В 1990-м гoду дaмa, зaпoдoзpив cупpугa в cимпaтии к пpoживaющeй пo coceдcтву cтapшeклaccницe, жecтoкo убилa дeвушку, тaк и нe вникнув в cуть пpoиcхoдящeгo

В 1990-м гoду дaмa, зaпoдoзpив cупpугa в cимпaтии к пpoживaющeй пo coceдcтву cтapшeклaccницe, жecтoкo убилa дeвушку, тaк и нe вникнув в cуть пpoиcхoдящeгo

Это случилось в среду, около половины восьмого утра. Свинцовое зимнее небо низко нависало над Зареченском, роняя редкие, колючие снежинки. В подъезде дома №17 по улице Металлургов, в лифте, застрявшем между вторым и третьим этажом, уборщица тетя Зина обнаружила тело. Испуганная женщина выронила швабру, и звук её падения эхом разнесся по бетонной шахте.

Погибшей оказалась шестнадцатилетняя Оксана Тарасова, ученица городской гимназии №5, проживающая в этом же доме на шестом этаже. Смерть наступила мгновенно от единственного огнестрельного ранения. То, что увидели прибывшие на место оперативники и криминалисты, заставило их замереть в недоумении. Слишком чисто. Слишком аккуратно. Никаких следов борьбы, никакой крови на стенах, никакой спешки. Убийца действовал как хирург: один выстрел, идеальная точность. Создавалось стойкое впечатление, что они имеют дело с человеком, для которого держать в руках оружие так же естественно, как дышать.

Старший следователь прокуратуры, пятидесятилетний Всеволод Сергеевич Корсаков, мужчина с лицом, изборожденным глубокими морщинами и циничным взглядом, потёр переносицу. За пятнадцать лет работы он повидал многое: заказные убийства, бытовуху, серийные маньяки. Но чтобы так профессионально убрали обычную старшеклассницу — такого ещё не было. Девушка не имела связей с криминалом, не занималась бизнесом, даже не курила. Училась на «отлично», ходила в музыкальную школу по классу виолончели, подрабатывала после уроков в городской библиотеке. Кому она могла перейти дорогу?

Родители Оксаны, Илья Борисович и Наталья Григорьевна, сидели на кухне в соседней квартире, куда их отвели оперативники. Наталья Григорьевна, женщина с опухшим от слез лицом и бессмысленным взглядом, повторяла как заведенная: «Её же не с кем было… Она же девочка из хорошей семьи… У нас нет врагов…»

Обыскав каждый сантиметр подъезда, эксперт-криминалист по фамилии Жук, тщедушный мужчина с лупой в глазу, издал странный звук, похожий на сдавленный писк. Пинцетом, словно музейный экспонат, он поднял с пола под батареей отопления маленькую блестящую гильзу.

Корсаков взял её в руки. Маркировка была незнакомой. Не наш родной 9-мм «Макаров», не «ПММ». Это был 9×19 «Парабеллум», патрон для западного оружия. Вывод напрашивался сам собой: пистолет либо иностранного производства, либо редкий трофейный экземпляр. В 1995 году это было редкостью, но не фантастикой — война ушла в прошлое, но эхо её до сих пор гремело в зареченских подвалах и гаражах.

Глава 2. Фантомная Олимпиада

Первые дни следствия напоминали блуждание в тумане. Ни одной зацепки. Свидетели — местные пенсионеры, выгуливающие собак, — ничего не видели. Выстрел? В Зареченске зимой петарды взрывают каждые полчаса, кто обратит внимание на одинокий хлопок?

Всеволод Сергеевич решил копать глубже и начал с личности жертвы. Он поговорил с классной руководительницей, Евдокией Павловной, строгой дамой в очках с толстыми линзами.

— Оксана? Светлая голова, — сокрушалась учительница, — Победительница областной олимпиады по русскому языку и литературе. Два месяца назад вернулась из Санкт-Петербурга, где участвовала во Всероссийской олимпиаде. Привезла грамоту. Мы так гордились!

Корсаков насторожился. Что-то было не так. Он отправил запрос в Министерство образования. Через день из Москвы пришёл сухой, убийственный ответ: «Всероссийской олимпиады по русскому языку в указанные сроки не проводилось. Более того, среди участников заключительного этапа ученица Оксана Тарасова не значится».

Ложь. Девочка солгала родителям и учителям. Но зачем? Куда она ездила на самом деле? И где провела эти несколько дней, которые должны были стать триумфом её интеллекта?

Корсаков лично пришел к Тарасовым. Наталья Григорьевна, всё ещё всхлипывающая, рассказала, что Оксана была очень скрытным ребенком последние полгода. Запиралась в комнате, шепталась по телефону, а на все расспросы отвечала: «Всё нормально, мам». Единственное, что бросилось в глаза — у дочери появились дорогие, явно не купленные на родительскую зарплату, вещи. Атласный шарф с итальянской маркой, хромированная зажигалка «Zippo», которой она не пользовалась, но носила в кармане как талисман.

— У неё был парень, — неожиданно выпалил Илья Борисович, отец, инженер на заводе, молчавший до этого. — Она его не показывала, но я слышал из её комнаты, как она с ним говорила. Голос такой… вкрадчивый, взрослый. Не похожий на школьника. Я думал, старшекурсник из университета.

Ниточка, тонкая, как паутина, но за неё нужно было тянуть.

Глава 3. Бегун

Следствие быстро вычислило ближайшее окружение Оксаны. Её лучший друг, одноклассник по имени Глеб Мещерский. Худощавый, жилистый парень с цепкими глазами и привычкой постоянно жевать жвачку. Глеб занимался лёгкой атлетикой, был чемпионом города по бегу на короткие дистанции. Следующие сутки оперативники дежурили у его дома, не привлекая внимания. Глеб вел обычный образ жизни: школа, тренировки, быстрый шаг, никаких попыток скрыться.

Их разговор состоялся вечером на лестничной клетке. Корсаков показал удостоверение. Глеб побледнел, его кадык резко дернулся вверх-вниз.

— Нам нужно поговорить об Оксане, — сказал следователь.

Глеб не бросился бежать сразу. Он отступил на шаг, потом на два, а затем… рванул с места так, как умеют только спринтеры международного класса. Он пролетел три пролёта за две секунды, выбил ногой дверь подъезда и выскочил на улицу. Оперативники, мужчины грузные, не привыкшие к таким нагрузкам, бросились за ним, но быстро сдались. Однако судьба распорядилась иначе. Глеб, оглядываясь назад, поскользнулся на обледенелой ступеньке, ведущей к переходу, и, кувыркнувшись в воздухе, с глухим стуком рухнул прямо в сугроб. Тут его и накрыли.

В отделении Глеб сначала молчал, глядя в пол. Потом выдал версию, от которой у оперативников зачесались кулаки: «Я испугался, думал, вы те бандиты, которые Оксану… которые её…». На вопрос, почему он принял сотрудников прокуратуры за бандитов, Глеб пожимал плечами и мямлил про «дурную атмосферу в городе».

Корсаков был терпелив. Он задавал одни и те же вопросы по кругу, меняя интонации. И постепенно Глеб начал сдавать позиции.

— Мы были не просто друзьями? — переспросил следователь. — Вы с Оксаной встречались?

— Нет! — слишком быстро ответил Глеб. — Нет. Мы просто… гуляли. Иногда. У неё был другой.

— Кто? — Корсаков подался вперед.

— Я не знаю. Она не говорила имя. Она называла его «Куратор». Говорила, что он из столицы, что он поможет ей уехать в Москву, поступить в МГУ без экзаменов. Что у него есть связи. Она была… влюблена в этого «Куратора». Слепо. И он дарил ей подарки.

Глеба пришлось отпустить — не было доказательств его причастности к убийству, только глупый побег. Но Корсаков теперь знал главное: существовал «Куратор». Человек, который очаровал шестнадцатилетнюю девушку, врал ей про олимпиаду, возил неизвестно куда и делал дорогие подарки. Возможно, этот же человек приставил пистолет к её виску.

Глава 4. Детская находка

Прошла неделя. Следствие топталось на месте. И тут, как это часто бывает, случай всё решил. В субботу, во дворе дома №17, дети из соседней школы строили снежную крепость. Пашка Козлов, десятилетний сорванец, разгребал сугроб у старого тополя, чтобы добыть самый плотный снег для бойницы. Его лопатка наткнулась на что-то твердое. Сначала он подумал — кусок арматуры. Потом — игрушка. Тяжелая, черная, с рифленой рукоятью.

— Ого! Пукалка! — крикнул Пашка, вытащив находку.

Дети облепили его. Пистолет был странный: угловатый, с длинным стволом и торчащим вверх, как у змеи, затвором. В кино про войну они такое видели — у немцев. Пашка направил ствол на друга, нажал на спуск. Сухой щелчок заставил всех вздрогнуть. В этот момент из подъезда вышла мать Пашки, Тамара Степановна, женщина с грозным характером и острым зрением. Она выхватила «игрушку», хотела шлепнуть сына, но замерла. Металл не пах пластмассой. Затвор двигался. Внутри магазина тускло блестели три патрона.

— Это не игрушка, — выдохнула она.

В отделении Корсаков взял пистолет в руки. «Люгер Р08», он же «Парабеллум». Трофейный немецкий пистолет, выпущенный ещё в 1942 году. Экспертиза подтвердила худшие опасения: нарезка ствола идеально совпала с деформациями на гильзе, найденной на месте убийства. Тот самый.

Но сюрприз ждал дальше. Криминалист Жук, обрабатывая оружие порошком, радостно хмыкнул — редкая удача. На цевье, чуть смазанный, но различимый, сохранился отпечаток пальца. Не полный, но для идентификации годный. И главное — по расположению завитков и размеру, отпечаток принадлежал женщине.

Женщина. Это меняло всё. Не бандит с большой дороги, не ревнивый ухажер-одноклассник. Женщина. Возможно, мать. Возможно, любовница. Возможно, тайная соперница.

Корсаков собрал всех женщин в радиусе ста метров от места преступления, но формальная проверка ничего не дала. И тогда он пошел ва-банк: объявил по городу, что найденное оружие — ключевая улика, и всех, кто когда-либо его касался, просят добровольно сдать отпечатки для «исключения из круга подозреваемых». Никто не пришел.

Глава 5. Скандал в коммуналке

На одиннадцатый день расследования в дежурную часть поступил вызов. И опять дом №17. И опять трагедия, но теперь уже бытовая. В коммунальной квартире на четвертом этаже произошла драка. Супруги Станислав и Марфа Грищенко, оба в возрасте около пятидесяти лет, не поделили что-то на кухне. Соседи вызвали милицию, когда услышали крик и звук падающего тела. Прибывший наряд обнаружил Станислава без сознания с рассеченной головой, лежащим в луже борща. Марфа, крупная женщина с копной седых волос, сидела на табурете и методично вязала шарф, не обращая внимания на мужа.

Её забрали в отделение. Марфа держалась с ледяным спокойствием.

— Изменяет он мне, — сказала она ровным голосом, смотря прямо в глаза следователю. — Уже два года. То с одной, то с другой. А теперь и вовсе молоденьких стал засматривать. Соседка эта, Тарасова из тридцать первой квартиры, Оксана. Я видела, как он на неё пялился в лифте. Как собака.

Корсаков похолодел. Но сдержался.

— И что вы сделали, Марфа?

— Я взяла сковородку и треснула его. Это самооборона, он на меня с ножом кинулся. Спросите у соседей.

Соседи подтвердили, что Станислав в последнее время стал буйным и действительно хватался за нож. Но Корсакова интересовало другое. Формально, он должен был отпустить Марфу через пару часов по бытовой статье. Но он вспомнил об отпечатке на пистолете. Он настоял на дактилоскопии «добровольно-принудительно».

Восемь часов вечера. Корсаков сидел в кабинете, пил остывший кофе и смотрел на монитор. Лаборант сравнивал отпечатки. Прогресс-бар медленно полз к ста процентам. Зазвучал сигнал. Совпадение. Сто процентов.

Отпечаток Марфы Грищенко идеально совпал с отпечатком на трофейном «Люгере».

Корсаков не стал откладывать. Обыск в квартире Грищенко дал ещё одну улику: на её зимнем пальто, на внутренней стороне правого рукава, были обнаружены микрочастицы пороха. Несгоревшие, характерные для выстрела с близкого расстояния. Сомнений не оставалось.

Глава 6. Холодная ярость

Марфа Грищенко не ломалась. Она призналась так, будто рассказывала рецепт пирога. Без слез, без раскаяния, без дрожи в голосе.

— Да, это я. И что вы мне сделаете?

— Рассказывайте всё, с самого начала, — приказал Корсаков.

— Станислав, мой муж, — начала она, — последний год стал как бешеный. Ему пятьдесят два, а он вообразил себя молодым жеребцом. Я терпела его похождения с женщинами на работе. Но когда я увидела, как он смотрит на эту девочку, Тарасову… В его глазах было что-то нездоровое. Он выслеживал её. Я сама видела, как он ждал её у подъезда. Делал вид, что читает газету, а сам следил. Однажды вечером я вышла вынести мусор и увидела, как он сажает её в свою машину, старые «Жигули». Она села. Добровольно. Улыбалась ему.

— Вы уверены, что между ними были отношения? — спросил следователь. — Может быть, он просто подвозил её?

— Не смейте обелять его! — Марфа стукнула кулаком по столу. — Я знаю своего мужа. Он бабник. А она… она была легкомысленной дурой. Подарки эти, шарфы, зажигалки… Откуда у школьницы такие вещи? От моего Станислава! Он ездил в командировки в Москву, привозил барахло.

Корсаков сделал пометку. Версия с мужем-развратником была убедительной, но не стыковалась с показаниями Глеба о таинственном «Кураторе из столицы». Возможно, Куратор и Станислав — одно лицо? Или девочка водила дружбу сразу с двумя мужчинами? Это предстояло выяснить.

— Расскажите про пистолет, — продолжил следователь.

— Отцовский. Он прошел войну, принес с собой этот «Люгер» как трофей. Хранил в сарае на даче, в ящике с инструментами. Я с детства умела с ним обращаться. Отец учил меня и сестер стрелять — время было тревожное, послевоенное. Он говорил: «Дочь, если на тебя нападут, ты должна уметь защитить себя». Я умею. Попадаю с двадцати шагов в яблоко.

— И вы решили… защитить себя от шестнадцатилетней девочки?

— Я решила защитить своё семейное гнездо, — отрезала Марфа. — Я проследила за ней. Узнала, что по утрам она выходит в семь сорок пять. В тот день я встала пораньше, спустилась на второй этаж — там площадка темная, лифт не ходил. Я ждала. Когда она зашла в лифт, я нажала кнопку, остановила кабину между этажами. Она испугалась, открыла дверь…

— И вы выстрелили?

— Один раз. В грудь. Она даже вскрикнуть не успела. Я смотрела в её глаза. Там был страх, а потом… ничего. Пустота. Я закрыла дверь лифта, спустилась по лестнице. Пистолет хотела выбросить в реку, но на улице увидела патруль. Запаниковала и сунула в первый попавшийся сугроб. Глупо. Знаю.

Глава 7. Призраки прошлого

Но история не закончилась признанием. Корсаков чувствовал — в этой исповеди что-то не так. Слишком гладко. Слишком шаблонно: ревнивая жена убивает юную разлучницу. Однако Глеб Мещерский, вновь вызванный на допрос, показал фотографию Станислава Грищенко и категорически заявил:

— Нет. Это не он. Я видел один раз этого «Куратора». Он подвозил Оксану до школы на темно-синей «Волге» с московскими номерами. Высокий, седой, в дорогом пальто. Этот, — Глеб ткнул пальцем в фото Станислава, — похож на дворника. Не он.

Разрыв. Трагедия приобретала двойное дно.

Корсаков лично допросил Станислава Грищенко, который пришёл в себя в больнице. Голова была замотана бинтами, но разум — ясен.

— Марфа вас ревновала к Оксане Тарасовой. Это правда?

Станислав горько усмехнулся.

— С ума она сошла. Я эту девочку в глаза не знал. Видел пару раз в лифте, здоровались. Я старше её на тридцать пять лет, мне что, совсем крыша поехала? Оксана — умница, отличница, вся в будущее смотрела. Зачем ей старый хрыч?

— Но Марфа видела, как Оксана садилась в вашу машину.

— В мою? — удивился Станислав. — У меня «Жигули» шестой модели, ржавые, как телега. Туда сядешь — ноги вымокнут. Я её никуда не сажал. Марфе померещилось. Или она врет, чтобы себя оправдать.

Корсаков вернулся к Марфе. Он нажал на неё, показал показания мужа и Глеба.

— Зачем вы оговариваете мужа? Вы убили девочку не из-за ревности к нему. У вас был другой мотив. Говорите правду.

Марфа молчала два часа. Потом её прорвало. Но правда оказалась страшнее, чем предполагал следователь.

— Вы знаете, кто такая Оксана Тарасова на самом деле? — прошептала Марфа. — Она шпионка. Я не сумасшедшая. В прошлом году я работала уборщицей в гостинице «Зареченская». Там останавливались иностранцы. И я видела, как эта «отличница» ходила в номера к одному постояльцу. Пожилому, с родинкой на щеке. Он ей деньги давал. А потом она стала ездить в Москву, к нему. Этот «Куратор», как вы его называете, он не любовник. Он вербовщик.

— Что за бред? — Корсаков не поверил своим ушам.

— Я служила в армии, я знаю, как пахнет измена Родине, — упрямо сказала Марфа. — Я взяла отцовский пистолет, чтобы очистить нашу землю от предательницы. Я решила, что это мой долг.

Следствие проверило слова Марфы. И о ужас — частично они подтвердились. В гостинице действительно останавливался гражданин ФРГ, представитель культурного фонда. Оксана Тарасова посещала его дважды. Но никаких секретов она передать не могла — она была ребенком. Скорее всего, это была банальная, грязная история про эксплуатацию несовершеннолетних. Мотив Марфы — не ревность, а фанатичная, больная «забота о чистоте рядов». Но доказать это в суде было невозможно.

Глава 8. Суд и тени

Глеб Мещерский, окончательно сломленный трагедией, всё же пришел в прокуратуру с повинной. Он рассказал, что они с Оксаной не ездили на дачу. Они ездили в Москву, к тому самому «Куратору». Оксана познакомилась с ним в библиотеке, где подрабатывала. Он представился профессором, пообещал помочь с поступлением. Брал её с собой на «важные встречи», где она должна была просто красиво сидеть и улыбаться иностранцам. Глеб ревновал, но боялся признаться. А от милиции он побежал не из-за хулиганства, а потому что считал себя косвенным виновником — он знал о московских поездках, но молчал.

Марфа Грищенко предстала перед судом. Её адвокат настаивал на временном помешательстве: женщина прочитала несколько статей о «шпиономании» в газетах, наложила это на реальные факты из жизни Оксаны, и её психика дала трещину. Суд присяжных не нашел в её действиях холодного расчета. Она стреляла один раз, без подготовки, в состоянии аффекта. Смягчающие обстоятельства: преклонный возраст, отсутствие судимостей, «искреннее раскаяние» (Марфа на последнем слове заплакала, но Корсаков был уверен — слёзы были фальшивыми).

Приговор: шесть лет лишения свободы общего режима.

Финал. Зимняя исповедь

Всеволод Сергеевич Корсаков вышел из здания суда в тот же хмурый вечер. Снег всё падал, укутывая Зареченск в белую пелену, стирая грехи и память. Он посмотрел на свои старые, протёртые ботинки и вспомнил глаза Оксаны Тарасовой — с фотографии, что висела в деле. Живые, блестящие, доверчивые.

Он понимал, что настоящий «Куратор» — человек, который толкнул девочку на путь лжи и денег, — остался на свободе. Имя его исчезло в тумане 90-х, а может, он уже завербовал новую отличницу в другом городе.

Корсаков поднял воротник пальто и пошёл прочь. Позади остался суд. Впереди — новое дело, новая боль, новая ложь. А на скамейке у входа, засыпанный снегом, лежал забытый кем-то детский ранец. Розовый, с блестками. Совсем как у Оксаны.

Следователь взял ранец, стряхнул снег и отнёс в вестибюль, в камеру хранения. Потому что каждая потерянная вещь, даже маленькая, должна обрести свой дом. В отличие от тех, кто уходит навсегда.

Читать далее

1977 гoд. В пиoнepcкoм лaгepe мaльчишки жaлoвaлиcь нa чудную бaбку, a пocлe нeoжидaннo пpoпaли, чтo жe пpoизoшлo. Peaльнaя иcтopия

1977 гoд. В пиoнepcкoм лaгepe мaльчишки жaлoвaлиcь нa чудную бaбку, a пocлe нeoжидaннo пpoпaли, чтo жe пpoизoшлo. Peaльнaя иcтopия

Тот год запомнился жителям посёлка Мельничный Ручей затяжными дождями. Даже в разгар июля небо напоминало вылинявшее солдатское одеяло — серое, тяжёлое, в заплатах туч. Детский оздоровительный лагерь «Солнечный», прилепившийся к сосновому бору на берегу Чёрного озера, в ту смену принял на тридцать человек меньше обычного — родители побоялись отправлять детей в такую сырость. И, как выяснилось позже, опасения эти имели под собой куда более зловещую почву, нежели просто испорченная погода.

Вечером двадцать третьего августа, когда горн уже отыграл отбой, а пионервожатые совершали последний обход территории, выяснилось: из третьего корпуса пропали двое. Четырнадцатилетний Дмитрий Рюхин и двенадцатилетний Егор Савельев, которых вожатые за глаза называли «неразлейвода», не явились на ужин, не были на вечерней линейке, и койки их, аккуратно заправленные, хранили мертвенную пустоту.

Первой забила тревогу вожатая второго отряда, девушка по имени Ирина Соболева — невысокая, хрупкая, с косичкой до пояса, которую дети за глаза называли «Рыжей Иркой» за цвет волос. Она и заметила, что окно в спальне мальчишек приоткрыто, а под подоконником в мокрой траве отчётливо видны следы двух пар босых ног, ведущие прямо в лес.

— Самоуправство, — сказал тогда начальник лагеря Геннадий Палыч Дроздов, человек грузный, с багровым лицом и привычкой чесать пузо поверх майки. — Сбежали, ироды. Найдутся к утру — выпорю лично.

Он не хотел поднимать шум. За годы работы в системе он усвоил железное правило: любая проверка начинается с поиска виноватых, а заканчивается увольнениями. Геннадий Палыч дорожил своей должностью, и потому, вместо того чтобы звонить в районный отдел милиции, отправил в лес троих вожатых с фонариками — Рыжую Ирку, физрука Сергея Коваленко и старшего пионервожатого, долговязого парня с фамилией Березин.

— До первых петухов походите, — напутствовал их Дроздов, зевая. — Не найдёте — утром сообразим что-нибудь.

Он не знал, что к утру ситуация перевернёт его мир с ног на голову.

Глава 2. Лесная встреча

Вожатые брели по лесной дороге уже около часа, когда на тропинке показался силуэт. Высокий мужчина в брезентовом плаще и резиновых сапогах, с фонарём «летучая мышь» в руке, окликнул их хрипловатым голосом:

— Эй, вы из лагеря? Ищете кого?

— Да, — ответил Березин, подходя ближе. — Двое мальчишек. Рюхин и Савельев. Не попадались?

Мужчина представился Ефремом Кузьмичом Шестаковым, лесным объездчиком. Он жил на кордоне в трёх километрах от лагеря и в одиночку обходил свои владения.

— Попался мне один, — сказал Шестаков, и в голосе его прозвучала странная, непривычная осторожность. — Вон там, у старого дуба, часа два назад. Сидел под кустом, весь трясся. Я его к себе привёл, накормил щами. Да только… малец-то не в себе. Слова вытянуть не могу — мычит как телок.

— Кто? — перебила Ирина, хватая лесника за рукав. — Димка? Егорка?

— Меньшой, — ответил Ефрем Кузьмич. — Савельев, выходит. Курточка в ромашках, сам белобрысый. Приметил я у него родинку на шее — ровно кленовый лист.

Вожатые бросились за лесником. Шестаков привёл их к своему дому — добротной пятистенке, сложенной ещё его дедом. Внутри пахло скипидаром, печной заслонкой и сушёным зверобоем. Угловая комната была заставлена коробками с патронами и чучелами птиц. А в углу, на старом продавленном диване, свернувшись калачиком, сидел Егор Савельев.

Увидев вожатых, мальчик вздрогнул всем телом, но когда Ирина опустилась перед ним на колени и погладила по голове, он узнал её. И заплакал. Сначала тихо, потом — навзрыд, с захлёбываниями и детскими всхлипами, от которых у физрука Коваленко, мужика не робкого десятка, задрожали руки.

— Егор, — Ирина говорила тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть мальчика. — Где Димка? Что случилось?

Егор поднял на неё глаза — серые, опухшие от слёз, с неестественно расширенными зрачками. И выдал такое, от чего в комнате воцарилась мёртвая, звенящая тишина.

— Бабка… — прошептал он. — Там, в лесу. Она прыгнула на Димку. Схватила его и… утащила. Я побежал. Я бежал долго-долго, а за мной кто-то шёл. Я слышал, как палка стучит. Тук. Тук. Тук.

— Какая бабка? — переспросил Березин, сглотнув. — Егор, ты чего? Может, ты обознался? Может, это мужик был?

— Нет, — Егор замотал головой так сильно, что побелел. — Бабка. В тряпке чёрной, с палкой. А на палке — козлиная нога. Я видел. Я видел, как она посветлела вся и запела, и Димка перестал дёргаться. Как тряпка обмяк…

Вожатые переглянулись. Коваленко нервно хохотнул.

— Сказки, — сказал он, но голос его дрогнул. — Детские страшилки. Напугался пацан в лесу, ветки померещились.

— Не сказки, — вдруг произнёс Ефрем Кузьмич, прислонившись плечом к косяку. — Не сказки вовсе.

Лесник полез в нагрудный карман, достал смятую папиросу «Беломор», прикурил от керосиновой лампы.

— Я эту бабку третий год замечаю, — сказал он, выпуская дым в потолок. — То у болота увижу, то у старой мельницы. Морока, говорю людям. Бесы, мол. А они смеются. А позавчера, — он сделал паузу, — позавчера она у меня под окном стояла. Смотрела. Я вышел с ружьём — нет никого. Только следы. И в тех следах — козлиное копыто.

Глава 3. Возвращение

Егора доставили в лагерь уже под утро. Геннадий Палыч, разбуженный новостью, сначала пытался отмахаться — мол, ребёнок переутомился, перегрелся на солнце (хотя солнца не было уже недели две). Но когда Березин пересказал ему слова мальчика и историю лесника, лицо начальника лагеря приняло цвет варёной свеклы.

— Вы что несёте? — прошипел он, оглядываясь на дверь. — Какая бабка? Какое копыто? У нас проверка из районо в пятницу! Мне что, докладную писать «пионер похищен нечистой силой»?

— Геннадий Палыч, — Ирина Соболева стояла на пороге, бледная, с тёмными кругами под глазами. — Дети ещё две недели назад говорили. Про старуху. Что она под окнами ходит, в стёкла стучит. Мы не поверили. И я в том числе. А она есть. Я сама… — она запнулась. — Вчера перед отбоем я видела в окне чей-то силуэт. Думала, показалось.

Дроздов налил себе воды из графина, выпил одним глотком. Поставил стакан на стол.

— Вызываем милицию, — сказал он, и голос его сел. — И родителей. Обоих. Проклятье на мою голову.

Мать Егора Савельева, женщина лет тридцати пяти, работавшая санитаркой в районной больнице, приехала первой. Валентина Савельева — невысокая, сутулая, с вечно красными руками и запахом хлорки — рухнула на колени перед сыном и запричитала, как по покойнику. А вот отец Дмитрия Рюхина, Вячеслав Сергеевич, прибыл через два часа на чёрной «Волге» с личным шофёром.

Рюхин-старший был фигурой в районе известной — директор кирпичного завода, кандидат в члены райкома, человек властный и резкий. Увидев Егора, он сначала потребовал, чтобы мальчика допросили «по-взрослому», без сюсюканий. Когда же Ирина пересказала ему историю про старуху с посохом-копытом, Вячеслав Сергеевич побледнел.

— Не трогайте ребёнка, — сказал он жёстко, поднимаясь со стула. — Никто, слышите? Никто не будет его больше расспрашивать. Я увожу его.

— Но, Вячеслав Сергеевич, — попытался возразить Дроздов, — он же свидетель…

— Я сказал — нет!

Рюхин схватил сына за плечо (Егор взвизгнул от неожиданности) и выволок из комнаты. Через десять минут «Волга» с включёнными фарами унеслась в сторону города. А ещё через час в лагерь прибыли двое из уголовного розыска — капитан Андрей Трофимов, худой и молчаливый, с лицом человека, видевшего слишком много, и лейтенант Павел Круглов, веснушчатый, рыжий, с вечным блокнотом в руках.

Трофимов выслушал вожатых, лесника, осмотрел следы под окном, составил протокол. А потом сел напротив Ирины и тихо спросил:

— Вы верите в то, что рассказал мальчик?

Ирина посмотрела ему в глаза.

— Я не знаю, капитан. Но дети врут по-другому. Когда они сочиняют, они путаются в деталях. А Егор… он рассказал всё ровно, как на духу. И добавил, что старуха пахла. Полынью и… чем-то сладким. Как торт.

Капитан помолчал. Потом вынул из планшета карту района и разложил на столе.

— Показывайте, где это случилось.

Глава 4. Следы в никуда

Следующие три дня милиция прочёсывала лес. К поискам подключили солдат из ближайшей воинской части, кинолога с овчаркой по кличке Граф и даже вертолёт, который с утра до вечера кружил над болотами, пугая птиц и зверьё.

Но Дмитрия Рюхина не нашли.

Зато нашли другое.

Продавщица из сельмага, грузная женщина с фамилией Караваева, рассказала следователям, что за два дня до исчезновения мальчишек видела у своего крыльца старуху «страшную, как смерть». Та протягивала её пятилетнему сыну леденец на палочке и что-то пела.

— Я как выскочила с кочергой, — Караваева всплеснула руками, — она и уковыляла. Хроменькая такая. А след от её палки на земле остался — будто коза топала.

Лесник Шестаков, тот самый, что нашёл Егора, отвёл оперативников к старому болоту, названия которому на карте не было — «Гнилая топь». Там, в густых зарослях ивы и ольхи, они обнаружили свежие отпечатки странного предмета. Эксперт-криминалист, молодой парень с усиками, долго вертел лупу, щупал следы и наконец вынес вердикт:

— Набалдашник. Металлический, весом грамм триста. И форма, — он замялся, — форма действительно напоминает раздвоенное копыто. Сделано грубо, кустарно, но со знанием дела.

Капитан Трофимов слушал, курил одну папиросу за другой и молчал. Он был человеком сугубо рациональным, не верящим ни в чертей, ни в домовых. Но факты — упрямая вещь. Где-то в этих лесах пряталась женщина, возможно, психически нездоровая, которая похищала детей. И у неё был странный посох.

— Круглов, — обратился он к лейтенанту. — Езжай в деревню Гаврилово, опроси всех старух. Кто уехал, кто приехал, кто живёт в заброшенных домах. Спроси про женщин, которые собирают травы, лечат кого-то. Понял?

— Так точно, — лейтенант щёлкнул каблуками и убежал.

А на четвёртый день случилось то, что перевернуло всё расследование с ног на голову.

Пропал человек.

Старший пионервожатый Березин, тот самый долговязый парень, что в первую ночь водил поисковую группу, исчез. В его комнате нашли записку, нацарапанную химическим карандашом на обрывке газеты:

«Я помню, куда вели следы. Я найду его. Не ищите меня, я справлюсь. У меня был навык в школе — следопытство. Вернусь через два дня. С уважением, Владимир Березин».

— Дурак, — сквозь зубы процедил Трофимов, комкая бумагу. — Зелёный дурак. Что он там забыл?

Он не знал тогда, что Березин, сам того не понимая, шёл по пути, который закончится для него трагически.

Глава 5. Травница из ниоткуда

Пока милиция искала Березина, лейтенант Круглов объехал семнадцать деревень. Результат был ошеломляющим.

Оказывается, о странной женщине в чёрном знали почти все местные. Её видели то у одного огорода, то у другого. Кто-то звал её «бабка Матрёна», кто-то — «Глухая тётка», потому что она не откликалась, когда к ней обращались. Но больше всего совпадений было в рассказах о её занятиях: она собирала травы, сушила коренья и что-то варила в чугунках прямо в лесу.

— Моя свекровь, царствие ей небесное, — рассказывала дородная баба в ситцевом платке, — говорила, что эта самая травница — из раскулаченных. Её предки жили на старом хуторе за Гнилой топью. А после войны от той семьи одна она и осталась.

Круглов записывал всё в блокнот, возвращался в отдел и докладывал капитану. Трофимов хмурился, курил, ходил из угла в угол. А на пятый день в дежурную часть позвонила перепуганная женщина из деревни Осиново.

— Там, — голос её срывался, — там в Погосте свет! В заброшенном доме! Я сама видела ночью. Окно горит, и кто-то поёт. Страшно поёт, заунывно так. Спасу нет!

Погост — так называлась мёртвая деревня в восьми километрах от Чёрного озера. Там не жил никто с конца пятидесятых — дома сгнили, огороды заросли, и только кладбище напоминало о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Но одна из изб, самая крепкая, сложенная из лиственничных брёвен, всё ещё стояла. И в ней, по словам звонившей, горел свет.

Трофимов не стал ждать утра. В полночь два УАЗа с включёнными фарами двинулись по разбитой лесной дороге к Погосту. В машинах сидели оперативники, понятые и фельдшер с саквояжем.

Дом оказался именно таким, как описывали: покосившийся, с провалившейся крышей, но в одном окне — маленьком, чердачном — действительно теплился слабый, маслянистый свет. И звучало пение. Старая женщина, голос которой напоминал скрип несмазанной петли, выводила мелодию без слов — колыбельную, какой не пели уже лет сто.

Оцепили участок. Круглов с двумя понятыми пошёл к калитке. Трофимов, перезарядив пистолет, двинулся к задней стене.

Дверь поддалась с третьего удара ногой.

То, что они увидели внутри, заставило замереть даже бывалого капитана.

В центре комнаты, на грязном тюфяке, лежал Дмитрий Рюхин. Глаза его были открыты, но взгляд — отсутствующий, как у куклы. Он не двигался, не моргал, только грудь медленно поднималась и опускалась. Рядом, на деревянной скамье, сидела старуха. Худющая, с землистым лицом и длинными седыми волосами, которые свисали до пояса. В руках она держала посох с металлическим набалдашником в форме копыта.

— Не шумите, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Ребёнок спит.

— Стоять! — рявкнул Круглов, выхватывая табельное. — Всем не двигаться!

Старуха медленно повернулась. Глаза её были странными — один карий, другой серый, с бельмом на зрачке. Она посмотрела на милиционеров, потом на Димку, потом снова на них.

— Я его не крала, — сказала она просто. — Он сам пришёл. Я ему пела. Травку давала. Он успокоился. Он хороший мальчик. Тихоня. А тот, другой… трус. Убежал.

— Вы — Ефросинья Изотова? — спросил Трофимов, заходя в комнату и держа пистолет у бедра.

— Изотова? — старуха усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы. — Нет. Я — Маремьяна. Маремьяна Муромцева. А Изотова — это моя сестра. Она умерла. В пятидесятом. В психушке.

Капитан замер.

— Какая сестра? Вы кого мне называете?

Старуха погладила Димку по голове, и мальчик слабо улыбнулся во сне.

— Не трясись, служивый, — сказала она. — Я тебе всё расскажу. Только дай мне допеть. Нельзя обрывать колыбельную — душа не успокоится.

И она запела снова. Тихим, заунывным голосом. А милиционеры стояли и слушали, не в силах пошевелиться.

Глава 6. Исповедь у копытного посоха

Оперативники задержали Маремьяну Муромцеву без сопротивления. Фельдшер осмотрел Димку — пульс слабый, зрачки не реагируют на свет, в крови, предположительно, сильнодействующие седативные вещества. Мальчика погрузили в машину и отправили в районную больницу.

Саму же Маремьяну доставили в отделение, где она дала показания. Говорила она спокойно, без истерики, словно рассказывала не о похищении, а о том, как собирала в лесу грибы.

— Я живу в Погосте три года, — начала она, отхлёбывая чай из стакана. — До того мы с сестрой, с Ефросиньей, жили в Костроме. Она была учёная. В больнице работала, травы изучала, книги старинные читала. А я — так, при ней. Посуду мыла, бельё стирала.

По её словам, сестра Ефросинья после войны увлеклась народной медициной, начала собирать рецепты у старух в деревнях, ездила в экспедиции по области. В сорок девятом году она родила сына, Сергея, и с тех пор «повредилась умом», как выразилась Маремьяна.

— Она его от всего берегла, — старуха покачала головой. — От ветра, от солнца, от людей. Отварами поила, чтобы «дурное не пристало». Он и вырос — как тепличное растение. Ни друзей, ни девок. А когда женился и уехал, Ефросинья места себе не находила. Писала ему каждый день. Требовала внука. А он — молчок. Тогда она сорвалась. Ушла из дома, уехала в деревню. А потом… потом её нашли в лесу. Мёртвую. У неё сердце остановилось.

Маремьяна замолчала, вытерла губы платком.

— А вы? — спросил Круглов, не выдержав паузы. — Вы-то почему взяли посох сестры?

— Потому что я поняла, — Маремьяна подняла на него свой разноцветный взгляд. — Она была права. Детей нельзя отпускать. Мир злой. Он их ломает. Я решила… ну, помогать. Уводить их от зла. Только я не крала, нет. Я их звала. Песней. А если кто боялся — пусть бежит. Как тот белобрысый. А Димочка… Димочка пришёл сам. Он сказал, что его дома бьют. Что папка пьяный каждый день. Я его пожалела.

Капитан Трофимов, слушавший этот монолог, чувствовал, как у него холодеют руки. Он видел многое — убийц, насильников, маньяков. Но эта тихая, спокойная старуха, уверенная в своей правоте, пугала его больше любого уголовника.

— Где посох? — спросил он. — Зачем вам это копыто?

— Для красоты, — ответила Маремьяна. — И чтобы следы путать. Люди верят в нечистую силу. А кто верит — тот не лезет. А мне только того и надо.

Глава 7. Исчезнувший следопыт

Димку Рюхина удалось выходить. Врачи поставили капельницы, промыли желудок, и через неделю мальчик начал говорить. Его рассказ отличался от версии Егора в деталях, но совпадал в главном.

— Она пела, — сказал Димка, глядя в потолок больничной палаты. — Я пошёл на голос. Думал, мама зовёт. А там — бабушка. Она дала мне пить. Вкусно. Как компот. А потом я ничего не помню. Только сны. Хорошие сны.

Мать Димки, худая, измождённая женщина в застиранном халате, рыдала в коридоре. Рюхин-старший на допрос не явился, прислав вместо себя завхоза с запиской: «По семейным обстоятельствам».

А Березина, пропавшего пионервожатого, нашли только на десятый день. В Гнилой топи. Он забрёл в зыбкое место, провалился по пояс и не смог выбраться. Его вытаскивали водолазы. При нём нашли компас, карту, вырезанную из школьного атласа, и блокнот, в котором был нарисован посох с копытом. На последней странице крупными буквами: «Я почти у цели. Она живёт в Погосте. Я пойду один. Так надо».

Трофимов долго смотрел на эти строки. Потом закрыл блокнот и убрал в сейф.

— Глупость, — сказал он себе под нос. — Самонадеянная, мальчишеская глупость. И кто теперь скажет его матери, что он погиб из-за того, что хотел быть героем?

Глава 8. Суд над колыбельной

Судебный процесс над Маремьяной Муромцевой состоялся через три месяца. Зал был полон — приехали журналисты из областной газеты, любопытные из соседних деревень, и, конечно, родители пострадавших детей.

Обвинение просило пять лет. Адвокат настаивал на невменяемости — Маремьяне к тому моменту исполнилось семьдесят два года, у неё обнаружили старческое слабоумие и паранойяльный синдром. Но судмедэкспертиза признала её вменяемой в момент совершения преступления.

Судья — пожилой мужчина с орденом Отечественной войны на пиджаке — слушал внимательно, без эмоций. А когда настал час приговора, зачитал:

— Муромцеву Маремьяну Филипповну признать виновной по статье 126 УК РСФСР (похищение несовершеннолетнего). Приговорить к двум годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима.

Зал ахнул. Два года — это было мягко. Очень мягко. Но судья, выходя из зала, бросил короткую фразу, которая разлетелась по району:

— Бабка не опасна. Она — жертва. Жертва своего одиночества.

Мать Димы Рюхина кричала, что приговор — это плевок в лицо всем матерям. Валентина Савельева, мать Егора, наоборот, заплакала и вышла из зала суда молча. Ей было жаль старуху.

Глава 9. Трава забвения

Маремьяна Муромцева отбыла свой срок в колонии под Вологдой. Через два года, в восемьдесят первом, её выпустили. Она вернулась… не в Погост. Погост к тому времени сгорел — то ли от удара молнии, то ли от чьей-то злой воли. Она поселилась в деревне Гаврилово, в маленьком домике на окраине, который купил ей сердобольный сосед.

О ней почти забыли. Почти.

Потому что через год, в конце лета, в тех же лесах снова видели старуху в чёрном. Снова находили следы посоха с копытом. И снова по ночам из глубины леса доносилось тихое, заунывное пение колыбельной.

Но новых похищений не было. Может быть, потому, что детей в те места больше никто не пускал. А может, потому, что Маремьяна наконец-то обрела покой.

Никто не знает.

Капитан Трофимов ушёл на пенсию в восемьдесят пятом. Он переехал в Ленинград, жил в маленькой квартире на окраине, выращивал на балконе герань и никогда не рассказывал эту историю. Только однажды, уже под вечер, когда его внук попросил поведать что-нибудь страшное, старый капитан помолчал, затянулся папиросой и сказал:

— Бойся не старух с копытами, парень. Бойся одиночества. Оно страшнее любого посоха.

А история эта так и осталась в архивах районного отдела милиции — пожелтевшая папка с грифом «Секретно», лежащая между делом о краже колхозного добра и докладной о хулиганстве на танцах. И если когда-нибудь её откроют, то прочтут на первой странице, написанной бисерным почерком лейтенанта Круглова:

«Похищение несовершеннолетнего. Лицо, совершившее преступление, страдает психическим расстройством на фоне длительной социальной изоляции. Рекомендую закрыть дело ввиду малозначительности состава преступления и преклонного возраста подсудимой. Подпись — лейтенант Круглов».

Но лейтенант Круглов ошибался. Не было в той истории ничего малозначительного. Потому что каждый, кто слышал ту колыбельную, уже никогда не мог спать спокойно.

Даже спустя годы.

Читать далее

Тaйнa гибeли Юpия Гaгapинa. Ктo винoвeн и чтo cлучилocь c caмoлeтoм?

Тaйнa гибeли Юpия Гaгapинa. Ктo винoвeн и чтo cлучилocь c caмoлeтoм?

В конце марта 1968 года весь мир облетела трагическая новость – во время испытаний погиб первый космонавт Юрий Гагарин. Не только в Советском Союзе, но и во многих других странах трудно было найти человека, которого бы не потрясло это известие. И, конечно, у всякого тут же возник вопрос: «Как это случилось? При каких обстоятельствах?».

Разумеется, гибель легендарного советского космонавта расследовала специально созданная комиссия. Но выводы, сделанные ею, устроили далеко не всех.

Более того, коллеги Гагарина высказывали собственное видение того, что произошло во время последнего полёта Юрия Алексеевича. Каким же был тот роковой день? И что случилось с самолётом, где находились лётчики Гагарин и Серёгин? Кто был виновен в их гибели?

Последний полёт

Утром 27 марта 1968 года Юрий Гагарин и Владимир Серёгин поднялись в небо на учебном самолёте МиГ-15УТИ. С аэродрома в Щёлкове они взлетели в 10:19. Как сообщалось в сводке о погодных условиях, в тот момент нижняя граница облаков находилась на высоте 900 метров от земной поверхности – вполне допустимое значение для проведения испытательных полётов.

Согласно плану, на выполнение задания у лётчиков должно было уйти не менее 20 минут. Но произошло нечто непредвиденное – уже в 10:30 Гагарин запросил разрешения вернуться на базу. При этом он отметил, что задание было выполнено. Учитывая то, что на борту находились два опытных лётчика, никто не удивился. Вот только внезапно связь с бортом прервалась.

Больше сигналов с самолёта не поступало, причём командование понимало – запасов топлива хватит разве что на 10 минут полёта. По истечении этого времени в эфире сохранялась тишина, и все поняли, что произошла трагедия. Впрочем, до последнего надеялись на лучший исход.

Когда мир потерял Гагарина

Поиски самолёта были начаты сразу же. В 14:50 один из вертолётов зафиксировал обломки МиГ-15УТИ неподалёку от деревни Новосёлово во Владимирской области. Весь генералитет и спасательные отряды отправились на место происшествия, и перед ними предстала безрадостная картина. Как отмечается в одной из дневниковых записей генерала Каманина:

«Многие детали самолета, парашютов, одежды пилотов мы находили на высоких сучьях деревьев. Через некоторое время обнаружили обломок верхней челюсти с одним золотым и одним стальным зубом. Врачи доложили, что это челюсть Серегина».

Как вспоминал Каманин, генералы, стоя над воронкой, образовавшейся на месте падения самолёта, боялись даже произнести имя Гагарина. На дереве были найдены обрывки его куртки с продуктовыми талонами, а также портмоне, в котором Юрий Алексеевич носил фотографию Сергея Королёва. Но, несмотря на все эти очевидные подтверждения гибели первого космонавта, никто не мог заставить себя поверить в самое худшее.

Впрочем, тешить себя иллюзиями не стоило – уже утром следующего дня после проведенной экспертизы стало ясно: Гагарин погиб вместе с Серёгиным. То, что осталось от лётчиков, было передано их родным, а вечером в Москве состоялась кремация останков.

29 марта прошла церемония прощания с погибшими. Впервые в истории Советского Союза был объявлен трёхдневный траур, не связанный с кончиной представителя высшего руководства страны.

Расследование

Неслучайно говорили, что мир после гибели Гагарина осиротел. Но что же всё-таки произошло в тот роковой день в небе? Почему два опытных лётчика не смогли справиться с управлением, и самолёт разбился? Большой проблемой для расследования трагедии стало отсутствие на борту «чёрных ящиков» – с ними ситуация сразу была бы прояснена.

Кроме того, долгое время материалы по этому делу были засекречены, что стало причиной рождения самых невероятных, а порой и крайне нелепых слухов. Так, например, некоторые «знатоки» утверждали, что Гагарин и Серёгин перед полётом употребляли алкоголь. Согласитесь, это даже звучит абсурдно, однако эксперты рассмотрели все варианты. В заключении комиссии указано, что в крови лётчиков не было посторонних веществ.

Анализ стрелок часов в кабине и наручных часов Гагарина показал, что приборы замерли на одной и той же отметке, а значит, катастрофа произошла примерно через минуту после последнего сеанса связи. Известно, что во время него лётчик был спокоен, ни о каких внештатных ситуациях он не сообщал. В ходе расследования комиссия пришла к выводу, что предполётная подготовка была хорошо организована, сама машина не имела неисправностей.

Изучая катастрофу, обломки того самого МиГ-15УТИ и уцелевшие приборы, специалисты пришли к поразительному выводу – в самолёте все системы безотказно работали до самого конца, никаких разрушений и повреждений на борту до момента его падения не было выявлено. Не имелось и следов пожара, который мог возникнуть в салоне, двигатель в момент столкновения с землёй работал исправно.

Роковые облака

Однако, несмотря на всё вышеперечисленное, при попытке научно воспроизвести, смоделировать данную катастрофу исследователи заключили, что самолёт сорвался в плоский штопор, после чего и началось падение. Но что стало причиной этого?

Как считают некоторые историки и учёные, проблемы с управлением самолётом возникли у лётчиков из-за плохих погодных условий и неточных сведений о состоянии облаков. Согласно сводке, нижний край облачного слоя находился на высоте 900 метров, а на самом деле он был куда ниже – на уровне 400-500 метров.

Как считал Н. Каманин, вина за произошедшее лежала на генерале Н.Кузнецове, который при столь неблагоприятных условиях должен был отменить полёт, но не стал этого делать.

Согласно официальной версии, во время полёта лётчики совершили некий манёвр высшего пилотажа, который и спровоцировал сваливание самолёта. Высказывалось мнение, что МиГ-15УТИ едва не столкнулся с метеорологическим зондом, отчего пилоты вынуждены были совершить резкий уход в сторону, и это стало причиной катастрофы.

Другой самолёт

На первый взгляд, версия звучит складно, но она не устроила очень многих – в том числе и коллег погибшего Гагарина. Так, например, Алексей Леонов (которого поддержали и другие лётчики-испытатели) считал, что причиной крушения самолёта с Гагариным и Серёгиным на борту стало незапланированное появление второго самолёта. Нет, речь шла не о столкновении, но о явлении не менее опасном.

Леонов отмечал, что в тот день испытания проводил также Лётно-испытательный институт Министерства авиапромышленности. Существовало разграничение: самолёты МиГ совершают манёвры на высоте до 10 тысяч метров, а Су-15 – на высших пределах. Однако один из них нарушил режим полётов, спустившись к нижнему пределу облаков. Гагарин и Серёгин просто попали в след пролетевшего самолёта.

Этот поток воздуха вогнал самолёт в спираль, выйти из которой не смогли даже опытные лётчики. Многие коллеги Гагарина отмечали, что в такой ситуации выровнять самолёт можно с большими усилиями, но лишь в ясную погоду, когда виден горизонт. Увы, Гагарин и Серёгин находились в завесе облаков.

Впрочем, все коллеги Юрия Алексеевича были уверены, что он и его напарник до последнего пытались исправить ситуацию. На это указывает и особенно примечательное заключение комиссии:

«Попытка катапультироваться лётчиками не предпринималась».

И действительно, ни Гагарин, ни Серёгин не собирались покинуть борт. Полковник-инженер, лётчик 1 класса И.Качаровский отмечал, что объяснить это нетрудно.

Серёгин, являясь командиром экипажа, едва поняв, что случилось нечто непредвиденное, дал приказ Гагарину покинуть борт. Но тот отметил, что первым самолёт должен покидать инструктор, коим был Серёгин. Как говорил Качаровский:

«Каждый из них думает не о себе, а о товарище, настаивая, чтобы тот покинул самолет первым. И было-то в их распоряжении каких-нибудь секунд 15».

Не исключено, что оба лётчика были уверены, что смогут спасти и себя, и машину. Леонов отмечал, что Гагарину не хватило всего пары сотен метров, то есть всего 2 секунд. Если бы они у него были, он смог бы вывести самолёт из штопора.

Другие предположения

У версии о попадании в след другого самолёта есть как немало сторонников, так и ярые противники. К примеру, Арсений Миронов, много лет проработавший в ЛИИ имени Громова, в своём открытом письме заявил, что в тот день совершали вылеты два самолёта Су-15.

Вот только по временным рамкам этих полётов они никак не могли оставить роковой след для МиГ-15 УТИ. Первый из самолётов приземлился ещё до вылета Гагарина, а второй взлетел в 11:20, то есть уже после крушения.

Спланированная диверсия, полуоткрытый вентиляционный кран, плохое самочувствие Серёгина, даже теракт – какие только версии не звучали в связи с гибелью Юрия Гагарина. А сторонники самых фантастических предположений были уверены, что первый космонавт не разбился, а просто инсценировал свою гибель, после чего прожил многие годы в Оренбурге.

Критики не выдерживают даже, казалось бы, логичные версии, не говоря уже о надуманных «теориях заговора» или альтернативных вариантах событий.

Сегодня мы можем только предполагать, что же в тот день 27 марта 1968 года случилось в небе. После известия о гибели Юрия Гагарина многие задавались вопросом, почему ему вообще позволили летать? Он был не просто советским гражданином и лётчиком, но и символом, настоящей легендой.

Вот только люди, хорошо знавшие Юрия Алексеевича, были уверены, что он ни за что не оставит небо, ради которого жил и где провёл последние мгновения своей жизни. За пять лет до своей гибели, в 1963 году, Гагарин написал на страницах «Комсомольской правды» слова, которые очень ясно раскрывают его принципы:

«Во все времена и эпохи для людей было высшим счастьем участвовать в новых открытиях. Разве можно лишать человека счастья? Ведь не памятник живой человек. Не хочу быть памятником».

Читать далее