«Дeтeй вы бoльшe имeть нe cмoжeтe»
Операция показалась кошмаром, который всё длился и длился. Условия в доме деревенской повитухи были ужасные: холодные сени, грязь, никакой санитарии и примитивные инструменты. Всё прошло плохо, а потом она металась в бреду из-за начавшегося воспаления.
— Я не хочу ни ребёнка, ни обязательств, — Авель сказал об этом прямо, без тени вины или жалости. Что было делать ей? Одна, в ссылке, без мужа и денег…
— Сожалею, но матерью вам никогда не стать, — сказал доктор. Голду спасли, но ценой жизни было то, что она больше не могла иметь детей…
В 1887 году в еврейской земледельческой колонии Мардаровка Ананьевского уезда Херсонской губернии родилась девочка, отец, Давид Лейбович Горбман, был маклером, вечно пропадал в разъездах по чужим делам. Семья жила бедно, как жили тогда почти все в черте оседлости.
В метрических книгах новорождённую записали как Гитлю, дома звали Голда — «золотая». Десятилетнюю Голду отдали в профессиональную школу шитья имени А. Сегал в Одессе, в 1902 году девушка получила профессию мастерицы-белошвейки.
— Это профессия, которая может тебя прокормить, — говорила матушка, и другие родственницы согласно кивали головами.
Еврейская женщина — это жена, мать, но и помогать мужу зарабатывать грошики будет не лишним. Времена трудные, нужно иметь то, что можно делать руками.
Голда слушала вполуха и не перечила, но ещё в Одессе, в мастерских, где пахло крахмалом и горячим утюгом, она впервые услышала разговоры о революции. О том, что мир можно переделать. О том, что еврейка не обязана всю жизнь быть белошвейкой и жить в страхе перед погромом.
Через два года 17-летняя Голда вступила в партию социалистов-революционеров, через год её арестовали, и пошла девушка из Мардаровки проторенной революционной дорогой: тюрьма, суд, высылка в Архангельскую губернию, где зима длится восемь месяцев, а люди живут так, будто время остановилось.
В ссылке юная Голда встретила Авеля Енукидзе. Он был старше, обаятельный грузин, он умел слушать и обещать. Он был связан с большевиками и уже тогда, в ссылке, поглядывал в будущее с той спокойной уверенностью, которая потом, в годы его всесилия в Кремле, превратится в самоуверенность и в конце концов его погубит.
Голда влюбилась, она была совершенно неискушённой, а потому очень скоро поняла, что ждёт ребёнка. Дальнейшее было похоже на удар под дых. Енукидзе устранился, сказав, что ребёнок ему совершенно не нужен, а жениться он и вовсе не планирует. Девушка осталась одна со своими проблемами и решила их, как смогла, а решив, ужаснулась.
Для женщины того времени, для еврейки, невозможность никогда взять на руки своё собственное дитя была невыносимым горем. Но оно же и определило путь Голды на всю оставшуюся жизнь. Для жены, для революционерки, которая мечтала о нормальной жизни, — определило очень многое в её судьбе. Оно объясняет её последующую нежность к чужим детям.
Климент Ворошилов появился в её жизни тогда же, в Холмогорах, в конце 1909 года. Он был родом из Луганска, из рабочей семьи, слесарь-самоучка, человек без образования, с природной цепкостью ума, которая позволяла ему схватывать всё на лету. Он был на шесть лет старше, влюблён, настойчив.
О своём бесплодии и о том, что случилось между ней и Енукидзе, Голда рассказала сразу, думала, что оттолкнёт настойчивого поклонника, а он неожиданно сделал предложение.
Зимой 1910 года в Архангельской губернии, в селе Никольском, где стояли бараки для ссыльных, произошла сцена, о которой потом в семье Ворошиловых вспоминали со смехом и восхищением.
Голда с гладко зачёсанными тёмными волосами стояла перед урядником. Урядник держал в руках бумагу и говорил, что ей надлежит покинуть место ссылки, потому что срок её наказания закончился. Голда слушала, а за её спиной, в углу комнаты, на стене висел портрет государя императора, вырезанный из журнала и приклеенный к картону. Портрет был небольшой, края неровные, но лицо узнавалось сразу.
Урядник повысил голос, сказал что-то резкое, и тогда Голда подняла руку и указала на стену.
— Как вы смеете, — сказала она очень тихо, — говорить такое при его императорском величестве?
Урядник обернулся, увидел портрет, побледнел и упал на колени, просил прощения и умолял не доносить. А потом, всё ещё стоя на коленях, выслушал просьбу: не выгонять её из ссылки, а, напротив, позволить остаться и обвенчаться с ссыльным Ворошиловым.
Чтобы обвенчаться, ей пришлось креститься. Она приняла православие и новое имя Екатерина. Родители в Мардаровке, узнав об этом, совершили обряд: символически похоронили дочь. В еврейской традиции есть обычай ритуальных похорон человека, который перешёл в другую веру. Раввин предал её херему — проклятию. На еврейском кладбище появилась условная могилка, к которой безутешные родители Голды приходили помянуть потерянную дочь. Голда Горбман умерла. Екатерина Давидовна Ворошилова родилась. Молодожёны вместе освободились из ссылки в сентябре 1910 года.
После революции Ворошилов сделал головокружительную карьеру: гражданская война, оборона Царицына, где он сблизился со Сталиным, наркомат по военным и морским делам, наркомат обороны, маршальское звание, членство в Политбюро. Он был одним из немногих, кто прошёл рядом со Сталиным весь путь — от Царицына до Победы — и не был уничтожен.
Екатерина Давидовна прошла этот путь вместе с мужем. Она не была политиком или «серым кардиналом», как иногда пытаются её представить. Она была просто женой и хозяйкой дома. Но быть женой Ворошилова в те годы означало быть частью системы, со всеми её привилегиями и всеми её ужасами.
В мае 1917 года Екатерина Ворошилова вошла в РСДРП(б). Гражданская война носила её по фронтам вслед за мужем: она занималась женщинами, детьми, стариками, теми, кого штабные сводки не замечали. В 1924-м, оказавшись в Екатеринославе, она наткнулась на историю, от которой у неё, вероятно, потемнело в глазах: работник собеса по фамилии Шалехин отказывал в пенсиях тем, кто получал их ещё при царе. Логика была людоедская — «буржуи и старорежимники» не заслуживают ничего, кроме крематория. Екатерина Давидовна не стала собирать митинги и писать резолюции. Шалехина сняли, пенсии вернули.
В 1925 году эмигрантская печать писала, что Ворошилов поднялся наверх не без помощи жены: это она приучила его к чтению, привила интерес к тому, что лежит за пределами слесарного верстака. Возможно, в этом есть доля правды. Во всяком случае, нужные знакомства во властных коридорах он завёл во многом благодаря общительности жены и ее умению нравиться. А уж цитировать классиков марксизма-ленинизма на партсобраниях он потом умел лучше всех — и это тоже была её школа.
Екатерина Ворошилова жила в Кремле, ездила на курорты, принимала самых высоких гостей, вращалась в кругу первых лиц молодого государства. Она лично видела, как многие возвышаются и падают. Она видела, как арестовывают жён маршалов, наркомов, старых большевиков, и знала, что в любой момент могут прийти и за ней. Её первая любовь, Авель Енукидзе, был расстрелян в 1937-м, кстати, ещё за несколько лет до гибели о нём открыто говорили в верхах как о человеке с отклонениями в интимной сфере.
Давний аборт не прошёл бесследно для здоровья. Екатерина Давидовна болела, вынуждена была делать операцию, после которой подурнела, располнела и стала очень критически к себе относиться. Она себе не нравилась, перестала выступать с трибун, превратившись в «парттётю» — обычную, безликую жену высокопоставленного партийного деятеля. Но никакие внешние изменения не могли поколебать чувства мужа к ней.
В 1937 году, в разгар Большого террора, за Екатериной Давидовной действительно пришли. Уже сидели многие жёны и сёстры партийных бонз, смирившихся с тем, что их любимые осуждены. А Ворошилов взбунтовался, Климент Ефремович открыл стрельбу. Стрелял из боевого оружия, в потолок, но очень решительно давая понять, что выстрелит на поражение, если у него попытаются отнять любимую жену.
Сталину доложили о бунте «красного маршала», а он неожиданно усмехнулся и сказал: «Ну и чёрт с ним». Ворошиловых оставили в покое. Это была одна из немногих побед над системой. Ворошилов подписывал списки лиц, подлежащих репрессиям, он был частью государственной машины. Но в тот момент, когда машина приблизилась, он повёл себя так, что его услышали.
Екатерина Давидовна вела дневник. Он мог бы пролить свет на многие кремлёвские тайны, но не пролил — писала его женщина в расчёте на то, что его будут читать чекисты. Зато там много было о супружеской любви. Даже через 39 лет после свадьбы женщина сожалела, что пожар на даче уничтожил их с Климентом письма друг к другу.
Екатерина Ворошилова работала заместителем директора Музея В. И. Ленина, на тихой должности. И находила своё традиционное женское счастье в том, что отдавала любовь приёмным детям.
В 1918 году Ворошиловы усыновили мальчика-сироту Петю, мальчик родился в Киеве, родителей не помнил, воспитывался в царицынском детдоме. Пётр, когда вырос, пошёл в армию добровольцем в 1932-м. Окончил Военную академию механизации и моторизации. Разрабатывал тяжёлые танки КВ и ИС — Иосиф Сталин. Испытывал их в боях Зимней войны. В Великую Отечественную войну помогал заводам налаживать выпуск бронетанковой техники, выезжал на фронт. После войны работал заместителем главного конструктора на Кировском заводе, директором ВНИИ-100. Имел звание генерал-лейтенанта.
Ещё двоих детей Ворошиловы приняли в семью в 1925 году, когда умер на операционном столе Михаил Фрунзе. Ворошилов обратился в ЦК с просьбой передать ему детей друга на воспитание. Просьба была удовлетворена, Татьяна и Тимур росли на попечении Климента Ефремовича и его супруги.
Тимур, осиротевший в 2 года, учился в артиллерийской спецшколе, затем ушёл в авиацию. В январе 1942 года под Старой Руссой его пара встретила четыре немецких истребителя, потом подошли ещё три. Девятнадцатилетний Тимур Фрунзе погиб в воздушном бою, получив звание Героя Советского Союза посмертно. В Киеве, в урочище Бабий Яр, погибли во время войны сестра Екатерины Давидовны с дочерью.
Таня Фрунзе во время войны работала на танковом заводе. После Победы стала доктором химических наук, профессором МГУ, специалистом по полиамидам. В доме Ворошиловых жили и другие дети: Труда, племянница Екатерины Давидовны, Коля, племянник Климента Ефремовича. Ворошилов за столом говорил: «Смотри, Катя, у нас дети разных народов: русские, евреи, молдаване, украинцы. Не дом, а СССР».
Екатерина Давидовна считала себя счастливой женщиной, её дом всё же был наполнен детскими голосами, хотя последствия того давнего предательства со стороны Енукидзе она чувствовала всю жизнь, до самого конца. Женщина долгие годы боролась с онкологией, тщательно скрывая это от мужа, сколько могла, чтобы не огорчать Климента Ефремовича.
Их последнее свидание состоялось в больнице. Лишь немного не дожила Екатерина-Голда до дня своей золотой свадьбы. Муж пережил её на 10 лет.
