Я пpишлa к внучкe пoдapить eй пoлтopa миллиoнa и дoм, a oнa, cвepкaя нaкoлкaми oт зaпяcтий дo лoктeй, пocлaлa мeня кудa пoдaльшe, зaявив, чтo мы нe poдня. И знaeтe, кoгдa я вышлa oт нoтapиуca, я впepвыe зa двaдцaть лeт пoнялa, чтo тaкoe нacтoящee cчacтьe — ocтaвить вcё тoй, ктo нaзвaлa мeня «Бaбушкa Вaля» в мoём cтapoм тeлeфoнe
Валентина Павловна Ковалёва сегодня ночью не сомкнула глаз. Ни на минуту.
Лежала в темноте, слушала, как за окном шумит старый клён, и думала. Думала о том, что давно уже пора сделать то, чего она так боялась все эти годы. Уж какой тут сон, когда на душе кошки скребут, а сердце то сожмётся в комок, то вдруг забьётся где-то в горле, словно пойманная птица.
Дело это — тяжкое, как камень на шее — не давало ей покоя уже который месяц. Столько передумано, перечувствовано, пережито в этих бесконечных ночных бдениях, что и сказать страшно. Казалось, все мысли перепутались, как нитки в старом клубке, и не распутать их, не разобрать, где правда, а где — напрасные страхи.
Людмила Петровна, подруга и соседка, с которой они делили и радости, и горести уже без малого тридцать лет, давно уже ворчала:
— Валя, сколько можно маяться-то? Собралась — и поезжай. Чего душу выматывать? — И ведь права была Людмила, ох, права. Изведёшься ведь в этих сомнениях, истаешь, как свеча восковая, так и до беды недалеко.
А тут ещё этот случай на днях…
Взялась Валентина Павловна почистить яму за сараем. Старая яма, ещё с тех пор, когда держали скотину, — теперь-то она пустовала, но мусора, грязи, всякой ненужной рухляди за лето набралось — хоть отбавляй. Спустилась туда с лопатой, кряхтя, цепляясь руками за осыпающийся откос, и принялась за дело. Наполнила мешок — первый, второй… И вдруг — словно кто-то толкнул её в грудь изнутри. Сердце перевернулось, замерло на мгновение, а потом забилось где-то в ушах, в висках, в глазах потемнело, ноги стали ватными.
Она успела схватиться за дощатую стенку, прижалась лбом к холодным, пахнущим сыростью и землёй доскам, и стояла так, не дыша, пока чёрная пелена перед глазами не начала рассеиваться. А когда всё прошло, вдруг с ужасающей ясностью подумалось: вот она, яма-то. Сама себе приготовила. Тут и конец бы пришёл — и никто бы не нашёл, не узнал.
С трудом, цепляясь за корни и выступы, выбралась наверх. Села на траву прямо в грязи, тяжело дыша, и долго смотрела на небо — бледное, осеннее, по которому плыли рваные облака. Хорошо, что отпустило. Хорошо, что жива.
Надежда, медсестра из местного фельдшерского пункта, пришла, давление померила, пульс посчитала. Всё, вроде, в норме. Только взглянула на Валентину Павловну внимательно, участливо:
— Вы, Валентина Павловна, поберегли бы себя. Не молоды уж. Нагрузки-то всякие… — И не договорила, только вздохнула.
А Валентина Павловна поняла: ещё один звоночек. Ещё одно напоминание о том, что время — не бесконечная река, а песок, утекающий сквозь пальцы.
И опять навалились думы, тяжёлые, липкие, как осенняя грязь на проселочной дороге.
Надо… надо ехать в Зареченск.
От их посёлка Дубки до Зареченска — рукой подать, всего сорок километров, но Валентина Павловна решила выехать накануне, чтобы не спешить, чтобы иметь время собраться с мыслями. Жила в Зареченске Ольга, дочка Людмилы, — у неё и решила заночевать, чтобы с утра, свежей головой, отправиться к нотариусу.
А дело, о котором Валентина Павловна передумала за эти годы больше, чем о чём-либо на свете, вот в чём.
Единственный сын её, Сергей, умер уже давно — пятнадцать лет назад, если быть точной. Уехал он от матери совсем молодым, ещё в начале девяностых, когда страна трещала по швам и всё вокруг рушилось. Уехал в Ташкент, и, можно сказать, забыл дорогу домой.
Звонил редко, раз в несколько месяцев, а то и раз в полгода. Говорил о жизни своей скупо, неохотно, словно отчитывался перед начальством. Валентине Павловне всегда казалось, что он не договаривает, привирает, отмахивается — лишь бы мать отстала со своими расспросами и советами. То вдруг сообщал, что женился, а через год — уже другой голос, глухой, раздражённый:
— Какая жена? Не было никакой жены. Тебе что, больше заняться нечем?
Вот и пойми, что у него там на самом деле творилось.
Долгими зимними вечерами, когда за окном выла метель и снег заносил калитку до самой верхней перекладины, Валентина Павловна сидела у печи, перебирала старые фотографии и винила себя. Что не довоспитала, недолюбила, недодала. Родила она его поздно, уже за сорок, и, видать, избаловала, изнежила. Не было у него уважения к матери, не было той сыновней нежности, что греет старость. Не жалел он её, не ездил, и месяцами о ней не вспоминал.
Поначалу телефонов-то не было, а когда появились мобильные, номера у Сергея менялись с такой частотой, что Валентина Павловна перестала их даже запоминать. Всё надеялась: вот, наладится, образуется, вернётся блудный сын. Не вернулся.
О том, что Сергей умер, она узнала через полтора месяца после его смерти. Пришло письмо из какой-то ташкентской администрации — от женщины, чужой, посторонней, которая, видимо, занималась документами умерших без родственников. Письмо долго путешествовало: из Ташкента в Зареченск, из Зареченска в районную администрацию, оттуда — в сельсовет, а уже из сельсовета ей передали — старенькая почтальонка Таня принесла конверт в тот самый день, когда Валентина Павловна как раз пекла пироги с капустой.
Она не сразу открыла. Чуяло сердце недоброе. А когда прочла — села прямо на пол посреди кухни, и сидела так, пока пироги не сгорели в печи.
Дело было зимой, лютой, с морозами такими, что воробьи падали с веток замертво. Соседи посоветовали дождаться весны: сына-то не воротишь, а в такую стужу ехать в те края — только себя губить.
Вспоминать то время Валентина Павловна не любила. Как поехала весной в далёкие края, как искала могилу сына на чужом кладбище среди незнакомых имён. Нашла. Без креста, без ограды, просто холмик земли, уже осевший, поросший какой-то колючей травой. Заказала и оплатила памятник — не самый дорогой, но приличный, из чёрного гранита, с именем и датами. Дожидаться установки не стала — не было сил оставаться там ни одного лишнего дня.
Очень помогла тогда Ольга, дочка Людмилы. Она тогда работала в районной администрации, знала, как оформить все бумаги, как связаться с нужными людьми. Фотографии могилы потом прислали на электронную почту Ольге, и та показала их Валентине Павловне на экране своего ноутбука.
И опять, в сотый, в тысячный раз, Валентина Павловна корила себя — не уберегла. А как было уберечь? Уехал, спрятался, отгородился от неё стеной молчания и обиды. Жалела она сына, вспоминала его — маленького, с вихрастыми светлыми волосами, как он бежал к ней из садика, выкрикивая «мама, мама!». И эти воспоминания были такими яркими, такими живыми, что сердце разрывалось от боли.
Один сюжет особенно часто всплывал в памяти — тот самый, что разделил их жизнь на «до» и «после».
Как привёз Сергей домой невесту. Ещё студентом привёз, ни учебы не закончив, ни на ноги не встав. Зашла та девушка в коричневом плащике, туго стянутом поясом на тонкой талии, и к Серёже всё жмётся, как котёнок к теплу. А разделась — под плащом джинсы затёртые, с бахромой снизу, и футболка какая-то выцветшая. Сергей вокруг неё вьётся, как коршун, глаза горят, руки дрожат. Жениться собрался, понимаешь.
Звали девушку Катей. Вежливая была, тихая, на вопросы отвечала односложно, но сквозь эту внешнюю покорность чувствовалась какая-то внутренняя сила, упрямство, что ли. Валентина Павловна тогда же подумала: не уживутся. Слишком разные. Серёжа — порывистый, горячий, а эта — спокойная, смотрит вроде прямо на тебя, а мысли её где-то далеко.
Не понравилась тогда Катя Валентине Павловне. Ох, как не понравилась! Сидела в комнате, закрывшись, даже носу не казала, на вопросы отвечала нехотя, только и слышно было из-за закрытой двери:
— Серёжа, Серёжа… Может, поедем обратно? Ну зачем мы сюда приехали?
— Да что ж тебе не сидится-то?! — вспылила Валентина Павловна, не выдержав. — Дай парню дома погостить! Мать не видела его полгода, а ты…
Девица надулась, замолчала, а наутро они уехали. Сергей даже не попрощался как следует — хлопнул дверью, и всё.
Ох, и чехвостила потом Валентина Павловна сына по телефону! Зачем так рано жениться? Да и на ком? Ни кожи, ни рожи, хозяйства никакого, тарелку за собой помыть не удосужилась. И что она в ней нашёл?
А он в ответ — грубо, зло:
— Молчи, не лезь! Не твоё дело!
А потом, через пару недель, позвонил сам, голос чужой, надломленный:
— Жениться надо. Она беременная.
У Валентины Павловны земля из-под ног ушла. А потом понеслось то, что она вспоминала с болью и стыдом до сих пор. Слова сами собой вылетали, гадкие, обидные:
— А твой ли ребёнок? Знаем мы этих девок современных! И вообще — проверку бы сделать, мало ли…
Слово за слово, крик за криком — поскандалили так, что трубку бросили оба одновременно. И что там дальше меж ними произошло, Валентина Павловна так и не узнала. Никакой свадьбы не было. Через пару месяцев Сергей закончил училище — кое-как, на тройки — и уехал на заработки в Москву. Мать тогда вздохнула с облегчением, руки потирала. Разобрался парень, значит, в ситуации, вовремя опомнился. Вот и молодец.
Да только пропал сын надолго. Сначала звонил раз в месяц, потом — раз в три, потом — раз в полгода. А потом и вовсе перестал.
Тогда Валентина Павловна думала, что от алиментов прячется. Чай, Катя эта на него их повесить хочет. Но не на того напала — далеко, не достать.
А слухами интересовалась, конечно. Через друзей сына, осторожно, как по тонкому льду, узнала — родила Катя девочку. Юлей назвала.
Но это уж не их дело, решила тогда Валентина Павловна. Не их. И правильно, что уехал, раз так всё вышло. Только б хоть матери писал… Хоть изредка.
А времена тогда наступили тяжёлые. Колхозы разваливались один за другим, как карточные домики. Валентина Павловна, проработавшая дояркой двадцать лет, осталась к сорока пяти годам без работы, без средств, без всякой надежды на будущее. Выручало хозяйство — корова, свиньи, куры, огород. Да рынок, куда возила на стареньком мотоцикле с коляской творог, сметану, яйца. А потом устроилась на ферму к частнику — молоко от населения принимала. Так до самой пенсии и доработала.
Жила всё то время одна, за домом смотрела, хозяйство не запускала, и ждала. Ждала весточек от сына, ждала, что одумается, вернётся, попросит прощения. Не дождалась.
Пока не прилетело то страшное известие.
А теперь… Теперь какое уж хозяйство — возраст, сердечко, давление скачет, и врач наклоняться-то не велит, а как не наклоняться? И ненавидишь это хозяйство всей душой, и никак без него. Крутишься как белка в колесе, а всё одно — не бросишь, не оставишь. Земля не прощает.
Скотины давно уже нет, только куры, огород да теплица. В яме — заготовки на зиму: банки с соленьями, варенье, компоты.
А дом какой! Красавец дом. Ставили его ещё при муже, Василии, царство ему небесное. Резной доской отделан, окна большие, высокие, выходят на улицу и в сад. Крышу недавно сменила на черепицу — дорогую, импортную, красную, такую, что издалека видно. Дом она давно красила в нежно-голубой, а наличники — в солнечно-жёлтый. Нарядный, весёлый дом с палисадником, где по весне зацветают пионы и флоксы.
Да и посёлок у них в порядке. После того как газ провели, жизнь наладилась. И работа есть, и школа своя, и детский сад, и магазин, и даже аптека.
Да только кому её дом достанется, когда не станет её?
Неужто дарить муниципалитету? Чтоб потом какой-нибудь чиновник въехал, мебель её выбросил, яблони спилил, цветы вытоптал? Нет, не для того она этот дом растила, не для того каждую досточку своими руками прилаживала.
Родных сестёр, братьев у Валентины Павловны не было. Мать её рано умерла, отец пропал на войне, растила бабушка — царствие ей небесное. Была родня по отцу, где-то в Смоленской области, но они чужие совсем, ни разу в жизни не виделись. Была родня умершего мужа — считай, незнакомые люди. А больше никого.
Вот только внучка…
Вот и записалась, наконец, Валентина Павловна к нотариусу в Зареченске. Решила: завещание составит, всё перепишет на Юлию Алексеевну Соболеву — свою внучку. Фамилию внучки она узнала через Ольгу: та нашла её в социальных сетях.
Вот только сведений о внучке — кот наплакал. Ни адреса не знает, ни паспортных данных, даже отчества толком не помнит — Сергеевична или нет, если Катя потом замуж вышла. Ясно, что паспортные данные для нотариуса нужны, без них никак.
И понятно, что оставались ещё и сомнения — внучка ли? Девяносто процентов — да, сходство с Серёжей на фотографиях было явным, особенно в глазах, в линии губ. Но те десять процентов сомнения грызли, не давали покоя. Для этого она, с помощью Ольги, которая навещала мать Людмилу каждые выходные, и нашла Юлию в интернете, разглядывала фотографии часами, пытаясь уловить знакомые черты.
Специально купила смартфон — первый в своей жизни — и попросила Ольгу и Сашку, внука ещё одной соседки, Веры, помочь научиться им пользоваться. Теперь и сама могла зайти на страничку Юлии, смотреть новые фотографии, читать редкие посты. Юлия была не очень активна в соцсетях — редкие фотографии с сыном, пару городских пейзажей, цитаты из книг. Но и этого было достаточно, чтобы сердце Валентины Павловны начинало биться чаще.
Вместе с Людмилой рассматривали они старые чёрно-белые фотографии маленького Серёжи и сравнивали с фотографиями Юлии. И находили сходство — в наклоне головы, в том, как улыбалась, чуть прищуривая глаза.
— Ох, ох! У каждого своё горе, — вздыхала Людмила, откладывая фотографии. — Что ни человек, то и горе своё, не чужое. А ты поезжай, Валя. Знаешь же, где она работает. Поговоришь, может, и родная душа найдётся. Может, и не такая она чужая, как ты думаешь.
Монотонно и ритмично стучали колёса электрички. Валентина Павловна смотрела в окно, за которым проплывали осенние леса, перелески, редкие деревеньки с покосившимися домами и чёрными полосами пашен. Рано утром она выехала из Дубков, и теперь, спустя полтора часа, поезд приближался к Зареченску.
Город встретил её дождём — мелким, нудным, каким-то особенно осенним. Серое низкое небо нависало над крышами, вода стекала по стеклу автобусной остановки, где Валентина Павловна укрылась от непогоды. Она не взяла зонта — утром в Дубках светило солнце, и она подумала, что и здесь будет так же. Ошиблась.
На ней было почти новое пальто, тёмно-зелёное, которое она купила год назад на рынке в Зареченске, и красивый берет с маленькой брошью — подарок Людмилы на прошлый день рождения. Она хотела выглядеть хорошо. Хотела, чтобы внучка увидела в ней не старую, немощную бабку, а достойную женщину, которая умеет за собой следить.
Ехала она в местную газовую службу, в посёлок Пригородный. Именно там, по сведениям, которые собрала для неё Ольга, работала в клиентском отделе её внучка Юлия. Решила она с ней встретиться, поговорить, рассказать о своём решении. И обязательно взять паспортные данные — это ей и нотариус, и Ольга посоветовали.
Можно сказать, что к девчонке ехало счастье. Кому ж не хочется получить в наследство этакое богатство! Понятно, что жить она туда не поедет — у неё своя жизнь, работа, сын, но ведь дом продать можно. И давали за этот дом не много не мало — полтора миллиона, если не больше. Земля дорожала с каждым годом, посёлок развивался, дачи строили.
Валентина Павловна помирать ещё не собиралась, но ведь и больше ста лет не живут. Так что…
Ну и, что греха таить, гони не гони от себя выгоду, а в возрасте солидном тепла хочется ещё больше. Она, конечно, ждала, что внучка станет с ней близка, будет приезжать в гости, звонить, советоваться. Мечтала об этом, но не слишком надеялась. От сына тепла не дождалась, что уж от внучки…
В общем, сама себя убеждала разумом, что этого не будет, а сердце — глупое, наивное сердце — просило: вот бы… Тогда б точно ушли сомнения и была б она уверена, что делает всё правильно.
А что собственно к ним не приезжать? Отдых какой! Река недалеко, лес, грибы, ягод полон огород. А уж бабушка встретит — пирогами накормит, вареньем напоит. Дома у неё всё современно: стенка польская, телевизор большой, мягкую мебель сменила лет пять назад. Валентина Павловна любила уют, любила, чтобы в доме было красиво и чисто.
Да и комнат три, хоть с подружкой приезжай, хоть с дружком. Для Димы, внука Юлии, места хватит, игрушек — старых, Серёжиных, ещё тех, что в кладовке хранятся.
Валентина Павловна мечтала, а ладошки её потели от волнения, и сердце то замирало, то начинало биться где-то в горле. Она перебирала в голове слова, которые скажет, представляла, как Юлия удивится, обрадуется, может, даже заплачет от неожиданности.
Низкое здание горгаза она нашла быстро. Серое, обшарпанное, с облупившейся краской на дверях. Люди подсказали: «Вон туда, за угол, там вход для посетителей». Двери ходили туда-сюда: народ входил и выходил, кто с папками, кто с пакетами документов. Зашла несмело и она. Внутри оказалось небольшое помещение с пластиковыми стульями вдоль стен, двумя окошками с высокими стойками и автоматом выдачи талонов.
Юлию она узнала сразу. Та сидела за вторым окошком. Распущенные прямые тёмно-русые волосы, а в них тонкие косички, переплетённые цветными резинками. Белая блузка, тёмный жилет — форма, наверное. Выглядела она старше и чуть полнее, чем на фотографиях в интернете. Валентина Павловна даже удивилась такой разнице: на фото она казалась девчонкой, а здесь — взрослая женщина, с усталыми глазами и сосредоточенным лицом.
Валентина Павловна присела на свободный стул у стены.
— Талончик возьмите, — наклонилась к ней женщина, сидящая рядом, и тронула её за рукав.
— Чего? — не поняла Валентина Павловна, отвлекаясь от созерцания внучки.
— Талончик, говорю, возьмите. Очередь. Вон автомат, — женщина кивнула в угол.
Валентина Павловна махнула рукой.
— Да я по личному.
— Да тут все по личному, — усмехнулась женщина. — У меня вот котёл сломался, второй месяц не могут починить. А у вас чего?
— У нас? Уголь у нас и дрова. Не проведут никак газ к нам. Уже десять лет обещают, а всё никак.
Женщина посмотрела на неё с недоумением, пожала плечами и замолчала.
Валентина Павловна сидела и наблюдала за внучкой. Юлия работала быстро, умело, печатала что-то на компьютере, объясняла посетителям, распечатывала документы. В какой-то момент она встала, чтобы передать бумаги мужчине в рабочей куртке, показала, где расписаться. И вдруг Валентина Павловна увидела, что на обеих руках у неё — от запястий почти до локтей — живописные чёрные наколки. Какие-то витиеватые узоры, цветы, завитки. Руки были красивые, тонкие, с длинными пальцами — Серёжины руки, такие же, как у него были, — но наколки эти портили всё.
Аж дух зашёлся у Валентины Павловны. Господи, зачем? Молодая ведь совсем, красивая, а всё руки испортила. Зачем?
Она сидела ни жива ни мертва, как кол проглотила, до того её поразило это открытие. Эти узоры она видела на фотографиях, но думала, что это просто татуировка на ноге или где-то на теле, а тут — руки, открытые, на виду. И как она работать будет? И как с ребёнком? И что люди скажут?
Валентина Павловна встала и вышла на улицу. Дождь почти кончился, только с крыш ещё капало, и небо начало светлеть с западной стороны. Она постояла на крыльце, держась за железные перила, глубоко дышала, пыталась прийти в себя.
Уехать что ли?
Ну, что за мода — себя портить! В её время за такое бы из комсомола выгнали, на работу бы не взяли. А сейчас — вон, и в газовой службе работают с наколками.
Но Валентина Павловна вспомнила, как не понравились ей джинсы на матери внучки, как возмущалась тогда, кричала, что это неприлично, стыдно. А потом вся молодёжь оделась в джинсы, и теперь в них и бабушки ходят. Может, и здесь так же — привыкнет, перестанет замечать.
Ладно. Чего ж теперь. Всё равно ведь — внучка. Остывала она понемногу, возвращалась к мысли, ради которой приехала.
Только как с ней поговорить-то? Народу не то чтоб полно, но идут друг за другом безостановочно. Взять талончик? Но ведь не поговоришь при всех, через стекло. Да и не про то она приехала, чтобы по-казённому, через окошко.
Она посмотрела на расписание работы, висевшее на двери. Перерыв с 11:45 до 12:30. Вот перерыва и надо ждать, — решила Валентина Павловна. Но идти ей было некуда, и она вернулась в зал, села на тот же стул.
Только сначала набрала по телефону номер Людмилы — обещала позвонить, как доберётся.
— На месте я, Людмила, — вздохнула в трубку.
— На месте? Ну и ладненько. В Зареченске, значит.
— Так уж в газовой. И она тут.
— Видела?
— Видела. В наколках вся руки.
— Как это?
— Да так. Узоры всякие, цветы. С рукавами бы носила, а она — в блузке с коротким рукавом, всё видно.
— И чего? Сказала ей?
— Нет ещё. Работает она, занята. Перерыва буду ждать. Долго ещё. Позвоню потом.
— Так ить, скажи, так и о работе забудет. Обрадуется, — усмехнулась Людмила.
— Ну как? Народ кругом. Нет, Людмила, ждать надо.
С Людмилой дружили они давно, с тех самых пор, как Валентина Павловна приехала в Дубки молодой женой. Но иногда она на подругу злилась. Вот и сейчас — что та понимает? Сидит в своей квартире в Зареченске, в многоэтажке, и думает, что это так просто — подойти к внучке, которую никогда не видела, и сказать: «Здравствуй, я твоя бабушка». Легко сказать — трудно сделать.
В зале народ менялся. Люди брали талоны, подходили к окошкам, о чём-то спорили, что-то доказывали. Какая-то женщина начала ругаться со второй работницей, Юлия вступилась за коллегу, и в этих нервных движениях рук Валентина Павловна вдруг узнала Сергея. Вот такой же жест он делал ладонью, когда нервничал, — резкий, отбрасывающий, словно отгонял что-то неприятное. Сердце кольнуло, и на глаза навернулись слёзы.
В какой-то момент в зале вдруг стало пусто. Только перед Юлией стояла пожилая женщина с большой сумкой, да Валентина Павловна сидела на стуле.
— А у вас какой номер? — спросила её вторая сотрудница.
— Да я не брала. Я… Я вот к Юлии, мне б спросить только…
Юлия эти слова слышала, покосилась на неё, но ничего не сказала, продолжила заниматься с посетительницей.
Валентина Павловна взмокла. Вот он — тот момент, ради которого она не спала ночами. Но не так же вот — через стекло: «Здравствуй, Юля, а я твоя бабушка по отцу». Она опять встала и вышла на улицу.
Ох, надо было узнать её адрес, а не на работу ехать, — ругала себя. Нашла бы дом, поговорили бы спокойно, без лишних глаз.
Опять в зале появились посетители, опять внучка была занята. Так и проторчала Валентина Павловна до обеда: то ходила по улице, разглядывала серые пятиэтажки, мокрые скамейки и чахлые клумбы, то заходила в зал и садилась на стул. Но теперь уж старалась в глаза не бросаться, чтобы не подумали, что она какая-то подозрительная.
Уже в обеденное время, без пятнадцати двенадцать, работницы прикрыли дверь, обслуживали последних. Валентина Павловна встала за парнем в спортивной куртке, которому что-то объясняла Юлия. Они хихикали, парень явно заигрывал с ней, она кокетливо опускала глаза, шутила, поправляла волосы.
Потом покосилась на Валентину Павловну.
— Вы? — показала на часы. — Обед же уже. Что нужно?
— Юлечка, — начала Валентина Павловна, и тут же в горле встал дурацкий ком, который она никак не могла проглотить. Юлия смотрела поверх её головы на удаляющегося парня и улыбалась. — Юлечка, я…
Юля перевела на неё взгляд, вздохнула: надоели эти клиенты, но надо выслушать.
— Слушаю, — сказала она и начала перебирать документы на столе, складывая их в стопку.
— Юль, а я бабушка твоя по отцу, — выдохнула Валентина Павловна, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Руки девушки, складывающие бумаги, чуть замедлили движение.
— Юль, закругляйся. Обед у нас, — громко сказала вторая работница из-за своей стойки.
— Сейчас, — ответила Юля в сторону, потом снова посмотрела на посетительницу, скрепила какие-то документы степлером. — Ну и что? — спросила она, и голос её был спокойным, равнодушным.
— Поговорить бы нам, — попросила Валентина Павловна, чувствуя, как предательски дрожит голос.
Что там происходило в голове девушки — понять было невозможно. Она всё ещё убирала стол, что-то делала в компьютере, щёлкала мышкой. Молчала. Потом кивнула, даже не взглянув на бабушку.
— Хорошо. Подождите на улице. Я только чаю попью и выйду.
Валентина Павловна поморгала, хотела что-то сказать, но передумала и вышла на улицу. Странным ей показалось это. Здрасьте! К ней бабушка приехала, а она… Чаю попью…
Однако послушно вышла и встала у крыльца, под навесом. Раз уж приехала, так чего теперь характер показывать. Тем более ведь не знает внучка ещё о подарке, который привезла ей бабушка. Наверняка, обиды скопились. Отец сбежал, а бабушка ни разу в её жизни не появилась. Конечно, обиды…
Она бы сейчас тоже чайку попила, да только никто не предложил. Ладно. Сейчас поговорит, и поедет к Ольге. К нотариусу — завтра.
Только почему-то сейчас показалась эта идея пустой. Чужая совсем девчонка. Наколки эти. И чего ехала?
У Валентины Павловны вдруг прошёл мандраж, ушли те сердечные эмоции, с которыми она сюда ехала, и откуда-то всплыли старые обиды на весь мир — на сына, который бросил её, на судьбу, которая не дала ей второго ребёнка, на годы, которые пролетели так быстро.
Юлия вышла к ней минут через десять. Достала из кармана пачку сигарет, закурила и предложила пройти в беседку через дорогу — железную, крашеную зелёной краской, с деревянной крышей.
В беседке было сыро и холодно. Скамейки покрылись мелкими каплями воды. Они присели на самый краешек, чтобы не намочить одежду.
Юля курила и молчала, глядя куда-то в сторону. Начала говорить Валентина Павловна, чувствуя, что молчание давит на неё, как тяжелый груз.
— Как мать-то поживает, Юль? — спросила она, чтобы начать разговор.
— Мама? Нормально, — Юля выпустила дым в сторону. — Она тоже тут работает, — махнула рукой в сторону здания горгаза. — Только в отпуске она, уехала.
— Да? Надо же. А я и не знала.
— А вы же, кажется, не здесь жили. Мама говорила, в деревне какой-то.
— В посёлке, — поправила Валентина Павловна. — У нас не деревня, а посёлок Дубки. Хороший посёлок. Дом там у меня большой, добротный. Это и недалеко ведь совсем — сорок километров. А я одна живу. Три комнаты у меня. А ты как поживаешь?
— Нормально, — Юля пожала плечами. — Работаю вот, сын растёт. С мужем разошлась. Хорошо всё.
— Чай тяжело одной-то с дитем?
— Да нет, нормально, — голос Юлии был спокойным, ровным, без эмоций. — Подрабатываю я. А с Димой мама помогает. Это ей когда-то со мной тяжело было, а сейчас… сейчас другое время.
— Да-а, — протянула Валентина Павловна, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Жаль, что не сошлось у них тогда с отцом твоим. Может, не уехал бы, так и жив бы остался.
— А чего он умер что ли? — Юля повернула голову, впервые за всё время посмотрев на бабушку.
— Умер. Уж пятнадцать годков.
По выражению лица Валентина Павловна поняла — не знала этого внучка. Та нахмурилась, наклонила голову набок, потушила сигарету о край скамейки, слушала внимательно.
И Валентина Павловна начала говорить. Говорила о том, как жаль ей было сына, как она винила себя, как ездила искать его могилу в далёком Ташкенте. Как одиноко ей теперь живётся одной в большом доме. Как болит сердце, когда думаешь, что после тебя ничего не останется.
И, наконец, пришла к главному.
— Я ведь чего приехала-то, Юлечка. Я ведь завещание решила написать, по наследству дом тебе оставить. Ты ж кровиночка-то наша… хоть и… — она затараторила быстро, боясь, что внучка перебьёт, не даст договорить. — А жить там совсем не обязательно. В права наследства, как помру, вступишь. Продашь — так денежка хорошая, полтора миллиона, если не больше. Завтра к нотариусу пойду к двенадцати, к Смирновой вашей. Мне б паспортные данные твои. Ты телефончик мой запиши, пришли вечером, а я завтра схожу…
Но Юля телефон доставать не спешила. Сидела, смотрела куда-то мимо бабушки, молчала. Пальцы её нервно теребили край куртки.
— А вас как зовут? — спросила она наконец, и голос её был спокойным, даже слишком спокойным.
— Валентина Павловна. Разве мать не говорила?
— Нет, не говорила. Зачем? — Юля подняла глаза, и в них была странная пустота. — Не было отца — и не было. Мне уже шесть было, когда мама первый раз замуж вышла. Папа мой новый очень хороший был. Умер в прошлом году. Вот его мама и папа и были нам с братом дедом и бабушкой. О вас я вообще забыла, — она вздохнула, и в этом вздохе было что-то усталое, тяжёлое. — А вы знали обо мне, оказывается.
— Знала, — призналась Валентина Павловна, чувствуя, как щёки её заливаются краской. — Только… Только уж больно подружили-то они мало, чтоб вот так — раз и ребёнок. Молодой он был, глупый. Ты уж зла на нас не держи. Я почему и приехала — что винюсь. Думаю: вот, внучка живёт где-то, а я одна. Да и дом. Кому достанется? Вот и приехала… Тебе дом оставлю.
Юля помолчала. Молчание длилось долго, очень долго. Валентина Павловна слышала, как где-то далеко гудит машина, как капает вода с крыши беседки, как бьётся её собственное сердце.
И вдруг Юля сказала, чётко, раздельно, не повышая голоса:
— Мне не надо.
Слова эти прогремели, как гром среди ясного неба. Валентине Павловне даже показалось, что она ослышалась.
— Дом не надо? — переспросила она, не веря своим ушам. — Чего ты такое говоришь-то? Дом ведь. Сейчас полтора миллиона такой стоит, а потом может и…
— Не надо мне. Спасибо, — повторила Юлия, и в голосе её прозвучала сталь.
Валентина Павловна не находила слов. Сидела, хлопала глазами, как выброшенная на берег рыба. Такого поворота она никак не ожидала. Совсем не была готова.
— Говорю же, нормально всё у нас, — Юлия встала, оправила куртку, посмотрела на часы. — Жить есть где. А деньги… Деньги — дело наживное. От вас нам ничего не надо. Вы не обижайтесь. Уезжайте, пожалуйста. И будьте здоровы. Пойду я, пора мне…
Она шагнула с лестницы беседки.
Валентина Павловна совсем оторопела. Недоумение и обида смешались в ней в какой-то горький ком, подступивший к горлу. Она вскочила, побежала следом.
— Постой-ка, Юль. Постой. Так ведь я не требую ничего. Наоборот, дарю, считай.
— Говорю же: не надо. Подарите кому-нибудь другому.
Валентина Павловна семенила рядом с девушкой, придумывала доводы, но в голову ничего не шло. Слова путались, рассыпались, не складывались в связные фразы.
— Так ведь нету никого, отойдёт дом государству. А так-то ты все права иметь будешь. Лишних денег ведь не бывает, Юль. Сын растёт.
Юлия вдруг остановилась так резко, что Валентина Павловна чуть не налетела на неё.
— Валентина Павловна, — голос Юлии стал твёрдым, холодным, — нам не надо. И о сыне своём я позабочусь сама. А вы приехали не подарок сделать, вы приехали — получить внучку. Чтобы одиночество своё облегчить, чтобы грехи прошлого загладить. Но это не так работает. Это не работает вообще.
Она перевела дыхание, и в глазах её мелькнуло что-то — боль? гнев? усталость?
— Когда маме было тяжело, когда я росла без отца, когда бабушка с дедушкой по отцу даже не знали, что я существую, — вас не было. А теперь, когда вы состарились и испугались одиночества, вы решили, что я должна вас принять, потому что вы оставляете мне дом? Нет. Я говорю — нет.
Она повернулась и зашагала быстро, быстро, почти бегом.
Сердце Валентины Павловны дрогнуло и заколотилось где-то в горле. Она сделала какое-то бессильное движение губами, проглотила слюну, попыталась крикнуть, но голоса не было. Отстала, а потом и вовсе остановилась посреди тротуара, недвижимая, как столб.
И такое беспомощное удивление напало на неё, такое ощущение полного крушения всех надежд, что она не могла пошевелиться. Трудно было принять реальность. Как это — не нужен дом? Как такое может быть? Или она что-то не так сказала? Или…
Валентина Павловна глубоко вдохнула, и пошла, сама не понимая куда, лишь бы идти, не стоять на месте. Всё думала и думала о случившемся, изумлялась, не могла поверить.
Только на остановке пришла в себя. Разобралась, какой автобус идёт до Ольгиного дома, позвонила ей. Говорила потерянно, сбивчиво, даже Ольга это почувствовала.
— Тётя Валя, а у вас всё хорошо? — спросила она с тревогой.
— Всё нормально. Уж приеду вот…
Дома у Ольги её встретила Даша, дочка Ольги. Девочка была ласковая, приветливая, сразу усадила Валентину Павловну на кухне, поставила чайник, достала пирожки. Валентина Павловна отвлеклась, поговорила с Дашей о школе, о её делах. Свои проблемы чуть ушли на второй план.
Вечером с работы вернулась Ольга. Ей Валентина Павловна всё и рассказала — и про наколки, и про холодный приём, и про отказ.
— Понятно. В обиде значит, — кивнула Ольга, разливая чай.
— Вот и я думаю. Только я-то при чём, Оль? Они ж там сами поссорились. Я ей, значит, дом, а она… Она мне сразу не понравилась — все руки в наколках, курит. Говорю же… И мать тогда приехала — видно, что непутевая.
— Тётя Валя, вы ж мечтали…
— Никакого дома им! — перебила Валентина Павловна, и голос её задрожал. — Ишь ты, обиделись они… А я не обиделась? Могла б её мать и написать: так, мол, и так, внучка у вас растёт. Хоть бы письмо прислала, хоть бы весточку дала.
— Тётя Валя. Так ведь мама говорила, что не верили вы тогда, что внучка родная.
— А-а, — махнула она рукой, — а у какой матери сомнений нет? Знамо дело, и у меня были. А теперь вижу — похожа ведь на Серёжу она. Отец как-никак.
— Отец? Отцом ей другой стал.
— Да ясно. Не о том я. В общем, чужими были, чужими и останемся. Не пропаду, найду кому добро завещать. Желающие найдутся.
— А может, она и права, тёть Валь.
— И в чём же? — Валентина Павловна покачала головой, обида душила её.
— Ну, не знаю. Говорите, бабушка и дедушка у неё были. Значит, любовью обделена не была. А сейчас ей уже не нужны вы. А когда были нужны, вас не было. Что она сказала? Матери тяжело было поначалу. Так может, и правда. Мы ж ничего не знаем: как они жили, как она росла, что пережили.
— Вот и пусть, — упрямо сказала Валентина Павловна. — Не получат дом. Я ж не просила воду мне на старости лет носить, я наоборот… Как лучше. А они…
И, несмотря на усталость, долго не могла уснуть Валентина Павловна. Ворочалась, вздыхала, плакала в подушку. Себя было жалко. Несправедливо к ней отнеслась внучка. Ох, несправедливо.
Жизнь прошла. И ведь нормальная жизнь. Люди в посёлке её уважали. Умела она и дружить, и работать. Дом всегда приветлив был, щедра она была порой и сверх меры. Когда рабочие крышу меняли, так поросёнка зарезала, и на все дни, что крыша делалась, его хватило — лепила котлеты мужикам каждый день, варила супы, пекла пироги.
Да-а, а как жила внучка — не интересовалась. Не понравилась тогда девушка, вот и выбросила её из головы. Могла бы помочь? Ну, может, и могла бы. Если б попросили, так не отказала бы. Неужто бы отказала? Но самой напрашиваться резона не было. Поначалу сына было жалко, а потом уж… поезд ушёл.
А чего вдруг сейчас нашло? Чего вспомнила? Чего насочиняла себе сказок о счастливой старости?
Ну их! Пусть живут, как хотят. Чужая ей её родная внучка. Во всём чужая!
С тем и уснула.
А утром…
Утром за окном распогодилось. Солнечный луч разбудил её, он играл на одеяле, резал глаза, просачиваясь меж полузадернутых штор. Она проснулась рано, в доме ещё все спали, шуметь не хотелось, вот и лежала, разглядывала комнату, книги на стеллаже. И опять думала о своём.
И как будто пошёл сегодня обратный отсчёт. То ли солнце помогло, то ли голова отдохнула за ночь, то ли утро было такое ясное, что все вчерашние обиды показались мелкими, нестоящими.
А ведь права внучка. Вот и Ольга вчера поняла: не подарить она приехала, а за прощением и последующей благодарностью.
И нечего себя в этом винить. Кто ж не хочет прощения? Кто не рад благодарности?
И с принятием этого вдруг стало ей легко и радостно. Так, будто камень с души упал.
Пусть живут они, как жили. Пусть не знает её внучка, занимается своей жизнью.
А она будет жить, как она считает верным. Так тому и быть.
В половине первого вышла она от нотариуса. Такая приятная женщина оказалась эта нотариус — Светлана Викторовна. Поговорили, посоветовалась она с ней, объяснила, как лучше сделать. Валентина Павловна шла по улице и улыбалась. Хорошо всё. Правильно.
Теперь поедет она к Ольге. Пообедают там, да и на электричку её проводят, матери гостинцы передадут. Через пару часов — и дома. Людмила встретит.
Солнце светило ярко, по-настоящему осеннее, чистое. Валентина Павловна даже расстегнула пальто, подставила лицо тёплому свету. И вдруг услышала сзади оклик:
— Валентина Павловна, здравствуйте.
Оглянулась резко, испугалась даже. Кто тут её зовёт?
За спиной стояла Юлия.
— Ой, напугалась я что-то, — выдохнула Валентина Павловна, прижав руку к груди. — А ты чего тут? Откуда?
— Я… Да вот, — Юлия смутилась, переступила с ноги на ногу. — Не надеялась уж, но… Вспомнила, что вы к двенадцати к нотариусу собирались. А у нас обед как раз, тут недалеко. Дай, думаю… Но я ведь решила — не пойдёте.
Валентина Павловна и рада была, и немного потеряна. Но взяла себя в руки.
— А я пошла. Дела тут были другие. Хорошая у вас нотариус, умная. Понравилась мне.
— Да-а. Хорошая… — Юля мялась, отводила глаза, теребила край куртки. — Знаете, я маме рассказала о вас по телефону. Она тоже сказала, что не надо нам ничего. Это я правильно вчера решила.
— Ну, не надо — и не надо. Дело-то ведь ваше. Разве я навязываю? Это мне дом жаль, много труда в него вложено. Вот и думаю хожу, глупая, — кому б пристроить, — улыбнулась Валентина Павловна, чтобы смягчить ситуацию, чтобы не навязываться.
— Да, понятно. Я… В общем, не надо наследства, — Юлия наконец подняла глаза. — Но не права я вчера была. Лишнего наговорила. Я не о завещании, я о… О том, что вы приехали не подарок сделать. Это я зря сказала. Вы простите.
— А может, и права, Юль. Я ведь тоже всё об этом думаю, — тихо сказала Валентина Павловна. — Всю ночь ворочалась. И поняла: ты права. Я и вправду хотела… как бы это сказать… чтобы ты меня простила. Чтобы ты меня приняла. А так нельзя. Прощение не продаётся и не покупается. Его заслужить надо.
Юлия молчала, и в глазах её что-то дрогнуло.
— Вы телефон свой оставьте, ладно? — сказала она после паузы. — Можно ведь и созваниваться иногда. Просто так.
Валентина Павловна полезла в сумку, и до того разволновалась, что долго не могла найти телефон там. Хоть плачь.
— А наизусть помните? — спросила Юлия, и в голосе её впервые мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Ой. Конечно. Чего это я?
Она продиктовала номер, Юлия тут же набрала его, и телефон отыскался в боковом кармане сумки.
— Сохраните мой номер, — сказала Юлия, протягивая телефон обратно.
— Смогу ли? — Валентина Павловна крутила телефон в руках, пытаясь вспомнить, как это делается.
Ей казалось, что вот сейчас из-за своей неумелости, из-за того, что она такая старая и неповоротливая, она в очередной раз всё испортит, потеряет внучку навсегда.
— Давайте я, — мягко сказала Юлия и взяла телефон. — Сохраняю: Ю-ли-…
— Нет, — вдруг перебила Валентина Павловна. — Сохрани: «Внучка». Пожалуйста. Юль, напиши мне: «Внучка».
Юлия подняла на неё глаза. На мгновение они смотрели друг на друга — пожилая женщина с седыми волосами, выбившимися из-под берета, и молодая, с наколотыми руками и усталыми глазами. А потом Юлия стёрла имя, которое только что написала, и набрала: «Внучка».
— Мне б ещё мамы твоей телефон, — мечтательно сказала Валентина Павловна. — Так бы и поговорила. Только спросить надо её прежде. Неловко.
— Она не против, — кивнула Юлия и начала жать на клавиши, сохраняя ещё один номер. — Тогда и я вас сохраню: «Бабушка».
Она протянула телефон, и на экране Валентина Павловна увидела: «Бабушка Валя».
Автобус ещё не подошёл. У Валентины Павловны предательски слезились глаза, и она то и дело смахивала слёзы, делая вид, что просто щурится на солнце.
— А сына твоего, значит, Димой звать? Да? — спросила она, чтобы отвлечься.
— Ага. Уже пять. Такой сорванец! — впервые за всё время Юлия улыбнулась по-настоящему, тепло, и в этой улыбке Валентина Павловна увидела Серёжу — того самого, маленького, с вихрастыми волосами, который бежал к ней из садика.
— Приезжайте, — сказала Валентина Павловна, и голос её дрогнул. — Все приезжайте. Ему понравится. Вот летом и приезжайте. Клубники у меня много, смородины, малины. Река рядом. Грибы в лесу. Собака у меня есть, Тузик, он детей любит.
Она говорила, говорила, чтобы не расплакаться, чтобы не смотреть, как подъезжает автобус, как открываются его двери.
— Вон, автобус идёт. Я к дочери соседки сейчас, и уезжаю потом, — добавила она, хотя это было и так ясно.
Подкатил автобус, зашипел пневматикой.
— Доберётесь домой — позвоните, — сказала Юлия и махнула рукой. — И будьте здоровы, бабушка Валя.
А в автобусе сердобольная женщина с большим пакетом спросила, не нужна ли ей помощь. Потому как слёзы у Валентины Павловны покатились градом, и она не могла их остановить.
— Всё хорошо, милая, — сказала Валентина Павловна, вытирая глаза. — Всё хорошо. Это я от радости.
Хорошая нотариус Светлана Викторовна всё сказала правильно. Пишите, как сердце подскажет, а им пусть потом своё подсказывает. Отказаться от наследства — не проблема, дело добровольное.
Дом она завещала Юлии. Хочет — пусть принимает, а не захочет — отказывается. Решила она, что права внучка — не заслужила она, бабушка, её любви. Виновата. И не думала, когда подписывала завещание, что опять встретит её. Не надеялась.
Давно надо было поехать. Давно!
Даже в электричке всё смотрела и смотрела Валентина Павловна на заветную запись в телефоне — «Внучка». Нажимала на неё, смотрела на номер, который высвечивался на экране, и улыбалась.
Внучка её просила позвонить, как доберётся домой.
И она позвонит. Позвонит обязательно.
Не сейчас, конечно, не в электричке, где шумно и тряско, где всё время объявляют остановки. А дома. Когда войдёт в свою калитку, увидит старый клён, постучит к Людмиле, поделится новостями. А потом сядет на крыльце, достанет телефон, нажмёт на заветную кнопку и скажет:
— Юлечка, я дома. Всё хорошо. А ты как?
И в ответ услышит:
— Здравствуйте, бабушка Валя. Я тоже хорошо. Дима тут спрашивает, когда клубника поспеет.
— Скоро, — ответит она, и голос её будет твёрдым и ясным. — Скоро уже.
Поезд стучал колёсами, унося её в Дубки. За окном проплывали леса, поля, деревеньки, и в каждом окне, в каждой избе, в каждом придорожном столбе Валентине Павловне чудилось что-то знакомое, родное, своё. Она возвращалась домой не с пустыми руками. В сумке лежало завещание, в телефоне — два слова: «Бабушка Валя». А в сердце — то, чего не было так давно, что она уже и забыла, как оно называется.
Надежда.
Тихая, робкая, но живая. Как первый подснежник после долгой зимы. Как зелёный росток, пробивающий асфальт. Как улыбка внучки, которую она увидела сегодня впервые.
Поезд замедлял ход. Вдали показалась платформа Дубки. Валентина Павловна встала, поправила берет, застегнула пальто. У выхода из вагона она обернулась, посмотрела на опустевший салон, на мелькающие за окном провода, и улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она кому-то невидимому. — Спасибо за всё.
А потом шагнула на перрон — в свой посёлок, в свою жизнь, которая, как оказалось, только начиналась.
