, был знатен своей беззаветной дружбой с зелёным змием, и старушка бдительно отслеживала его маршруты. Но на этот раз она даже не шелохнулась.
«Не, не он. Третий день в нужнике отсиживается, с пузом мучается. А вы, молодята, всё финтифлюшки да ветер в башке. Вот и Алиска, подружка-то Лики твоей, принца себе искала, а нашла горе да сюрприз под сердцем. Теперь по чужим дворам шляется, а толку-то?» – Баба Зина махнула рукой, бормоча что-то под нос, и заковыляла прочь.
Артём, тяжело вздохнув, двинулся дальше по тропке к кладбищу. Сегодня там должно быть тихо-спокойно. Переступив через низкую оградку, он привычным взглядом окинул ухоженный участок – чисто, красиво, белый мрамор сиял в лучах майского солнца. Он опустился на скамеечку, поставленную тут же.
«С днём рождения, Личок… Вот, пришёл к тебе…» – прошептал он, и горло снова предательски сжалось.
Прошло минут двадцать. Артём сидел, погружённый в воспоминания, где каждая деталь была жива и ясна. Но вдруг по спине пробежал холодок, заставляя его вздрогнуть. Чутьё бывшего охотника, заглушённое годами тоски, вдруг ожило и забило тревогу. Он огляделся – ничего. Тишина и покой. И всё же… Он присмотрелся и увидел: между могилами, пригибаясь к земле, крался человек. От кого тут прятаться? Ни похорон, ни поминок сегодня не было. Кроме него, здесь ни души.
Артём бесшумно соскользнул со скамейки и пригнулся за густыми зарослями сирени. Сердце заколотилось чаще. Он узнал в незнакомце соседа Виктора. Что, казалось бы, могло понадобиться этому чванливому хозяину жизни здесь, среди тишины и памяти? Артём, как тень, начал красться за ним, используя каждую складку местности, каждое надгробие как укрытие. Он знал здесь каждую кочку.
Через несколько минут Виктор остановился у свежевыкопанной могилы на самом краю погоста. Похороны были на днях, старика хоронили. Виктор нервно огляделся, и Артём увидел, как он с силой швырнул в чёрный провал ямы какой-то тёмный, бесформенный свёрток. Раздался глухой, мягкий удар. Виктор торопливо сгрёб лопатой немного земли с края могилы, бросил сверху, а затем быстро, почти бегом, засеменил прочь.
«Вот это да… – мозг Артёма лихорадочно соображал. – Наркотой торгует? Краденое прячет? Но зачем на кладбище?»
Додумать не удалось. Из глубокой ямы донёсся звук. Тихий, слабый, но отчётливый. Не похожий ни на скрип, ни на шорох. Это был стон. Детский, жалобный всхлип. Ледяная рука сжала сердце Артёма. Не помня себя, он сорвался с места и подбежал к краю могилы. В темноте, на дне, шевелился тот самый свёрток.
«Щенка, что ли, подлец выбросил?» – пронеслось в голове адской молнией. Он, не раздумывая, сполз вниз, в липкую, холодную сырость. Руки сами потянулись к узлу.
Развязав свёрток, Артём остолбенел. Весь мир сузился до крохотного, синеватого личика. Из груды окровавленных тряпок на него смотрел живой, новорождённый младенец. Крошечное тельце дёргалось в слабых судорогах, беззвучно шевелились губки. Волосы на голове Артёма зашевелились от первобытного, животного ужаса.
Следующие мгновения стёрлись из памяти. Он помнил только, как выскочил из ямы, как ноги, подкашиваясь, несли его по знакомой тропке, как захлёбывающееся дыхание обжигало горло. Он влетел в калитку бабы Зины и, не стуча, распахнул дверь.
«Баб Зина! Помоги! Срочно! Ребёнок!» – выкрикнул он, не видя её лица, и помчался к себе, оставив старуху в полном недоумении.
Дома, руками, не слушавшимися его, он закутал крошечное тельце в свой самый тёплый, овечий плед, пытаясь согреть заледеневшую кожу. Через несколько минут, запыхавшись, в избу вкатилась баба Зина.
«Ну что у тебя, Артёмка? Какой ребёнок?»
Он молча развернул угол пледа. На его груди, прижимаясь к тёплому фланелевой рубахе, сладко посапывал младенец.
«Его… его покормить надо, наверное…» – растерянно пробормотал Артём.
Баба Зина ахнула, схватилась за сердце и отшатнулась.
«Ох, Господи Царю Небесный! Да ты с ума сошёл! Где ты его взял-то? Артём! Да это же дитё человеческое! Живое!»
«Понимаю, баб Зин, понимаю! Без паники! Надо милицию вызывать!» – устало выдохнул он, сам не веря в реальность происходящего.
Пока Артём, запинаясь, пытался объяснить необъяснимое, баба Зина, на удивление проворно, сварила жиденькой манной кашицы, остудила её и, примостившись на краешке стула, начала осторожно кормить малыша с ложечки. Но вдруг её рука замерла в воздухе. Она резко вздрогнула, глаза её округлились от изумления и ужаса.
«Боже мой… Не может быть… Неужто?..»
Артём замер, глядя на неё. Он наклонился к ребёнку, думая, что с малышом что-то не так, но тот мирно посапывал, наевшись. Баба Зина смотрела не на него.
«Артёмка, садись. Надо тебе кое-что сказать. Может, я и ошибаюсь, старуха, а может, и нет… Чую я, что тут дело-то тёмное».
Артём послушно опустился на табурет, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он понимал, что сейчас услышит что-то важное. Что-то, что перевернёт всё с ног на голову.
«Три дня назад, ночью, сна не было, – начала она, понизив голос. – Дед Петька опять со своим животом маялся. Ну, вышла я на улицу, подышać, звёзды посмотреть. Темень кромешная, часа в одиннадцать было. И слышу – голоса. И плач. Я к калитке, тихонько так… Глядь, а это Алиска твоя. И живот у неё… огроменный, ходуном ходит. И стоит она, плачет, а перед ней – твой сосед, Виктор. Она ему что-то умоляет, а он на неё шипит, зверем смотрит. И слышу я: «Ребёночка… наш…» – вымолвила она. А потом он её как схватит, как потащит к себе за ворота! Я испужалась, думала, кричать, но всё стихло. Я и забыть забыла, старуха, грешным делом…»
«Баб Зина… Ты что хочешь сказать?» – голос Артёма стал хриплым и чужим.
«Да ничего я не хочу сказать! Не свидетель я! Не видела, что дальше-то было! Но вот что видела – видела. Теперь думай сам, что с этим делать».
Баба Зина тяжело вздохнула, уставившись на Артёма. Тот медленно поднялся. В глазах его стояла сталь.
«Пойду к нему. Скажу, что знаю всё. Пусть лучше сознаётся сам. И где Алиса?»
«Уехал твой сосед! Перед самым обедом вещи в свою машину кидал и укатил, пыль столбом!»
Артём с силой швырнул на пол шапку.
«Ладно! Найду его, будь он трижды проклят!»
«Иди, только смотри, осторожней! Он, может, и с стволом ходит, кто его знает, этакого-то», – крикнула ему вдогонку бабка.
Артём осторожно шёл вдоль глухого забора Виктора. В доме было тихо, машины не было. Но что-то, какое-то шестое чувство, не позволяло ему уйти. Он замер, прислушался. И сквозь шум ветра в ушах ему почудился едва слышный, протяжный стон. Сердце упало. Схватив старую, забытую кем-то лестницу, он перемахнул через забор. Звук доносился из кирпичной бани во дворе. Дверь была заперта изнутри. Артём отшатнулся и с размаху ударил по ней плечом. Щеколда с треском поддалась.
В полумраке, на голом бетонном полу, среди окровавленных тряпок и мусора, лежала Алиса. Она была привязана верёвками к ножке старой лавки. Лицо её было бледным, как мел, глаза закрыты, но губы беззвучно шевелились. Воздух был тяжёлым, спёртым, с густым, сладковато-металлическим запахом крови. Когда Артём, осторожно переступив через порог, приблизился, она медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, неосознающим. Но, узнав его, она прохрипела что-то едва слышное, и слёзы медленно потекли из её закрытых глаз.
Сознание возвращалось к Алисе медленно, сквозь густой, болезненный туман. Она не чувствовала своего тела, только лёгкость и странную пустоту. Потом память ударила обухом: боль, крики, свет лампы… Ребёнок! Она резко попыталась сесть, но чья-то сильная, но бережная рука мягко прижала её к подушке.
«Тише, тише, Алиска. Куда ты? Лежи», – знакомый голос прозвучал как бальзам.
Она сфокусировала взгляд. Над ней склонилось заросшее, усталое, но бесконечно родное лицо Артёма.
«Артём… Это ты? Как? Где я? Где мой сын? Что с ним?» – слова вырывались пулемётной очередью.
«Не бойся. Всё хорошо. Малыш в детском отделении. Крепкий, здоровый парень. Кушает, спит. Тебя ждёт».
Артём нахмурился, его лицо стало суровым.
«Алис… Полиция уже здесь. Ждут, когда ты сможешь с ними поговорить».
«Где мой сын?» – снова, с животным страхом, спросила она, вцепившись ему в руку.
Артём отвел взгляд и тихо, но чётко проговорил:
«Виктор бросил его. В могилу. Свежую».
Глаза Алисы расширились от ужаса, но слёз не было. Только бесконечная, леденящая пустота. Потом в них зажёгся стальной огонёк.
«Веди их сюда. Я всё расскажу. Всё».
И она рассказала. Всю правду. Как Виктор, красивый, уверенный в себе, предложил ей работу – помогать по дому на его даче. Она, вернувшаяся из города ни с чем, обрадовалась. Деньги он сулил отличные.
«А потом… всё как в тумане… – голос её дрогнул, но она заставила себя говорить. – Он был таким внимательным, дарил подарки, говорил красивые слова. А когда я поняла, что беременна… он превратился в монстра. Выгнал меня, назвал шлюхой. Я пыталась до него достучаться, вернулась… В третий раз я приехала уже перед самыми родами. Он затащил меня во двор, ударил… Я упала… а потом началось… Он сам принял роды. Потом связал меня, забрал ребёнка и ушёл. Я думала, умру…»
Оказалось, Виктор был не просто «новым русским». Он занимал высокий пост в мэрии и готовился к выборам в областную думу. Его репутация была безупречной. Но, к счастью, нынешний мэр оказался человеком чести. Выслушав потрясённого Артёма, он не стал ничего скрывать и покрывать своего сотрудника. Он лишь с силой стукнул кулаком по столу, когда Артём закончил свой рассказ: «Таких людей рядом со мной не будет! Никогда!»
Спустя несколько дней Алиса, ещё слабая, но уже на ногах, вышла на крыльцо больницы. На руках она бережно, как величайшую драгоценность, держала завёрнутого в голубое одеяльце сына. «Ничего, – думала она, глядя на его крошечное личико. – Как-нибудь справлюсь. Переживу. В бабкином доме место есть».
Вдруг тёплая, тяжёлая рука легла ей на плечо.
«Ну что ты его так, аж до синевы тискаешь? Пацану дышать нечем! Давай-ка его сюда, дядя Артём понесёт!» – Артём бережно забрал у неё свёрток и уверенной походкой направился к своей старой, видавшей виды «Ниве».
«А ты чего вросла? Ещё в ЗАГС заскочить надо, по пути. Заявление подать», – бросил он ей через плечо с какой-то смущённой, но твёрдой улыбкой.
Алиса замерла, не понимая.
«Заявление? Какое заявление, Тёма?»
Артём остановился, развернулся и посмотрел на неё прямо, по-мужски серьёзно.
«Ну, как какое? Чтобы нас с тобой побыстрее поженили. Или ты в сожительницах у меня хотела бы числиться?»
Алиса просто остолбенела. Потом из глаз её хлынули слёзы – но это были слёзы облегчения, счастья и какой-то невероятной, неожиданной надежды. Она сделала шаг, потом другой, и кинулась к нему, обнимая его свободной рукой.
«Артём… Да я… Мы…»
«Тише, тише, – перебил он её, но в его глазах светилась неподдельная нежность. – Как жить будем – потом сообразим. А сейчас поехали домой. Там у нас… то есть, у меня… баба Зина накрыла стол на весь мир. Будем нашему новому гражданину пяточки обмывать. И жизнь новую начинать».
