1930. Oнa вышлa зaмуж зa нeгo, чтoбы cпacти жeниxa oт лaгepeй. Гoды xoлoднoгo бpaкa, oбиды, вoйнa — и нeoжидaннoe пиcьмo c фpoнтa, кoтopoe зacтaвилo cepдцe дpoгнуть

1930. Oнa вышлa зaмуж зa нeгo, чтoбы cпacти жeниxa oт лaгepeй. Гoды xoлoднoгo бpaкa, oбиды, вoйнa — и нeoжидaннoe пиcьмo c фpoнтa, кoтopoe зacтaвилo cepдцe дpoгнуть

Тихая заводь

Серебряная игла мерно погружалась в плотную ткань, вышивая причудливые вихри на наволочке. Елена оторвала взгляд от пялец и посмотрела в окно, где под сенью старой раскидистой липы трудились двое мужчин. Ее отец, Илья Семенович, и ее суженый, Михаил, сколачивали из свежего теса длинные столы для будущего пира. Сердце ее наполнилось тихим, светлым предвкушением — всего две недели, и Михаил станет ее законным мужем, а отец, по старому доброму обычаю, благословит их союз в сельском храме. Казалось, сама жизнь затаила дыхание в ожидании этого счастья.

— Елена, квасу поднеси! — раздался с двора голос отца.

— Сейчас! — откликнулась она, откладывая рукоделие.

Она вышла на крыльцо, неся глиняный ковш с прохладным квасом. Передавая его Михаилу, она встретила его теплый, смущенный взгляд. Его пальцы слегка коснулись ее руки — мимолетное, но жгучее прикосновение, от которого по спине пробежали трепетные искры.

— Четырнадцать дней, — тихо, только для нее, произнес он. — Четырнадцать дней, и я стану самым счастливым человеком на земле.

Она не успела ответить, как за калиткой послышался взволнованный крик соседа:

— Илья Семенович! Илюха! Беги на площадь, там собрание! Нового начальника прислали, все круто меняется!

— Какого нового? — насторожился отец, отложив рубанок. — А куда же Степан Петрович делся?

— Вот в том-то и дело… Степана Петровича ночью увезли. Под конвоем…

Илья Семенович побледнел. Друг его, много лет хранивший порядок в их тихом селе Заречье, арестован? Что теперь ждет их всех?

На центральной площади, на самодельном помосте, стоял незнакомец в строгой гимнастерке. Он был молод, держался прямо, и взгляд его был твердым, как кремень.

— Меня зовут Леонид Сергеевич Волков. Решением районного комитета я назначен уполномоченным по развитию вашего сельского совета. Нам предстоит большая работа по переустройству жизни на новых, прогрессивных началах. Отжившие традиции должны уступить место современности.

— Каким таким традициям? — смело выступила вперед дородная Марфа, главная доярка. — Храм наш что ли тронуть вздумали, как в соседнем районе?

— Именно его. Здание займет под нужды колхоза — место здесь удобное, просторное.

— А молиться нам где? — вскинула руки повариха Агафья. — На небеса, что ли, смотреть?

Леонид Сергеевич усмехнулся, но в глазах его не было веселья:

— Молиться? В наш век научных достижений? Религия — пережиток. Ваш прежний председатель потворствовал этим суевериям, посещал службы, саботировал указания по коллективизации… С этим покончено. Храм будет разобран, излишки скота изъяты в общее хозяйство.

По толпе прокатился глухой, недовольный гул. Илья Семенович медленно подошел к помосту и внимательно посмотрел в лицо новому уполномоченному.

— Скажи-ка, сынок, — заговорил он тихо, но так, что слышно было всем. — Годка твоего рождения не помнишь?

— Восьмой девяносто девятого, — отрезал Леонид.

— Значит, под царя родился. И крещен, поди, был, и родители твои, чай, венчаны?

— Было дело, — через силу признал Волков, уже понимая, к чему клонит старик.

— И как же вышло, что от своего же корня отрекаешься? Да и молитву, небось, хоть одну знаешь? Зачем же веру людскую губишь, что им в трудах да в горести опорой служит?

Леонид спустился с возвышения и вплотную подошел к священнику.

— Вы, я так понимаю, и есть местный служитель культа?

— Батюшка, пойдемте, — испуганно прошептала Елена, пытаясь увести отца, но он мягко высвободил руку.

— Я отец Илья. Тридцать лет в этом храме служу. Каждого здесь знаю с пеленок, каждого крестил, каждую пару благословлял. Мы власти не противники, мы трудимся честно. Но вера — не суеверие. Она душу греет и силу дает.

Взгляд Леонида скользнул с лица священника на его дочь и задержался. Он увидел высокую, статную девушку с волосами цвета спелой пшеницы, заплетенными в тяжелую косу. Ее глаза, цвета незабудок в летний полдень, смотрели с тревогой и достоинством. Он невольно замер, пойманный этой внезапной, ослепительной красотой.

— Ступайте домой, — сказал он наконец, резко отвернувшись. — Вечером зайду, обсудим детали.

Елена твердо взяла отца под руку и повела сквозь молчаливую толпу.

— Не спорь с ним, батюшка. С силой не поспоришь.

— И что же, молча смотреть, как святыню рушат? — горько вздохнул отец Илья.

— Попробуем договориться…

— Не договориться. Сердце чует беду.

А Леонид Волков смотрел им вслед, и образ девушки с лучезарными глазами и печальным взглядом никак не выходил у него из головы.

Вечером, захватив папку с документами, он направился к дому священника. Дом был крепкий, добротный, пахло хлебом и сушеными травами. Разложив бумаги на столе, Леонид приступил к делу.

— Итак, гражданин Орлов, — начал он, игнорируя титул. — По данным, у вас имеется излишнее, не сданное в коллективное пользование поголовье.

— Вот акт о передаче, — спокойно протянул Илья Семенович бумагу. — Две коровы, свиньи, птица.

— Но есть свидетельства, что у вас осталась еще пара коров, свиноматки…

— Свидетельства Никифора Панкратова? — отец Илья печально усмехнулся. — Известный всему селу человек. Мы всегда трудились честно. То, что осталось — лишь малая часть былого. И молоко, и яйца я регулярно отвожу в детский приют в городе, помогаю старикам.

— Пока вы прячете излишки, другие голодают, — холодно парировал Леонид. — Вам, духовному лицу, ли не знать о справедливости?

— Видно, мне никогда не понять вашей новой справедливости, — тихо сказал старик. — Я плотничаю, на земле работаю, в храме служу. Село наше всегда план выполняло.

Леонид откинулся на спинку стула, разглядывая собеседника.

— Ваши трудовые заслуги я учитываю. Возможно, я мог бы закрыть глаза на некоторые… вольности. Оставить вам минимальное хозяйство. Храм, разумеется, пойдет под снос, но утварь вы можете забрать. Можете молиться дома.

— И какую цену вы за такую милость просите? — спросил отец Илья, чувствуя подвох.

— Цена проста. Ваша дочь выйдет за меня замуж. Кстати, о матери ее… правда, что утонула?

Лицо Ильи Семеновича потемнело от боли. Пять лет назад его жена и два малолетних сына погибли при переправе через разлившуюся реку.

— Правда.

— Значит, решать вам. Мои условия: дочь — мне в жены. Или… вы отправитесь по этапу как саботажник, имущество конфискуют, храм сравняют с землей, а все ценное из него пойдет в фонд государства. Ясно?

В комнате повисла тягостная тишица.

— Она помолвлена. Через две недели свадьба.

— Но не расписана же, — Леонид позволил себе улыбнуться. — Зачем она мне? Она красива, воспитана, скромна. Достойная жена для советского руководителя. Мне большего и не надо.

— Она не согласится.

— Я не у нее спрашиваю. Выбирайте. На размышление — неделя.

Как только дверь закрылась за незваным гостем, Илья Семенович опустился перед иконой на колени. Плечи его содрогались от беззвучных рыданий.

— Батюшка, что он сказал? — тихий голос дочери заставил его очнуться. Елена стояла на пороге, бледная как полотно.

— Беду принес, дочка. Великую беду.

Выслушав страшный ультиматум, Елена онемела от ужаса. Казалось, земля уходит из-под ног.

На следующий день по селу молнией разнеслась весть: Михаила задержали за то, что попытался вынести из храма несколько старинных икон, чтобы спасти от уничтожения.

Леонид Волков вновь появился в их доме без стука.

— Ваш жених решил проявить инициативу? За сокрытие церковных ценностей — лагеря.

Елена, услышав это, словно окаменела, а затем бросилась к нему, упав на колени.

— Леонид Сергеевич, умоляю! Он не преступник, он просто хотел спасти то, что людям дорого! Не губите его! Я… я согласна. Выйду за вас. Только отпустите его!

— Дочка, нет! — вскрикнул отец Илья, но Леонид остановил его жестом.

— Значит, согласна? Условия меняются. Храм — под снос. Иконы забирайте, кроме особо ценных. По скоту — как договорились. Но Михаила в селе я не потерплю. Пускай собирает вещи и уезжает. 

Сегодня же.

Елена, чувствуя, как подкашиваются ноги, кивнула. Она представляла Михаила в ледяных забоях Сибири, и этот страх был сильнее всего.

Через два дня она стояла, прижавшись к косяку двери, и смотрела, как по пыльной дороге уходит в неизвестность человек, которого она любила всю свою сознательную жизнь. Ей не позволили даже проститься с ним. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она подавила безумный порыв броситься вслед. Мысль об отце удержала ее на месте.

Прошло почти два года. Елена стояла на старом мосту через реку Заринку и смотрела на темную воду, медленно несущую прошлогодние листья. В руке она сжимала гладкий холодный камень. Сегодня утром фельдшерица Лидия подтвердила ее догадки — она ждет ребенка. Ребенка от человека, которого до сих пор не могла назвать мужем без внутренней дрожи. От человека, который со смехом наблюдал, как рушат стены их храма. Брак их не был благословлен, жили они, по ее убеждениям, во грехе.

— Елена! Домой! — резкий голос заставил ее вздрогнуть. На мосту стоял Леонид.

— Я хотела побыть одна.

— Иди. Теперь тебе нужно беречь себя. Ради наследника.

— Ты уже знаешь?

— Я знаю все, что происходит в моем селе. И в моем доме — тем более.

— В нашем доме нет мира. Ребенок зачат во грехе…

— Довольно! — он резко подошел и схватил ее за локоть. — Чего тебе не хватает? Я женат на тебе почти два года, а ты ни разу даже по-доброму не взглянула на меня!

— Доброго взгляда захотел? — в ее глазах вспыхнули знакомые ему холодные искры. — После того как ты отнял у меня все? Принудил к этому браку? Ждал, что я влюблюсь?

— Я все это время пытался достучаться до тебя! Я стал посмешищем для своих же подчиненных. Что еще ты хочешь?

— Ты прекрасно знаешь что! Благословения. Венчания.

— Никогда! — его лицо исказила гримаса гнева. — Выбрось эти фантазии из головы. И благодари, что я до сих пор покрываю твоего отца. Знаю я про его тайные крестины, про спрятанные иконы, про исповеди, что он принимает у себя в доме! Я рискую своей головой! Если кто донесет, что я, уполномоченный, живу с женой-невенчанной, да еще и дочерью священника, мне конец. А твоему отцу — и подавно. А теперь замолчи и иди в дом. Кончай дурить.

Он говорил резко, но в его голосе проскальзывала странная, непривычная для него нота — почти мольба. Год назад он, движимый сиюминутной страстью и желанием обладать этой дикой, прекрасной птицей, совершил роковой поступок. И теперь сам не понимал, как эта холодная, молчаливая женщина успела забраться так глубоко в его душу. Он, железный Леонид Волков, потерял голову. А она… оставалась неприступной крепостью.

Он знал, что она тоскует по тому, Михаилу. Но верил — время лечит. С ребенком все изменится. Его собственный отец, суровый отставной офицер, когда-то женился на дочери разорившегося лавочника, почти купив ее за долги. И лишь после рождения сына между ними возникла та самая, настоящая привязанность. Леонид надеялся на эту же схему.

Но надежды его рухнули через неделю. Он зашел в баню и нашел Елену без сознания на полу. Перепуганный до смерти, он на руках вынес ее на воздух, кричал на помощь. Соседка, тетя Дарья, лишь покачала головой:

— Зови Лидию. Дело плохо.

Пока он бежал за фельдшером, Елена пришла в себя.

— Я жива? А ребенок?

— Пока да, — прошептала тетя Дарья, оглядываясь. — Дурочка, что ж ты натворила-то? Я, грешным делом, двоих так извела, но у меня-то их восемь ротиков. А ты первенца губишь? Нарочно?

— Мне… дурно стало. Упала.

— Не мне рассказывай. Не хочу, говоришь, ребенка ему рожать? А дите-то чем провинилось? Оно и твоя кровь, утеха твоя будет.

Примчавшаяся Лидия отчитала Леонида за недосмотр, но ребенка, слава Богу, удалось сохранить. Леонид, вне себя от смеси страха, гнева и боли, отнес жену в дом.

— Зачем ты это сделала? Решила извести его? Ненавидишь настолько и меня, и его?

Она молчала, отвернувшись к стене.

— Роди мне сына, — тихо, с надрывом сказал он, опускаясь на колени у кровати. — И ты свободна. Не притронусь к тебе больше, коли сама не позовешь. Будем жить как соседи под одной крышей. А как от груди отнимешь — ступай куда глаза глядят.

Он вышел, хлопнув дверью. А Елена зарыдала в подушку, впервые за долгое время чувствуя не только свою боль, но и чужую — боль этого странного, жестокого и несчастного человека.

Вечером она вышла к нему. Он сидел за столом, уставясь в пустоту, перед ним стояла недопитая стопка.

— Леша… — она осторожно коснулась его плеча. — Прости. Я не хотела… Мне правда стало плохо. От беременности, наверное.

Он взял ее руку и просто подержал в своей, не говоря ни слова. Он знал, что она лжет. Но предпочел поверить.

Роды были долгими и мучительными. Елена кричала от боли, а Леонид, бледный, вытирал ей лоб и твердил что-то бессвязное, пытаясь успокоить.

— Уйди! Это ты во всем виноват! — выкрикнула она в очередной схватке.

— Виноват, знаю. Потерпи, родная. Сожми мою руку…

— Ненавижу тебя! — это был крик души, крик накопившейся за годы обиды.

Лицо его исказилось. Он встал и вышел, куря на крыльце одну папиросу за другой. Все тщетно. Все напрасно. Глупая, эгоистичная затея. Вдруг он резко потушил окурок и вернулся в дом. Склонившись над изголовьем, он сказал четко и твердо:

— Слушай меня. Родишь — и будешь свободна. Я дам тебе развод. Можешь уехать. В город, куда захочешь.

— А ребенок?

— Выбор за тобой. Оставить его со мной или забрать с собой.

И словно эти слова дали ей силы, через несколько часов на свет появился крепкий мальчик.

— Богатырь! Поздравляю, папаша, — улыбнулась усталая Лидия, передавая сверток Леониду.

— Дай мне его, — попросила Елена. Когда крошечное тельце положили ей на грудь, что-то в ней дрогнуло и перевернулось. Внезапная, всепоглощающая волна нежности накрыла ее с головой. Это было ее дитя. Их дитя.

Через несколько дней, укачав сына, которого назвали Артемом, она вышла в общую горницу. Леонид сидел за столом с бумагами.

— Как самочувствие?

— Лучше.

— Елена… Я хотел поговорить. О том, что обещал. О свободе. Я могу все оформить хоть завтра.

— А Артем?

— Сын остается со мной. Ты сможешь навещать его когда захочешь.

— Почему я не могу забрать его к отцу?

— Потому что если ты уйдешь, я не смогу видеть тебя каждый день. Не смогу. И не стану посмешищем для всего села.

— Я не брошу сына. Леша… Твое обещание… что не притронешься ко мне, если я рожу сына… Оно в силе?

— В силе! — он грохнул кулаком по столу и снова вышел, хлопнув дверью.

Прошло три года. Елена качала на качелях маленького Артема, а ее взгляд невольно тянулся через плетень во двор соседки Ольги. Та, будучи на сносях, развешивала белье, и на лице ее играла умиротворенная улыбка. Елена с грустью подумала, что и сама не прочь родить еще… Дочку.

— Ленка! Иди к нам на пирог! Я с яблоками испекла! — окликнула ее Ольга.

За чаем Елена, поколебавшись, спросила:

— Оль, скажи честно… Ты мужа своего любишь?

Ольга рассмеялась.

— Ваньку-то? А за что его любить-то? Мужик как мужик. В доме, добытчик, детей не бьет. Чего еще?

— А если бы полюбила другого?

— Да что ты, глупая! Какая любовь в наше время? Меня мать с детства учила: уважай мужа, а любить не обязательно. Я за Ваньку и замуж-то вышла не по своей воле, отец с матерью решили. Плакала, ревела, а куда денешься? И правильно сделали. Тот, за кого я вздыхала, запил потом горькую, совсем пропал. А Ваня — золотые руки, надежа. Дети — вот женское счастье, в них вся жизнь. А ты что второго не рожаешь? Не выходит?

Елена промолчала. Не могла же она признаться, что вот уже три года сама не пускает мужа в свою спальню.

— У нас… не венчаны. Грех.

— Эх, твоя бы голова да за ум! Да он по тебе с ума сходит, весь село видит! Мужик видный, работящий, село в голодные годы вытянул! Только ты одна слепая. Прошлое свое отпусти, Лена. Слышала, твой-то Михаил в городе пристроился, в органы пошел, новую семью завел. И не вспоминает он тебя.

Эти слова ударили Елену неожиданно больно. Не от ревности, а от какой-то горькой ясности. Вечером, уложив Артема, она пошла в баню. Помывшись, надела чистую ночную сорочку, подаренную когда-то Леонидом, и… тихо вошла в его комнату.

Через год на свет появилась долгожданная дочка, Надежда. Но едва девочке исполнилось два года, Елена снова отдалилась, замкнулась в себе. Леонид, устав от постоянных отказов и ледяного молчания, нашел утешение в обществе молодой вдовы Марины.

Узнав об этом, Елена сначала почувствовала облегчение — наконец-то оставил в покое. Но вскоре это облегчение сменилось странным, ноющим чувством, похожим на ревность. Однажды, когда он вернулся под утро, она не выдержала:

— Если думаешь развестись — не надейся. Я по всем инстанциям пойду!

— Успокойся, — устало сказал он. — Разводиться не собираюсь. Помочь ей и ребенку — обязан. Но семью свою не брошу. Хотя какая это семья… — он горько усмехнулся. — Я еще не старик. Мне 42, тебе — 30. Странно, у молодой женщины такие… скромные потребности.

Он ушел, а она в бессильной ярости швырнула ему вслед чашку.

Вскоре Марина родила девочку. А еще через несколько месяцев грянула страшная весть: началась война. Леонид, не дожидаясь повестки, явился в военкомат сам.

— Как же мы? Дети? — испуганно спросила Елена.

— Селом пока будешь управлять ты, как моя заместительница. Оформлю. Об отце позаботься — пусть иконы свои прячет надежнее. Прикрывать его больше некому…

1943 год. Елена, измотанная, но неутомимая, фактически руководила жизнью села, пока номинальный председатель, однорукий ветеран Григорий Игнатьевич, коротал дни за бутылкой. У сельсовета ее поджидала Марина.

— Председательша, в город когда поедешь? Передай Леониду Сергеевичу посылку.

Елена сдержала порыв гнева.

— Ты с ума сошла? Просить меня, жену, передать мужу посылку от его…

— Да какая ты ему жена? — дерзко перебила Марина. — Я ему по любви дочь родила! Передашь, или мне старого Кузьмича просить?

— Уйди. Я и так два года молчала. Не испытывай мое терпение. Мужу я все необходимое уже отправила. Пряжу лучше на свою дочь потрать.

Но в душе ее клокотала обида. Она знала, что Марина писала Леониду. Правда, ответов не получала. В отличие от нее — сухие, скупые, но регулярные треугольнички с фронта приходили постоянно.

Однажды, вернувшись из райцентра, она столкнулась на ступенях исполкома с человеком в форме. Сердце ее екнуло — Михаил. Он был здесь, жив, невредим, держал на руках маленького сынишку. Рядом — его молодая жена, дочь важной чиновницы.

Они говорили недолго, сухо, как чужие. Он предложил тайно встретиться в городском саду. И она, к собственному удивлению, согласилась.

Свидание было тягостным. Михаил говорил о любви, о прошлом, но в его глазах читались расчет и страх. Он хвастался броней, благодаря тестю, говорил о карьере. И вдруг Елена с болезненной ясностью увидела перед собой не того романтичного юношу, а приспособленца, труса, живущего с нелюбимой женщиной ради теплого места. Ей стало противно и за него, и за себя. Она сбежала с той встречи, чувствуя, как рушится последний миф, державший ее все эти годы.

А вернувшись в село, узнала страшную весть: Марина, пытаясь объездить норовистого жеребца, упала и разбилась насмерть. Осиротела ее маленькая дочь Анна.

В тот же день пришло письмо от Леонида. Сухое, короткое: «Получил тяжелое ранение. Нахожусь в госпитале». И больше ни слова о трагедии с Мариной.

Что-то надломилось в Елене. Она вдруг осознала весь ужас своего положения: там, на фронте, страдает человек, который, пусть и страшным, неправедным путем, но стал частью ее жизни, отцом ее детей. А она здесь, храня в сердце призрак давно умерших чувств. Она пришла к Григоричу и заявила:

— Мне надо ехать.

— Куда это?

— К мужу. К Леониду.

Старик лишь свистнул от удивления, но не стал препятствовать.

Дорога была долгой и трудной. Она нашла его в переполненном госпитале, бледного, исхудавшего, с загипсованной рукой и тростью. Увидев ее в дверях, он на секунду замер, не веря глазам.

— Лена… Ты?

— Жив… — было все, что она смогла выговорить, и слезы хлынули сами собой.

Он обнял ее одной рукой, прижал к себе.

— Списали. Инвалидом. Чего ревешь? Жалеешь, что живой вернулся?

— От счастья, что здесь, — выдохнула она, пряча лицо в его гимнастерку.

И в этот момент она поняла, что все обиды, вся ненависть остались где-то там, в прошлой жизни. Перед ней был просто человек. Ее человек. Со своими слабостями, ошибками, болью. И с безграничным, молчаливым мужеством.

Они вернулись в Заречье. В первую же ночь, в их общем доме, который она заботливо прибрала, Леонид, глядя на спящих детей, тихо сказал:

— Отец Илья… я хочу исповедаться.

Елена и ее отец переглянулись в изумлении.

— Там, на войне, — медленно, подбирая слова, говорил Леонид, — я многое переосмыслил. Видел, как отъявленные атеисты в окопах шептали молитвы. Крещеный я. Хочу… чтобы ты нас обвенчал. Тайно. И чтобы Анну, дочь Марины, если ее бабушка позволит, тоже окрестил. Я буду ей отцом.

Елена молча подошла к нему, обняла и прижалась к его груди. В ее сердце не осталось больше ни горечи, ни злобы. Была лишь тихая, светлая печаль о прошлом и хрупкая, но прочная надежда на будущее.

—

Тайное венчание совершили глубокой ночью в маленькой, уцелевшей в лесу часовенке. Свидетелями были лишь старые стены да немеркнущие лики святых на потемневших от времени иконах.

Прожили они долго, Леонид и Елена. Родили еще двух сыновей. Леонид, несмотря на ранение, продолжал работать, став мудрым и справедливым руководителем уже в мирное время. Анну, дочь Марины, они воспитывали как свою. Она, повзрослев, уехала в город, но часто навещала приемных родителей, которые дали ей и кров, и любовь.

Илья Семенович дожил до глубоких седин, крестя своих внуков и правнуков в той самой лесной часовенке, что стала их семейной святыней.

О Михаиле Елена больше никогда не слышала. Прошлое окончательно отпустило ее, растворившись, как утренний туман над тихой рекой Заринкой.

А однажды, уже будучи седовласой бабушкой, сидя на завалинке своего дома и глядя, как играют на лужайке ее многочисленные внуки, Елена поймала взгляд Леонида. Он смотрел на нее тем же пристальным, внимательным взглядом, что и много лет назад на сельской площади. Но теперь в его глазах не было вызова и холодного расчета. Была лишь глубокая, спокойная нежность и тихая радость долгого совместного пути.

Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладонь. Так они и сидели, два немолодых уже человека, держась за руки и глядя, как закатное солнце золотит верхушки берез. Не нужно было слов. Все было сказано. Пройдены бури, отгремели грозы, и жизнь, подобно полноводной реке, нашла свое глубокое, спокойное русло. В тихой заводи их сердец наконец воцарился мир.

Читать далее

Oнa вышлa зaмуж зa бpaтa тoгo, c кeм кувыpкaлacь в ceнoвaлe, a пoтoм пpишлa пoxopoнкa, нo oн взял и вepнулcя c вoйны, чтoбы зaдeлaть eщe тpoиx дeтeй и дoкaзaть вceм, чтo oн нe кaкoй-тo тaм, a нacтoящий мужик, пepeд кoтopым дaжe cклoчнaя cвeкpoвь нa кoлeни вcтaлa

Oнa вышлa зaмуж зa бpaтa тoгo, c кeм кувыpкaлacь в ceнoвaлe, a пoтoм пpишлa пoxopoнкa, нo oн взял и вepнулcя c вoйны, чтoбы зaдeлaть eщe тpoиx дeтeй и дoкaзaть вceм, чтo oн нe кaкoй-тo тaм, a нacтoящий мужик, пepeд кoтopым дaжe cклoчнaя cвeкpoвь нa кoлeни вcтaлa

Осенью 1938 года Лидия Васильчикова, запыхавшись от быстрой ходьбы, остановилась у старого плетня на краю своего двора. Ладонь, прижатая к груди, чувствовала частый стук сердца — не от усталости, а от переполнявшей её радости. Сегодня, на закате, Виктор Попов, с которым они вместе выросли в этой станице, наконец сказал ей те слова, которых она ждала всю последнюю весну и лето. Он не стал мудрить, просто взял её руки в свои, посмотрел в глаза и попросил стать его женой. Завтра, пообещал он, его семья придёт для серьёзного разговора к её родителям. Всё это время, пока он говорил, Лида не могла оторвать взгляда от скромного букетика васильков и ромашек, который он принёс, и который теперь, забытый, сжимала в руке.

Она обернулась, услышав скрип половицы. На пороге, подперев бок рукой, стояла мать, Агриппина Семёновна.

— И куда это ты с самого рассвета, словно вихрь, промчалась? — в голосе матери звучала привычная, нестрогая укоризна.

— К Вите ходила, — ответила Лидия, и счастливая улыбка сама расплылась по её лицу.

— Догадалась. И что же он сказал, твой Витя, что ты сияешь, как маков цвет?

— Спросил, согласна ли я стать его супругой.

Мать на мгновение замерла, а потом широко улыбнулась, и её глаза стали влажными.

— Ну вот, доченька. Дождалась. Славный он парень, работящий, из хорошей семьи. Отец твой будет доволен.

Вечером того же дня Лидия встретилась с Виктором у их излюбленного места — старого раскидистого дуба на берегу тихой речушки. Она, смеясь, пересказывала, как мать, пытаясь сохранить серьёзность, расспрашивала о каждом слове, сказанном Виктором.

— А моя матушка, — улыбнулся Виктор, — уже достала из сундука бабушкину фату. Говорит, пора её на воздухе проветрить.

Он помолчал, глядя на воду, окрашенную закатом в медные тона.

— Не мастер я говорить красивые речи, Лида. Вырос я среди полей да лесов, слова мои просты. Но я знаю точно — ты та, с кем я хочу идти по жизни бок о бок. Хочу, чтобы в нашем доме звучали детские голоса, чтобы мы вместе встречали каждую весну и провожали каждую зиму.

— Значит, это второе предложение за сегодня? — лукаво спросила она.

— Первое было главным. Это — продолжение.

— А я на оба ответ один даю — согласна.

Он бережно поднял её с земли и закружил, а вокруг них, словно золотой дождь, осыпались первые осенние листья.

На следующий день в доме Васильчиковых царило приятное оживление. Пришли Виктор с матерью, Марфой Тихоновной, и его дядя с супругой. Обсуждали подробности, сговаривались о датах. Свадьбу решили сыграть в конце октября, когда закончатся основные полевые работы. Агриппина с гордостью показывала приданое дочери — ткани, бельё, украшения, собранные за много лет.

— Всё это, конечно, небогато, но для начала хозяйства сгодится, — говорила она.

— Какое уж там небогато, — возражала Марфа Тихоновна, поглаживая шёлк цвета спелой сливы. — Вот из этой материи платье подвенечное просто загляденье получится. Если позволите, я сошью.

— Да Лида сама мастерица, она уж справится.

— То-то и есть, славная у вас дочка растёт. И пироги, я слышала, у неё какие славные получаются.

Когда гости ушли, в доме воцарилась тихая, мирная удовлетворённость. Отец, Терентий Иванович, раскуривал трубку, размышляя вслух.

— Семьей Виктора все здесь знают, люди работящие, непьющие. Свекровь, Марфа, — душа кроткая. Повезло тебе, дочка.

— Только вот как вы там устроитесь? — озабоченно спросила мать. — В их доме, кроме Марфы, ведь сестра её, Ульяна, проживает с сыном после того пожара.

— Витя говорил, что Никифор, двоюродный его брат, весной собирается на заработки в леспромхоз, чтобы себе дом ставить, — ответила Лидия. — Так что ненадолго мы соседями будем.

Имя Никифора заставило её на мгновение смолкнуть. С ним, двоюродным братом Виктора, у неё когда-то были короткие, наивные чувства, которые развеялись, как утренний туман, когда она узнала о его ветрености. С тех пор они почти не общались, а её сердце полностью принадлежало Виктору.

В день свадьбы в доме Поповых было шумно и весело. Невеста в платье из того самого сливового шёлка, сшитого заботливыми руками Марфы Тихоновны, выглядела прекрасно. Все улыбались, поздравляли молодых. Лишь одна Ульяна, сестра свекрови, сидела в углу с каменным лицом. Её сын, Никифор, уехал из станицы ещё накануне, не пожелав быть свидетелем чужого счастья. Ульяна же винила во всём Лидию, считая, что именно она стала причиной отъезда и страданий сына.

Жизнь в одном доме с нею оказалась испытанием. Лидия, стараясь быть почтительной и helpful, наталкивалась на холодность и колкие замечания.

— Какая я тебе тётя? — отрезала как-то Ульяна. — Обращайся по имени-отчеству.

Марфа Тихоновна лишь вздыхала, стараясь сгладить острые углы.

Зимой пришло известие: Никифор добровольцем ушёл на ту войну, что гремела далеко на севере. Ульяна, получив письмо, обрушила всю свою боль и гнев на молодую невестку.

— Из-за тебя! — кричала она, тряся листком бумаги. — Из-за твоего чёрствого сердца он ищет смерти! Чтоб ты…

— Ульяна, опомнись! — впервые резко остановила её сестра. — Где тут вина Лиды? Разве она заставляла его искать утешения на стороне, когда они были вместе? Разве она посылала его под пули?

— Он мужчина! Ему простительно! А она… она сердце ему разбила!

Ссора была горькой. Ульяна ушла к старшему сыну, но через неделю вернулась, понурая и молчаливая. Казалось, мир восстановился, но он был хрупким, как тонкий лёд на реке.

В феврале пришла страшная весть: Никифор погиб. Горе Ульяны было бездонным и слепым. Она снова обвинила Лидию, Виктора, даже собственную сестру. На этот раз она собрала свои нехитрые пожитки и ушла окончательно.

— Не принимай близко к сердцу, — утешала Марфа Тихоновна Лидию, которая плакала от несправедливости и чувства вины. — Её душа выжжена болью. Она ищет, на кого бы её излить, лишь бы не оставаться с ней наедине.

Виктор обнял жену.

— Успокойся, милая. Тебе теперь волноваться нельзя. Это вредно для нашего малыша.

— Малыша? — глаза Марфы Тихоновны распахнулись от изумления, а потом засветились новой, чистой радостью.

— Да, мама. У нас будет ребёнок.

С этого момента жизнь в доме закружилась вокруг ожидания нового человека. Марфа Тихоновна окружила невестку тройной заботой. Ульяна и её горечь были временно забыты. Самым важным стало тихое счастье, зреющее под сердцем Лидии.

В августе 1939 года на свет появилась маленькая Анна. Дом наполнился новыми, нежными звуками. Лидия, слушая советы опытной свекрови, чувствовала, как крепнет её собственная семья. Именно такое будущее когда-то рисовал ей Виктор — уютный дом, любовь, радость материнства. Она мечтала подарить ему ещё много таких моментов счастья.

Но этим мечтам, как и мечтам миллионов, не суждено было сбыться сполна. Война, страшная и беспощадная, ворвалась в жизнь страны в июне сорок первого. Виктора призвали в сентябре, когда Анечке едва исполнился год.

— Не плачь, — просил он, крепко держа её за руки на пороге их дома. — Я обязательно вернусь. Я ведь обещал, что у нас будет большая семья. А раз сына у меня ещё нет, значит, судьба не имеет права забрать меня. Я буду беречь себя ради тебя, ради нашей доченьки и ради тех ребятишек, которые у нас ещё будут.

Его слова стали её опорой. А когда через месяц она поняла, что снова ждёт ребёнка, то написала ему длинное, полное надежды письмо.

Марфа Тихоновна, после отъезда сына, словно сломалась. Заболели ноги, и она почти не вставала с постели. Все хлопоты легли на плечи Лидии. Днём она работала в колхозе, вечерами шила, перешивала, вязала, чтобы как-то скрасить быт и поддержать порядок в доме. Видя, как свекровь тает на глазах, Лидия отправилась пешком за несколько вёрст к знахарке. Та дала ей крепко пахнущую мазь и сушёные травы для отвара.

— Вам дышать невыносимо, — говорила Лидия, настойчиво растирая мазью опухшие ноги свекрови, — а мне невыносимо видеть, как вы сдаётесь. Виктор вернётся, а я что ему скажу? Что за матерью не усмотрела? Пейте, это для сердца.

И Марфа Тихоновна, морщась, пила горькие отвары и терпела едкие растирания, потому что в голосе невестки слышалась та же сила и любовь, что и в голосе её сына.

Через месяц она снова вышла на работу, хвалясь всем своей «дочкой», которая поставила её на ноги. А Лидия тем временем высадила у крыльца семена мальвы и ноготков, привезённые когда-то из города, и дом их стал самым нарядным на улице.

В апреле сорок второго, когда до родов оставалось чуть больше месяца, пришло письмо не от Виктора, а от его товарища. Виктор был ранен, лежал в госпитале, просил не волноваться. Три дня Лидия молилась, вспоминая тихие молитвы, которым учила её в детстве мать. А на четвёртый начались роды. На свет явился крепкий мальчик, которого назвали Виктором, в честь отца.

— Сын… — шептала Лидия, прижимая к груди малыша. — У него теперь есть сын. Пусть он будет не последним.

Весть ушла в госпиталь, и скоро пришёл ответ от самого Виктора — счастливый, полный сил и желания жить.

Шли тяжёлые военные годы. Ульяна, живя у старшего сына, замкнулась в себе. Когда и на него пришла похоронка, её мир окончательно рухнул. Невестка была к ней холодна, внук подрастал своим чередом. Ульяна чувствовала себя ненужной, лишней. А к сестре, у которой, несмотря на войну, была и переписка с сыном, и внуки, и невестка-помощница, она испытывала горькую, разъедающую зависть. Не знала она, что и в том доме горе не обошло стороной. Осенью сорок третьего на Виктора пришла похоронка.

В доме Поповых время остановилось. Марфа Тихоновна, поседевшая за одну ночь, находила утешение только в возне с внуками. Лидия же ушла в работу с головой, позволяя себе плакать лишь по ночам, в подушку, чтобы никто не видел. Она должна была быть сильной — ради детей, ради свекрови, ради самого Виктора, который просил её верить.

Однажды, вернувшись с поля, Лидия услышала, что Ульяна, разругавшись с невесткой, ушла из дома и три дня не возвращалась. Говорили, что она поселилась в старой землянке в лесу. Одни осуждали её сноху, другие пожимали плечами — кому в войну нужна лишняя обуза?

Лидия, не раздумывая, пошла в лес. Она нашла землянку под разлапистой елью. Внутри, на жёстком топчане, сидела Ульяна, и в её глазах горел уже не гнев, а пустота и стыд.

— Зачем пришла? Чтобы посмотреть, до чего я докатилась?

— Я пришла, чтобы забрать вас домой.

— В качестве кого? Приживалки? Няньки? Нет у меня дома, Лидия. Места мне там нет.

— Место есть всегда там, где тебя ждут, — твёрдо сказала Лидия, садясь рядом. — Это дом ваших родителей тоже. Я не уйду, пока вы не согласитесь идти со мной.

— Зачем тебе это? Жалко меня стало?

— Жалеть тут нечего. Жалость — для слабых. Вы не слабая. Вы — обиженная и одинокая. А это можно исправить. Я хочу справедливости. Даже если вы ко мне были несправедливы.

Ульяна долго молчала, а потом по её жёсткому, исхудавшему лицу потекла слеза.

— Сидя здесь, я многое поняла. Всё, что было — моя вина. И Григорий мой, ветреный… и то, что Петьку я избаловала, глаза закрывала на его слабости… и злость моя на тебя, на сестру… Заслужила я эту землянку. Здесь и останусь.

— Тогда и я останусь. Придётся и мне тут ночевать.

— Упрямая ты, — беззлобно прошептала Ульяна. — До чего же упрямая.

Она согласилась. В доме сестёр произошло долгое, трудное, но искреннее примирение. Ульяна попросила прощения. Марфа, плача, обняла её, признаваясь, что и сама виновата в отчуждении. Жизнь постепенно стала налаживаться. Ульяна, к всеобщему удивлению, нашла общий язык с маленькой Аней, а Марфа с упоением нянчилась с Витенькой. Они вместе вязали носки для фронта, вместе ждали вестей, которые теперь приходили всё реже.

В один из июньских дней 1945 года сёстры сидели на лавочке у дома, греясь на солнце. Дети мирно спали после обеда.

— Наша Лида опять в Васильевку отправилась, — сказала Марфа, помешивая вязание. — Опять какую-нибудь целебную травку ищет. Опять будет нас поить своими зельями.

— Уже начала, — хмыкнула Ульяна. — Вчера отвар какой-то дала, горький, противный. Говорит, для суставов.

— А мне мазь ту самую, вонючую, на ноги наложила. Говорит, для профилактики.

— Не даст она нам, Зинка, спокойно состариться, — усмехнулась Ульяна, но в голосе её звучала нежность. — Будет поднимать да ставить на ноги.

— Зато до ста лет доживём, — ответила Марфа.

— Может, её замуж пора выдать? Мужики с войны возвращаются, жизнь налаживается…

— Да ты что, Ирка! — испугалась Марфа. — Да я без неё… Да мы без неё… Заберёт она детей и уедет! Будет другую свекровь отварами поить!

— Кого это вы собрались замуж выдавать? — раздался у калитки мужской голос, такой родной и невозможный.

Женщины замерли, не веря своим ушам и глазам. На пороге, опираясь на палку, но улыбаясь во весь рот, стоял Виктор.

Последующие минуты были полны слёз, смеха, объятий и бессвязных вопросов. Оказалось, ошибка — погиб его полный тёзка, а он сам после тяжёлого ранения долго лечился, а потом боялся сообщать о себе, чтобы не обнадеживать зря, если снова что-то случится.

— А где же Лида? — спросил он наконец, оглядываясь.

— За лекарствами ушла, сейчас должна вернуться, — ответила Ульяна, вытирая глаза.

И тут со стороны огорода послышались шаги. Лидия, с котомкой за плечами, остановилась как вкопанная, увидев во дворе фигуру в солдатской гимнастёрке. Котомка беззвучно соскользнула на землю.

— Лиденька… — сказал он просто.

Она не кричала, не бежала. Она медленно, словно боясь спугнуть видение, сделала несколько шагов, дотронулась до его щеки, обветренной и исхудавшей, и только потом, сдавленно вскрикнув, уткнулась лицом в его грудь.

— Я же говорил, что вернусь, — шептал он, гладя её волосы. — Обещал, что у нас будет много детей. Слово надо держать.

—

Река жизни, вышедшая из берегов в годы лихолетья, постепенно вернулась в своё русло, неся свои воды дальше, к новым берегам. Через год у Виктора и Лидии родился ещё один сын — Николаем назвали. Ульяна, так и не дождавшаяся весточки от своего Никифора, всю свою нерастраченную материнскую любовь отдала этому смышлёному мальчишке. Потом на свет появился Андрей, а следом за ним — тихая и улыбчивая Машенька.

Старый дом наполнился гулом детских голосов, смехом, топотом босых ног по половицам. У детей было три бабушки, три неиссякаемых источника заботы и ласки. Марфа и Ульяна, некогда разделённые обидой, стали неразлучны, как в далёком детстве. Они спорили, чей внук первым пошёл, чья внучка сказала первое слово, и вместе пили горькие травяные отвары, которые неизменно готовила для них Лидия — теперь уже седая, но по-прежнему неутомимая хозяйка большого рода.

А по вечерам, когда затихала детвора, они все выходили на крыльцо — Виктор с Лидией, их повзрослевшие дети, седые, умиротворённые Марфа и Ульяна. Смотрели, как над их рекой, над их полями, над их станицей поднимается огромная, спокойная летняя луна. И тишина эта была не пустой, а полной — полной прожитых лет, преодолённых бурь, прощённых обид и тихой, глубокой благодарности за каждый новый мирный день. Они знали, что жизнь, как та река, будет течь дальше, огибая преграды, омывая новые берега, неся в себе отблеск этого вечернего света и память о всех, кто остался на её извилистых, порой суровых берегах. И в этой памяти, и в этом свете они были вместе — навсегда.

Читать далее

1937 г. Кулaцкaя дoчь пoшлa нa cдeлку c жиpным cлизнякoм из НКВД, пpoдaв cepьги «cлeзы aнгeлa», чтoбы вытaщить мужa-бoлтунa, и чтo из этoгo вышлo чepeз 20 лeт, кoгдa эти cepьги нaдeвaлa нa cвaдьбу дoчь тoгo caмoгo чeкиcтa

1937 г. Кулaцкaя дoчь пoшлa нa cдeлку c жиpным cлизнякoм из НКВД, пpoдaв cepьги «cлeзы aнгeлa», чтoбы вытaщить мужa-бoлтунa, и чтo из этoгo вышлo чepeз 20 лeт, кoгдa эти cepьги нaдeвaлa нa cвaдьбу дoчь тoгo caмoгo чeкиcтa

онец тридцатых годов прошлого столетия. Золотая осень раскинулась над притихшей деревушкой, утопающей в багрянце листвы и прохладной синеве речного простора. Воздух, чистый и прозрачный, словно хрусталь, был напоен запахом прелой листвы и дымка из печных труб.

— Маргарита, Маргари-и-ита! — звонкий, пронзительный голос, полный тревоги, разрезал послеобеденную тишину.

Женщина, сидевшая на завалинке с вязанием в руках, вздрогнула. Отложив клубок, она медленно поднялась, смахнула с темной юбки невидимую пылинку и вышла за калитку.

— Что случилось, Ульяна? Ты кричишь так, будто мир перевернулся.

— Хуже, Риточка, хуже всякого пожара! — соседка, полная женщина с заплаканными глазами, тяжело дышала, прислонившись к плетню. — Петр твой, Господи, прости, совсем ум потерял! Такие речи завел… Такие слова говорил!

— Успокойся. Говори по порядку. Где сейчас мой Петр? Вы же с Данилой вместе в город отправились. Почему он один не вернулся?

— Так я же и пытаюсь тебе объяснить! Язык-то у него… Язык его ненасытный! А что теперь с ним будет? Как же малыш-то твой без отца? Ох, горе-то какое…

— Перестань, Ульяна. Заходи во двор, садись и рассказывай все как было, с самого начала.

Ульяна, всхлипывая, проследовала за хозяйкой и опустилась на грубую скамью под старой яблоней, ветви которой были усыпаны румяными плодами.

— Продали мы все, что везли, собрались уже в обратный путь. И тут подходит к нам милиционер, местный, с виду важный такой. Начал говорить, что, мол, товар наш не совсем по норме, бумажки проверить надо. Данила мой, он же тихий, мирный, сунул ему в руку несколько бумажек — отстань, мол. А твой Петр… Твой Петр как вспыхнет! Вытащил из телеги бутыль с водой, глотнул, да как заговорит на всю площадь! Что, мол, мы, деревенские, горбом все выносим, страну на своих плечах тащим, а такие, как этот, только карманы набивать мастера… И пошло, и поехало. Народ собрался, слушает. А тот милиционер — аж побагровел весь. Схватил Петра за ворот и поволок. «Антисоветская пропаганда», — кричит. И ведь прав, не следовало Петру так горячиться! Теперь не миновать ему срока… А вы-то с ним, Риточка, из бывших… Из зажиточных. Клеймо на вас, как говорят.

— Ульяна, слушай меня. Ты сама из семьи мельников, вся твоя родня с Волги. Да и пол-поселка тут такие же. Что же, всех теперь под одну гребенку?

— Не всех, конечно. Но язык надо держать за зубами. Кто громче кричит, того и слышнее.

Маргарита резко развернулась и зашла в дом. Сердце билось часто-часто, будто птица в клетке. Она взглянула на старинные стенные часы с маятником. До последнего плота через реку оставалось чуть больше двух часов. Если успеть, можно добраться до города до темноты. Мысли путались, но решение созревало мгновенно — нужно ехать.

Она слишком хорошо понимала, что грозит ее мужу, пылкому и непокорному Петру. Ей ли не знать…

Ее детство закончилось в один миг, в далеком двадцать шестом. Семья, где царили достаток и любовь, была растоптана. Отца, владельца небольшой текстильной лавки, забрали ночью и больше она его не видела. Мать с ней и младшим братом отправили в этот уральский поселок. Дорога, холодная и бесконечная, забрала брата — он не пережил ту зиму. Мать, сломленная горем, угасла через полгода на новом месте, словно свеча на сквозняке. Десятилетнюю Маргариту приютила соседка, Анисья Тихоновна, такая же переселенка, с сыном Петром. Дети, выросшие вместе в нужде, но не в бедности духа, со временем стали мужем и женой. А год назад у них родился сынок Антошка. Петр всегда был как весенний ручей — быстрый, шумный, неудержимый. Его прямоту и горячность она любила, но теперь именно они обернулись против него. Что делать? Она вспомнила соседа, старого Трофима, чьего сына за хранение семейных икон осудили на долгие годы. А слова, сказанные публично… Это куда страшнее.

Она подошла к сундуку, откинула тяжелую крышку. Среди скромного скарба искала платье поформеннее для города. Рука наткнулась на маленькую, обитую потертым бархатом шкатулку. Сердце сжалось. В ней покоилось самое сокровенное — серьги матери. «Слезы ангела». Отец заказал их у знаменитого мастера к их серебряной свадьбе. Мать сберегла их через все круги ада, прошептав перед смертью дочери: «Это — душа нашей семьи. Только в час самой крайней нужды…» Час пробил. Но как это провернуть? Рука сама сжала бархатный футляр. Действовать нужно быстро, пока дело не обрело официальный ход.

Она отправилась к председателю сельсовета, Семену Игнатьевичу, мудрому и доброму человеку, пользовавшемуся уважением. Выслушав ее, он долго молчал, попыхивая трубкой.

— Может, вы со мной поедете, Семен Игнатьевич? У вас в городе знакомства…

— Нет, дочка. Не могу. Дело это темное, опасное. Сам влететь могу. А за Антоном присмотрю, если что… Ты уверена в своем решении? Это огромный риск.

— Риск. Да. Но еще больший риск — смотреть со стороны и ничего не делать. Я должна попытаться. Пока не поздно.

— Тогда не мешкай. А Ульяне с Данилой я настрого накажу — пусть языки на замок.

Оставив сына на попечение председателя, Маргарита отправилась в путь. Плот медленно скользил по холодной, свинцовой воде, унося ее от родного берега. В городе, найдя нужное здание, она вошла в него с таким чувством, будто шагала в ледяную воду.

— Мне нужно видеть начальника. Дело неотложное, — сказала она дежурному, молодому милиционеру с насмешливым прищуром.

— Какое еще дело? Излагай.

— Личное. Только начальнику.

— Гражданочка, не умничай, — он грузно поднялся со стула.

В этот момент из кабинета в глубине коридора вышел мужчина лет пятидесяти, плотный, с внимательным, усталым лицом.

— В чем дело, Степанов?

— Да вот, Тихон Васильевич, баба какая-то к вам ломится.

Тихон Васильевич оценивающе посмотрел на Маргариту, затем кивнул.

— Проходите.

Кабинет был простым, с большим письменным столом. Он сел, жестом приглашая ее говорить.

— Я Маргарита Сергеевна Воронова. Жена Петра Воронова, которого сегодня задержали на базаре.

— А, тот самый краснобай… Ну и что вы от меня хотите?

— Я верю, что произошло недоразумение. Не может наш справедливый закон карать человека лишь за горячие слова, сказанные в сердцах. Он кормилец, у него маленький сын…

— Закон суров, но это закон. Ваш муж сеял смуту. Такие речи разъедают устои. А что с ним будет — решит суд.

Маргарита окинула взглядом кабинет. Семен Игнатьевич говорил: «Ищи слабость, но не показывай страха». На пальце у начальника блеснуло простое обручальное кольцо.

— А если… если он возместит ущерб? Принесет публичные извинения? И уплатит положенный штраф? Лично, чтобы больше не тревожить органы?

— Штраф? — Тихон Васильевич усмехнулся. — Да что с вас, деревенских, взять?

— Например, вот это, — ее голос звучал тише, но твердо. Она развернула платочек. В лучах вечернего солнца, пробивавшихся сквозь окно, бриллианты вспыхнули холодным, ослепительным огнем. — Это фамильные серьги. «Слезы ангела». Их заказывали у Фаберже. Не стекло, а настоящие алмазы.

— Откуда у вас такие ценности? — в его глазах мелькнуло что-то, помимо подозрения.

— Мать сберегла. Думаю, вашей супруге они могли бы понравиться, — она сделала паузу, глядя прямо на него.

— Вы рискуете, гражданка Воронова. Если это подделка…

— Это не подделка. Я готова отвечать.

Он взял одну серьгу, поднес к свету, покрутил. Жадно, почти по-детски.

— Ладно. Я проверю их у эксперта. Если все чисто — мужа вашего освобожу «за недоказанностью». Но если обман… Сами понимаете.

— Тогда одну серьгу я оставлю вам на проверку, а вторую заберу. Для уверенности.

— Не доверяете? — он приподнял бровь.

— А вы мне? — впервые она позволила себе легкую, почти неуловимую улыбку.

Он хмыкнул.

— Хитроваты вы… Что ж, от дочери известного московского коммерсанта иного и не ожидаешь.

Выйдя на улицу, Маргарита прислонилась к холодной стене. Ноги подкашивались, в глазах темнело. Вся ее храбрость была тонким щитом, треснувшим теперь вдребезги. Назавтра она вернулась и отдала вторую серьгу. Тихон Васильевич был краток:

— Через три дня будет дома. Нужно оформить бумаги, чтобы все выглядело… правильно.

— Я верю вам. Благодарю.

Как же она ненавидела этот момент — отдавать память о матери в жадные, чужие руки.

— Мама, прости… — шептала она, глядя в низкое свинцовое небо. — Но иного выхода нет…

Когда Петр, осунувшийся и бледный, переступил порог дома, она бросилась к нему, и слезы облегчения текли сами собой. Радость была горьковатой, но бесконечно сладкой.

— Понимаешь, чего стоили твои слова? — говорила она позже, обнимая его. — Петя, умоляю, будь осторожней. Больше у меня ничего нет, чтобы выкупить тебя.

— Жадная гнида! — он с силой ударил кулаком по столу.

— Петр! Если бы не его жадность, тебя бы уже не было здесь. Гордыня — плохой советчик. Давай жить. Тихо. Для себя, для сына.

Сорок третий год ворвался в их жизнь черным вестником. Похоронка лежала на столе, как обугленный осколок мира. Маргарита, ставшая вдовой в тридцать два года, сжимала в руках потрескавшуюся фотокарточку. После той истории Петр словно подменился: стал молчаливым, замкнутым, часто пропадал по вечерам. Она списывала на усталость, на тяготы жизни, пока однажды не увидела, как он в сумерках разговаривает у колодца с юной соседкой, Капитолиной, дочерью того самого Данилы. В ее смехе, в его смущенной улыбке было что-то такое, от чего сердце Маргариты сжалось ледяным комом. Она пыталась говорить, но он отмалчивался, уходил в себя. А потом грянул сорок первый, и он ушел на фронт с другими мужчинами поселка. На пристани, среди плачущих женщин, стояла и Капитолина, и ее глаза, полные слез, были прикованы только к нему.

Через несколько недель поползли слухи: Капитолину, у которой стал заметен ребенок, родители выгнали из дома. Приютила ее Анисья Тихоновна, свекровь Маргариты. «Не могу же я ее на улицу, дитя моего сына носит!» — оправдывалась она, не глядя в глаза невестке. Обида, горькая и едкая, как дым, въедалась в душу Маргариты. Она видела, как растет маленькая Василиса, как светится счастьем Капитолина, и чувствовала на себе колючие, любопытные взгляды односельчан. Они ждали развязки этой драмы. Но развязкой стала похоронка.

— Маргарита-а-а! — за пристанью послышался надрывный плач. Это голос Анисьи Тихоновны.

— Тише, мама, тише. Заходите, — беззвучно шевеля губами, впустила она свекровь.

— Как жить-то теперь, дочка? Как?

— Не знаю, — честно ответила Маргарита. — Не знаю…

— И Василиска отца не узнает, и Антошка безотцовщиной… — причитала старуха.

При имени Василисы в Маргарите вскипела старая боль.

— Семен Игнатьевич говорил, мог бы нас в город отпустить, вернись Петр живым. Так что дочка ваша Капитолина отца своего бы так и не увидела.

— Жестока ты, Риточка.

— Жестока? — голос ее сорвался. — А он, изменяя мне? А она, зная, что он женат? Разве это не жестокость?

— Вам бы теперь объединиться, а не враждовать… Дети-то брат и сестра.

— Никогда! — вырвалось у нее. — Все только и ждут этого цирка! Нет!

Она выбежала из дома и почти бегом добралась до дома председателя.

— Семен Игнатьевич! Не могу больше! Отпустите в город! Умоляю!

Старик, глядя на ее искаженное горем лицо, тяжело вздохнул.

— Вьешься, как плющ… Ладно. Шел уже разговор. Специальности у тебя нет, значимость для колхоза небольшая… Можешь уехать. Скажешь всем — на учебу. На медсестру. И язык на замок. Забудут скоро.

Через два дня она с девятилетним Антоном покидала поселок. Анисья Тихоновна плакала в голос, но Маргарита не оглядывалась. Каждый взгляд на тот дом, где росла Василиса, причинял ей нестерпимую боль.

Пятьдесят шестой год застал Маргариту в небольшом городке, где она работала старшей медсестрой в терапевтическом отделении. Антон вырос, отслужил, поступил в политехнический институт. Смотря на своего двадцатидвухлетнего сына, строгого, сдержанного и удивительно доброго, она чувствовала тихую гордость. Его характер был не в отца — лишенный безрассудной горячности, он был надежен, как скала. Лишь одно омрачало ее — у него не было девушки. Он отшучивался: «Всему свое время, мама. Хочу найти одну-единственную».

И вот однажды он вернулся с сияющими глазами.

— Готовься, мама. Завтра приведу ту самую.

И он привел ее. Людмила. Стройная, с ясными серыми глазами и тихой, светлой улыбкой. Она была скромна, немного застенчива, и Маргарите она понравилась сразу. За чаем выяснилось, что девушка — круглая сирота, воспитанная тетей. «Родители умерли рано, я их почти не помню», — просто сказала она.

Позже, листая альбом, Людмила вдруг замерла, уставившись на свадебную фотографию матери Маргариты.

— Какая красавица… И серьги какие необыкновенные.

— «Слезы ангела», — тихо отозвалась Маргарита. — К сожалению, они не сохранились.

Лицо Людмилы на мгновение омрачилось, но тут Антон неожиданно встал на одно колено и протянул любимой скромное колечко. Все засмеялись, зааплодировали, и этот момент навсегда запечатлелся в памяти Маргариты как начало новой, счастливой главы.

За две недели до свадьбы Людмила, заметно волнуясь, осталась с Маргаритой наедине.

— Полина Андреевна… У меня тоже есть серьги. С бриллиантами. Они называются «Слезы ангела». Я не знала, как вам сказать… Их мне оставила мама.

Маргарита почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Откуда? — едва выговорила она.

— Мой отец… он был начальником районного отдела милиции. Его осудили за взятки, когда я была маленькой. Мама говорила, его оклеветали. Она сохранила кое-что из вещей… Эти серьги среди них. Я всегда думала, они просто красивые… А теперь… не могла же быть пара таких одинаковых?

Перед глазами Маргариты встало усталое лицо Тихона Васильевича. Она сделала глубокий вдох.

— Я сдала их тогда в ломбард. Наверное, твои родители их выкупили. Случайное совпадение.

Она не могла разрушить мир девушки, выросшей с верой в невиновность отца.

— Я хочу вернуть их вам. Они по праву ваши.

— Нет, милая. Теперь ты — наша семья. И эти серьги ты передашь своей дочери. Так и должно быть.

На свадьбе, среди гостей, Маргарита заметила юную девушку, лет пятнадцати, с невероятно знакомыми, ясными глазами. Антон, увидев ее взгляд, смущенно объяснил: «Мама, это Василиса. Моя сестра. Мы общаемся… Она сейчас в училище тут, в городе». Мир на мгновение замер. Но, глядя на робкую, похожую на Петра девушку, Маргарита не почувствовал прежней обиды. Лишь щемящую нежность.

А через несколько месяцев после свадьбы в их больницу в тяжелейшем состоянии поступила молодая женщина с инфарктом. Это была Капитолина. Маргарита дежурила в ту ночь, когда сердце той остановилось. И она же держала в своих объятияях рыдавшую, потерянную Василису, гладила ее по волосам и шептала утешительные слова, которых сама когда-то так ждала и не дождалась.

Она забрала осиротевшую девочку к себе. Сначала на время, потом — навсегда. Варя (как она теперь ее называла) стала частью их семьи, младшей сестрой для Антона, дочкой для Маргариты, любимой тетей для его детей — маленького Егора и Светланы.

Эпилог.

Прошли годы. «Слезы ангела», бережно хранимые Людмилой, однажды снова увидели свет — в день свадьбы Василисы. Девушка, выросшая в любви и заботе, стояла перед зеркалом, и в ее ушах сверкали те самые бриллианты. Маргарита, поправляя фату, смотрела на нее и видела в ее чертах не боль прошлого, а свет будущего.

Она часто думала о причудливых путях судьбы. Ювелирное украшение, отданное в час отчаяния, совершило полный круг, чтобы вновь объединить разорванные когда-то нити. Оно прошло через жадность, страх, потерю и, наконец, вернулось как символ не столько богатства, сколько непреходящей семейной связи, прочнее любой драгоценности.

Вечерами, когда в их большом доме собирались все: Антон с Людмилой и ребятишками, Варя с мужем и маленькой Машенькой, Маргарита сидела в своем кресле у окна. За окном медленно падал снег, укутывая город в белую, чистую пелену. Она смотрела на смеющиеся лица, на переплетение поколений, и в ее сердце, пережившем столько бурь, воцарялся глубокий, невозмутимый покой. Жизнь, подобно реке, принимающей в себя и чистые родники, и мутные потоки, в конечном счете несла свои воды к спокойному, светлому морю. И в этой тихой, сияющей глади отражалось главное сокровище — не бриллиантовый блеск, а теплый, живой свет домашнего очага, который ей удалось сберечь и передать дальше. Сквозь все бури и зимние стужи, этот огонек продолжал гореть — ровно, неугасимо и вечно.

Читать далее