Лев Гумилев и Анна Ахматова
"Лёвушкa, ecли бы ты тoлькo знaл…" Пoчeму cын Aхмaтoвoй тaк и нe пpocтил cвoю вeликую мaть
ПИСЬМО, КОТОРОЕ ОНА НЕ ДОПИСАЛА
Март 1966 года. Подмосковный санаторий «Подмосковье» в Домодедово, кардиологическое отделение. Анне Андреевне Ахматовой семьдесят шесть лет. Сердце отказывает всё чаще, врачи настаивают на полном покое. Она лежит в палате, смотрит в потолок и просит принести ей Новый Завет, чтобы сличить евангельские тексты с кумранскими рукописями. Даже на пороге смерти она работает. Даже сейчас ей нужно знание, а не утешение.
Её единственный сын, Лев Николаевич Гумилёв, 53-летний учёный-историк, автор десятков научных работ, не приезжает. Они не общаются уже несколько лет, с осени 1961 года, когда между ними произошла последняя, окончательная ссора. Он не звонит. Не пишет. Не приедет и сейчас, к умирающей матери.
Пятого марта 1966 года, ровно через тринадцать лет после смерти Сталина, Анна Ахматова умерла от сердечной недостаточности. Телефон в её палате так и не зазвонил.
Что произошло между этими двумя людьми? Почему сын, ради которого она, по собственным словам, пожертвовала всем, обвинял её в том, что она не пожертвовала ничем? Чтобы это понять, нужно вернуться на семьдесят с лишним лет назад.
ДЕВОЧКА С БОЛЬШОГО ФОНТАНА
Она родилась 11 июня 1889 года по старому стилю, под Одессой, на станции Большой Фонтан, на даче у самого моря. Позже она напишет о себе с характерной точностью: родилась в один год с Чарли Чаплином и Эйфелевой башней. Это была её манера, вписывать собственную судьбу в историю эпохи.
Отец, Андрей Антонович Горенко, служил инженером-механиком на флоте, человек практичный, далёкий от поэзии. Мать, Инна Эразмовна Стогова, происходила из дворянского рода, женщина болезненная, склонная к затяжной меланхолии. В семье было шестеро детей, двое умерли от туберкулёза. Любовь в этом доме не умели выражать словами.
Когда девочке исполнился год, семья перебралась сначала в Павловск, потом в Царское Село. Город Пушкина, город, где сам воздух, казалось, был пропитан поэзией. Анна научилась читать по азбуке Льва Толстого, а ходить по тем же дорожкам Екатерининского парка, по которым когда-то бродил юный лицеист.
В 1900 году, когда ей было одиннадцать, она тяжело заболела. Врачи не могли определить точного диагноза. Как позже установили, это была корь с тяжелейшими осложнениями. Несколько недель она металась в бреду. Выжила, но после болезни начала писать стихи. Первые, детские, подражательные, но уже с какой-то необъяснимой для ребёнка печалью.
Отец стихов не одобрял, считал их девичьей блажью. Однажды, увидев её тетрадку, заявил: под его фамилией печатать эту чушь он не позволит. Она ответила спокойно:
– Тогда возьму другую.
Так родился псевдоним «Ахматова». Анна возводила его к прабабке, татарской княжне из рода ордынского хана Ахмата. Легенда это была или правда, не установлено до сих пор, но самой Анне нравилось верить в эту родословную. Фамилия, выбранная наперекор отцу, стала её именем в вечности. И тяжёлым грузом для будущего сына.
СЕМЬ ЛЕТ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ
Рождественские каникулы 1903 года. Каток в Царскосельском парке. Ей четырнадцать. Худая, угловатая, ещё не красавица, какой станет позже, но уже с теми огромными серыми глазами, которые невозможно забыть. К ней подъезжает юноша на коньках, семнадцатилетний, тоже нескладный, с заметно косящим взглядом. В кармане его пальто топорщится томик французских символистов.
– Вы читаете? – спрашивает он.
– Все читают.
– Нет, я имею в виду настоящее. Бодлера, Верлена, Рембо.
– Я пишу.
Она рассмеялась. Не насмешливо, просто легко и звонко. Этот смех Николай Степанович Гумилёв запомнит на всю жизнь.
Гумилёв, сын корабельного врача из Кронштадта, родившийся 15 апреля 1886 года, начинающий поэт с огромными амбициями, влюбился в неё мгновенно и безвозвратно. Семь лет он добивался её. Писал письма из Парижа, из африканских экспедиций, посвящал ей стихи, преследовал, умолял. Она отвечала редко и холодно. Он дважды пытался покончить с собой из-за её отказов. Она внешне оставалась отстранённой. Словно ещё в детстве, в том доме, где никто никого не умел любить вслух, она научилась носить маску.
В 1910 году, после семи лет упорных отказов, она вдруг согласилась. Почему? Версий много: устала от преследования, родители настаивали, хотела вырваться из-под контроля матери. Она никогда не объясняла своё решение. 25 апреля 1910 года в маленькой церкви под Киевом состоялось венчание. Почти без гостей, почти без радости.
МАЛЬЧИК, КОТОРОГО ОСТАВИЛИ
Первого октября 1912 года в Царском Селе родился их единственный ребёнок. Мальчика назвали Львом. Роды были тяжёлыми, но уже через несколько недель Ахматова собиралась уезжать в Петербург. Литературные вечера, встречи с издателями, новые публикации. Поэзия звала громче, чем детский плач.
Свекровь, Анна Ивановна Гумилёва, женщина властная и решительная, взяла внука на себя. Лёва рос с бабушкой сначала в имении Слепнёво, потом в Бежецке. Мать приезжала крайне редко. По свидетельствам биографов, за все годы детства сына, с 1921 по 1929 год, она навестила его в Бежецке лишь дважды: на Рождество 1921 года и летом 1925 года. Причём во второй раз приехала утром, а уже после обеда засобиралась в обратный путь.
Анна Ахматова. 1924 год
Мальчик рано привык к отсутствию матери. Бабушку любил, отца боготворил. А вот тётка Александра Степановна Сверчкова, сестра отца, сыграла в формировании его взгляда на мать особую роль. Именно она, по мнению биографов, взращивала в племяннике миф об идеальном отце и «бросившей сироту» матери. О том, что Ахматова отправляла в Бежецк половину своих скудных заработков, в этом доме не говорили.
Почему Ахматова отдала ребёнка? Этот вопрос ей задавали всю жизнь. Брак с Гумилёвым к тому времени трещал по швам. Денег катастрофически не хватало. Свекровь настаивала. Но была и другая правда, которую Ахматова однажды выразила самой себе короткой фразой: «Я плохая мать». Многие знакомые поэтессы отмечали, что в быту она была совершенно беспомощна и не могла позаботиться даже о самой себе.
РАССТРЕЛ ОТЦА И КЛЕЙМО НА ВСЮ ЖИЗНЬ
Третьего августа 1921 года Николая Гумилёва арестовали по подозрению в участии в «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева». Обвинение было стандартным, участие в контрреволюционном заговоре. В ночь на 26 августа его расстреляли вместе с пятьюдесятью шестью другими осуждёнными. Ему было тридцать пять лет. Место расстрела и захоронения неизвестно до сих пор. Реабилитирован он был лишь в 1991 году, через семьдесят лет после казни. В 1992 году дело было признано полностью сфабрикованным.
Ахматова узнала о его гибели из газеты первого сентября. «Петроградская правда» опубликовала список расстрелянных по делу Таганцева. Она нашла фамилию на букву «Г». Лидия Чуковская, близкая подруга, позже вспоминала, что Ахматова никогда не плакала о Гумилёве при свидетелях. Но когда думала, что её никто не видит, лицо её становилось мёртвым.
Девятилетний Лёва узнал о гибели отца не от матери. О расстреле ему прямо никто не говорил, но по отрывочным разговорам, репликам и слезам бабушки он сам обо всём догадался. Мать к нему не приехала. Потом она объясняла это опасностью, слежкой. Возможно, это была правда. А возможно, она просто не нашла в себе сил.
С этого дня Лёва стал сыном врага народа. Несмываемое клеймо, которое будет преследовать его всю жизнь.
ФОНТАННЫЙ ДОМ И ЧУЖАЯ КОМНАТА
В 1922 году Ахматова сошлась с Николаем Пуниным, искусствоведом и критиком. Они поселились в знаменитом Фонтанном доме, бывшем дворце Шереметьевых на набережной Фонтанки, к тому времени превращённом в коммунальные квартиры. Жизнь там была устроена странно: Пунин не развёлся с первой женой Анной Аренс, и они обитали все вместе, Пунин, его законная жена, их дочь Ирина и Ахматова в маленькой тёмной комнате, бывшей людской.
Когда Лев приехал в Фонтанный дом, ему было уже семнадцать. У дочери Пунина была своя комната, светлая, с письменным столом и книжными полками. Для Льва места не нашлось. Позже, описывая эту ситуацию, он говорил с горечью, что чувствовал себя чужим.
– Анна Андреевна, – так он назвал мать при встрече. Не «мама». Официально, отстранённо, как чужой.
Биографы отмечали, что Ахматова была скупа и сурова к сыну, но ничего не жалела для Ирочки и Анечки, дочери и внучки Пунина. Лев Ардов, друг семьи, назвал отношения между Пуниными и Гумилёвым «пуническими войнами».
ПЕРВЫЙ АРЕСТ И ПИСЬМО
В 1934 году Льву наконец удалось поступить на исторический факультет Ленинградского университета. Но убийство Кирова 1 декабря того же года стало сигналом к началу Большого террора. Ленинград чистили с особым рвением.
23 октября 1935 года, в три часа ночи, в дверь квартиры в Фонтанном доме постучали. Арестовали и Льва, и Пунина. Ахматова бросилась в Москву. Через Бориса Пастернака, через все доступные каналы, она передала письмо лично Сталину. Унизительная мольба, каждое слово как глоток яда: «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович…»
Письмо дошло. На полях появилась резолюция: «Освободить». Через несколько недель Лев и Пунин вышли на свободу. Когда сын вернулся, он сказал матери слова, которые она поняла лишь много позже:
– Значит, ты можешь, когда захочешь.
Он думал, что у неё есть рычаги, связи, возможности. Что она могла вытащить его из нищеты, из Бежецка, из бесконечных отказов, но не делала этого. Она поняла другое: система нашла её уязвимое место. Сын стал заложником.
НОРИЛЬСК, КРЕСТЫ И РЕКВИЕМ
Весной 1938 года Льва арестовали снова. На этот раз по обвинению в участии в антисоветской террористической организации. Приговор: пять лет исправительно-трудовых лагерей. Этап, Норильск. Заполярье, вечная мерзлота, рудники, бараки.
Арестованный Лев Гумилев
Ахматова ходила к тюрьме «Кресты» семнадцать месяцев. Стояла в очередях с сотнями таких же женщин, матерей, жён, сестёр. Ждала, когда откроется маленькое окошко и можно будет сдать передачу или узнать хоть что-то.
Однажды женщина из очереди узнала её и спросила шёпотом:
– А вы можете это описать?
– Могу.
Этот эпизод Ахматова сделала прологом «Реквиема», поэмы, которую невозможно было записать на бумаге. Строфу за строфой она заучивала наизусть. Одиннадцать верных друзей хранили фрагменты поэмы в памяти. Двадцать пять лет стихи существовали без бумаги, без чернил, передавались из памяти в память. Беспрецедентный случай в мировой литературе. В СССР «Реквием» был опубликован только в 1987 году, через двадцать один год после смерти автора.
Но именно эта поэма станет предметом самого горького обвинения со стороны сына.
ВОЙНА, ФРОНТ И ВОЗВРАЩЕНИЕ
В 1943 году Льва освободили досрочно. Не из милосердия, армии нужны были солдаты. Его отправили на фронт рядовым. Он воевал честно, дошёл с боями до Берлина, был награждён. Из сына врага народа он превратился в защитника отечества.
Но война не списала ничего. 14 августа 1946 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О журналах "Звезда" и "Ленинград"». Андрей Жданов, главный идеолог партии, обрушился на Ахматову публично: «Не то монахиня, не то блудница». Эти слова стали клеймом. Её исключили из Союза писателей, лишили продовольственных карточек.
Льва вызвали на собрание в университете и потребовали публично отречься от матери. Он отказался. Его отчислили, потом восстановили, он защитил диплом, затем кандидатскую. Казалось, жизнь налаживается.
В ноябре 1949 года его арестовали в третий раз. Приговор: десять лет. Караганда, Омск, Кемерово. Ему было тридцать семь. Лучшие годы жизни, почти четырнадцать лет в общей сложности, он провёл за колючей проволокой.
СТИХИ, КОТОРЫЕ ОНА ПРОКЛИНАЛА
Пунина арестовали в том же 1949 году. Он умер в лагере в 1953 году. Ахматова осталась совершенно одна. Друзья отвернулись, боялись. Денег не было, работы не было, надежды не было.
И тогда она совершила то, что считала предательством себя. В 1950 году написала цикл стихотворений «Слава миру», опубликованный в журнале «Огонёк». Пятнадцать стихотворений: восхваление Сталина, благодарность партии, славословие советской власти. Всё, во что она не верила. Всё, что презирала каждой клеткой души.
Одновременно она написала Сталину ещё одно письмо: «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович, вправе ли я просить Вас о снисхождении к моему несчастью…» Письмо осталось без ответа. Вместо этого министр госбезопасности Абакумов отправил Сталину докладную записку «О необходимости ареста поэтессы Ахматовой».
Жертва оказалась напрасной. Лев оставался в лагере все десять лет срока. Стихи из цикла «Слава миру» Ахматова никогда не включала в свои сборники. После 1956 года она собственноручно заклеивала эти страницы в журналах листами белой бумаги. Позже, когда её спрашивали об этих стихах, она отвечала коротко, не глядя в глаза:
– Я пыталась спасти сына.
ВСТРЕЧА, КОТОРАЯ НЕ СТАЛА ПРИМИРЕНИЕМ
В мае 1956 года Льва наконец освободили. Ему было сорок четыре. Почти треть жизни он провёл за колючей проволокой. Их встреча на Ордынке, у Ардовых, где в тот момент остановилась Ахматова, вышла случайной. Он прибыл в Москву, рассчитывая переночевать на пути в Ленинград, и неожиданно столкнулся с матерью.
Он обвинял её в бездействии. Она объясняла, что делала всё, что могла. Он не верил. Он говорил, что, будь он сыном простой женщины, давно стал бы профессором. Что мать его «не понимает, не чувствует, а только томится». Она отвечала, что он слишком груб и обидчив.
Особенно больно ударил его «Реквием». Лев Гумилёв говорил знакомым с плохо скрытой горечью: «Реквием пишут по умершему. Но я-то жив! Чем писать стихи, лучше бы она прилагала больше усилий к моему вызволению из лагеря».
Однажды в разговоре с близкими он выразился ещё резче: «И всё-таки странно, по живому сыну, реквием. Памятник самолюбованию!»
Два человека, израненные одной эпохой, смотрели на одни и те же события и видели совершенно разное. Она видела свои жертвы: стояние у «Крестов», унизительные письма Сталину, позорные оды. Он видел другое: мать, которая бросила его в младенчестве, не приезжала годами, а его страдания превратила в собственную славу.
ПОСЛЕДНЯЯ ССОРА
До весны 1957 года Лев вёл общее хозяйство с матерью и Пуниными. Получив маленькую комнату в коммуналке на Московском проспекте, он поспешил переехать. Отношения держались на деловой основе: он помогал матери с поэтическими переводами. Личного общения почти не было.
Тридцатого сентября 1961 года произошла окончательная ссора. После неё Ахматова и Гумилёв уже никогда более не общались. Подробности этого разговора неизвестны, но результат был бесповоротным.
Когда в 1960-х Ахматова начала распространять «Реквием», рукописные копии пошли по рукам, кто-то переправил текст за границу. Для Льва это стало последней каплей. Мать сделала из его жизни литературу, из его боли свою славу, так он это видел.
ПРИЗНАНИЕ, КОТОРОЕ НЕ СОГРЕЛО
Шестидесятые годы принесли ей то, о чём она давно перестала мечтать. В декабре 1964 года на Сицилии, в древней Таормине у подножия Этны, ей вручили международную литературную премию «Этна-Таормина». Она стояла на сцене античного театра, 75-летняя женщина с больным сердцем и седыми волосами, но всё ещё с той осанкой, которую невозможно было не заметить. Зал встал и аплодировал.
В июне 1965 года Оксфордский университет присвоил ей степень почётного доктора литературы. Англия, страна Шекспира и Байрона, чествовала русскую поэтессу.
– Госпожа Ахматова, что вы чувствуете? – спрашивали журналисты.
– Благодарность.
– Ваш сын гордится вами?
Она помедлила. Долгая, мучительная пауза.
– Мой сын, выдающийся учёный, историк. У него своя жизнь, свой путь.
Она отвернулась. Интервью закончилось.
Всё, о чём она когда-то мечтала, сбылось. Признание, слава, почёт. Её стихи будут читать через сто лет. И всё это было пустотой, потому что единственный человек, чьё мнение имело значение, не хотел её знать.
Лев Гумилев
ПОХОРОНЫ
Пятого марта 1966 года Ахматова умерла в санатории «Подмосковье» в Домодедово. Тело переправили в Ленинград. Власти не хотели общественного резонанса, использовали праздник 8 марта как повод для затягивания вопроса. Поиском места на кладбище занимался Иосиф Бродский.
Отпевание состоялось в Никольском Морском соборе. Собор был полон. На улице ждали ещё сотни людей. Похоронили её в Комарово, дачном посёлке под Ленинградом, где у неё был маленький домик, «будка», как она его называла.
Лев приехал на похороны. Стоял у гроба бледный, неподвижный, с каменным лицом. По свидетельствам очевидцев, был в крайне нервном состоянии, выдёргивал плёнку из фотоаппаратов у тех, кто пытался снимать. О чём он думал? Жалел ли, что не приехал раньше, не взял трубку, не попытался поговорить? Никто не знает. Он не говорил об этом.
ДВЕ ПРАВДЫ, КОТОРЫЕ НЕ СТАЛИ ОДНОЙ
Лев Николаевич Гумилёв прожил после смерти матери ещё двадцать шесть лет. Стал классиком исторической науки, создал теорию этногенеза. В пятьдесят пять лет женился на Наталье Викторовне. Последние годы прошли в тишине и покое.
О матери он говорил до конца сдержанно, с неизменной оговоркой:
– Анна Ахматова была великим поэтом, одним из величайших в русской литературе. Я уважаю её творчество. Но человеческие отношения, это другое.
Она любила его по-своему, как умела. Странной, неумелой, израненной любовью, на расстоянии, в письмах, в стихах. Любовью, которая не согревает. Он не мог простить. Не потому что был жесток, а потому что слишком долго ждал и слишком много потерял.
Его версия была простой: мать бросила его в младенчестве, не боролась за него, написала позорные стихи мучителям, а потом превратила его боль в свою славу. Её версия была другой: она любила его всю жизнь, делала всё, что было в её силах в нечеловеческих условиях, жертвовала самым дорогим, своей гордостью, своим именем.
Две правды, два взгляда на одну жизнь. И никакого примирения.
Лев Николаевич Гумилёв умер 15 июня 1992 года в Санкт-Петербурге. Похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, далеко от могилы матери в Комарово. Даже в смерти они остались порознь.
Кто виноват в том, что произошло между ними? Может быть, она, потому что выбрала стихи. Может быть, он, потому что не смог простить. А может быть страшная машина, которая перемолола их обоих и миллионы других семей. Разорванные связи, утраченная близость, невысказанная любовь. Может быть, это и есть главное преступление эпохи: не миллионы погибших в лагерях, хотя и это чудовищно, а миллионы разрушенных связей между живыми.
У неё в стихах, написанных задолго до всех катастроф, есть строки: «Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу…» Она не научилась. Не смогла. Тревога осталась с ней до последнего вздоха. Но стихи остались. И в них всё, чем она была: поэтом, женщиной, матерью, несовершенной и любящей по-своему, человеком своего страшного времени.
Простил ли он её? Этого тоже никто не знает. Возможно, простил где-то глубоко внутри, в той части души, куда он никого не пускал. Возможно, нет. Некоторые разговоры остаются незавершёнными. Некоторые письма, недописанными.
