«Эй, cтapый, нaдpaй мнe диcки пoлoй cвoeй куpткoй!» — пoтeшaлcя избaлoвaнный юнeц, бpocaя oкуpки в пoжилoгo paбoтникa. Oднaкo уcмeшкa зacтылa нa лицe, кoгдa нa тeppитopию въeхaл пpaвитeльcтвeнный кopтeж
Жилой комплекс «Империал» нависал над Приморском гранитной глыбой тщеславия. Архитектор задумывал его как символ новой эры — эры людей, чьи банковские счета измерялись не цифрами, а влиянием на тектонические плиты реальности. Внутренний двор, вымощенный отполированным до зеркального блеска габбро-диабазом, освещался теплым янтарным светом скрытых в клумбах светильников. Здесь пахло не бензином и не жизнью, а дорогим озонатором и композициями из срезанных голландских роз.
Единственным, что оскорбляло эту стерильную идиллию, был дворник.
Ему было далеко за пятьдесят, а может, и все семьдесят — лицо, изрезанное глубокими морщинами и тонким, почти хирургическим шрамом через правую скулу, не поддавалось возрастной классификации. Он носил бесформенную серую куртку с чужого плеча и синюю рабочую робу с логотипом управляющей компании. Жильцы называли его между собой «Тень». Он появлялся с первыми лучами солнца и исчезал, когда город окончательно просыпался, оставляя после себя лишь безупречно чистые дорожки и странное ощущение тревоги у самых впечатлительных консьержей.
Его звали Ефим Захарович. И он ненавидел этот комплекс всеми фибрами своей искалеченной души.
Сын владельца сети транспортных терминалов, двадцатипятилетний Данила Разумовский, вылетел из подземного паркинга на своем низком, хищно урчащем «Макларене» цвета мокрого асфальта. Машина стоила столько же, сколько квартиры в соседнем, «обычном» доме. Данила, на ходу дожевывая круассан и поправляя воротник кашемирового пальто, резко вывернул руль на пешеходную аллею, срезая путь к выезду.
Тяжелая покрышка проехалась по краю только что собранной Ефимом Захаровичем кучи осенних листьев, разметав рыжие лохмотья по черному граниту.
Дворник медленно выпрямился. В его руках была старая деревянная метла с отполированной ладонями рукоятью.
Данила опустил тонированное стекло. В салоне грохотал бас-хаус, пахло ванильной химией и юношеским презрением.
— Эй, папаша! — крикнул Разумовский, лениво свесив руку с массивным перстнем за борт. — Ты бы хоть из ведра мусор выгребал, а не по ветру пускал! Я из-за тебя теперь на мойку опаздываю.
Ефим Захарович не ответил. Он просто смотрел. В его выцветших, почти прозрачных глазах цвета зимнего озера не было ни страха, ни подобострастия. Там плескалась бесконечная, космическая усталость. Словно он смотрел не на молодого хама в дорогой машине, а на очередную муху, севшую на край его стакана.
Данилу это молчание задело сильнее, чем любая брань. Привыкший к тому, что персонал стелется перед фамилией Разумовских, он распахнул дверь и вышел наружу. Его лакированные туфли звонко цокнули по камню.
— Ты глухой, пень старый? — Данила подошел вплотную, демонстративно отряхивая невидимую пыль с лацкана пальто. Он вытащил из кармана электронную сигарету и выпустил густое облако приторного пара прямо в лицо старику. — Я спросил, ты почему такой медленный? Мой отец платит за обслуживание этого курятника бешеные деньги. А вы, отбросы, только вид делаете. Шевелись давай.
Он небрежным жестом выбил из пачки сигарету и, щелкнув золоченой зажигалкой, закурил. Сделав глубокую затяжку, Разумовский-младший выплюнул тлеющий окурок прямо в пластиковое мусорное ведро, полное сухой листвы. По краю ведра пополз слабый дымок.
— И вытри мне порог, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь к машине. — А то позвоню папеньке, и будешь ты не «Империал» мести, а сортиры на городской свалке драить до конца своих жалких дней.
Ефим Захарович поставил метлу вертикально. Рукоять глухо стукнула о гранит.
— Молодой человек, — голос старика прозвучал неожиданно чисто и низко, без единой старческой хрипотцы. — Уберите транспортное средство с пешеходной зоны. Потушите окурок и поднимите его.
Данила замер. Его спутница, белокурая девица в розовом пуховике, сидевшая в салоне, перестала красить губы и уставилась в окно. Сын олигарха медленно обернулся. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты что сказал? — прошипел он. — Ты… ты мне указываешь?!
Он схватил ведро с листвой и с силой швырнул его под ноги старику. Сухие листья, перемешанные с тлеющим пеплом, взметнулись в воздух грязным салютом и осели на асфальт и робу дворника.
В этот самый момент тишину фешенебельного двора разорвал тяжелый, утробный гул. Звук был настолько низким и мощным, что задрожали стекла первых этажей.
Ворота комплекса, управляемые автоматикой, вдруг замерли в полуоткрытом состоянии, а затем, подчиняясь чьей-то дистанционной команде, медленно и неумолимо поползли в стороны, открывая въезд на всю ширину.
Шлагбаум на выезде взлетел вверх с такой силой, что едва не сорвался с петель.
Во двор, разрезая утренний туман острыми гранями кузовов, въехали не машины — хищники. Три огромных внедорожника цвета «антрацит», с глухой тонировкой и дипломатическими номерами, двигались единым, слаженным организмом. В центре этого бронированного эскорта катился тяжелый черный седан представительского класса, напоминающий не автомобиль, а передвижной сейф на колесах. На его радиаторной решетке не было никаких эмблем, только прямоугольник специального пропуска с золотистой голограммой, от одного вида которой у начальника охраны «Империала» перехватило дыхание.
Кортеж остановился, взяв в кольцо спортивный «Макларен» Данилы. Машина Разумовского, еще минуту назад казавшаяся воплощением мощи, теперь выглядела дорогой, но беспомощной игрушкой в лапах каменных великанов.
Смех девицы оборвался. Данила побледнел. Его наглость мгновенно испарилась, уступив место паническому ужасу. Его отец, Станислав Разумовский, был большим человеком в Приморске. Но номера серии «ААА» и сопровождающий эскорт людей в штатском, которые уже брали периметр под контроль, означали одно: пришли люди, для которых даже его отец — мелкая сошка.
Дверь головного внедорожника распахнулась. Из салона вышел подтянутый мужчина в длинном черном пальто с бархатным воротником. У него было сухое, волевое лицо профессионального переговорщика или разведчика. Он быстрым шагом направился не к Даниле, а прямиком к куче разбросанных листьев, где стоял дворник.
Данила, пытаясь сохранить остатки лица, шагнул навстречу:
— Уважаемый… Если вы к отцу, Станиславу Игоревичу, то он еще спит… Я его сын, Данила. Я могу передать…
Человек в пальто даже не замедлил шаг. Он прошел сквозь облако пафоса, окутывавшее мажора, словно его не существовало в природе. Словно Данила был не человеком из плоти и крови, а миражом, ошибкой рендеринга в дорогой компьютерной игре.
Подойдя к старику с метлой на расстояние вытянутой руки, мужчина в пальто остановился. Он выпрямился, одернул полы одежды, и его лицо приобрело выражение глубочайшего, почти религиозного почтения. Затем он склонил голову в коротком, но очень четком полупоклоне.
— Ефим Захарович. Прошу прощения за столь ранний визит и за этот маскарад с машинами. Директор настаивал на протоколе безопасности.
Голос вошедшего был тих, но в повисшей тишине двора его слышали все.
Данила Разумовский попятился и уперся спиной в холодный борт своего «Макларена». Его разум отказывался сопоставлять картинку. Этот бомж… этот уборщик… и человек из кортежа с номерами Администрации Президента? Он бредит?
— Я же просил, Ледогоров, — сухо ответил старик, отставляя метлу в сторону. Его спина, еще секунду назад сгорбленная под тяжестью лет, начала медленно, но неумолимо распрямляться. Плечи развернулись. — Без помпы. Я на пенсии. И на задании.
— Задание окончено, Ефим Захарович, — твердо сказал Ледогоров. Он расстегнул портфель из толстой воловьей кожи и извлек оттуда узкий футляр из черного дерева. — Ваша «легенда» под кодовым именем «Тень» отменена распоряжением высшего приоритета. «Спящий режим» деактивирован.
Старик тяжело вздохнул. Он посмотрел на свои руки — в цыпках, с въевшейся в трещины кожи грязью. Затем перевел взгляд на футляр в руках Ледогорова. И медленно стянул с себя синюю рабочую робу. Под ней оказался простой, но безупречно чистый темно-серый свитер.
Он взял футляр и открыл его. Внутри, на черном бархате, лежала не награда и не оружие. Там лежал простой, массивный ключ из тусклого металла, похожий на старинный ключ от сейфа, на цепочке из черненого серебра. На бородке ключа был выгравирован знак — стилизованная буква «Э» (эпсилон), перечеркнутая молнией.
Ефим Захарович надел цепочку на шею и спрятал ключ под свитер. Он повернул голову и посмотрел на застывшего Данилу. В этом взгляде читался не гнев. В нем читалась скорбь.
— Юноша, — произнес бывший дворник. Голос его был ровным, как водная гладь, и холодным, как дно океана. — Листья поднимите. И машину переставьте. Вам же сказано: это пешеходная зона.
Данила не выдержал этого взгляда. Его колени подкосились. Он рухнул на гранит, прямо в лужу и грязные листья, и, судорожно хватая ртом воздух, начал голыми руками собирать мусор, рассыпанный им же минуту назад.
Ефим Захарович не стал на это смотреть. Он направился к открытой двери черного седана. В этот момент он уже не был ни дворником, ни пенсионером. Это был человек, в руках которого находился ключ не от квартиры, а от механизма, способного перемолоть в труху любую империю.
Глава 2. Монолит и пыль
Салон автомобиля встретил Ефима Захаровича плотной тишиной, нарушаемой лишь тихим шипением климат-контроля и далеким писком шифраторов. Внутри пахло кожей, нагретой электроникой и тем особым сортом кофе, который варят только в приемных людей с неограниченной властью.
Ледогоров сел напротив, лицом к лицу, и задернул плотную шторку, отделяющую пассажирский салон от водителя. Кортеж мягко тронулся с места, оставляя позади оцепеневший в ужасе «Империал».
— Докладывайте, полковник, — произнес Ефим Захарович, откидываясь на спинку сиденья. Он достал из кармана простой платок и неторопливо вытер руки от въевшейся пыли. — И без экивоков. Время — это единственная валюта, которая у нас еще осталась.
Ледогоров, чье звание соответствовало генерал-майору в одной из самых засекреченных структур государства, нервно сглотнул. Он знал, что человек напротив не терпит пустых докладов.
— Восемь часов назад, Ефим Захарович, был активирован протокол «Монолит». Сработали датчики на Объекте 17/Б — это резервное хранилище геологических карт и данных сейсморазведки за последние сто лет. Взлом не внешний. Кто-то с уровнем доступа «Зеро» скачал весь архив и стер оригиналы.
— «Монолит», — медленно повторил старик, и в его голосе прорезалась жесткая сталь. — Значит, они нашли, где спрятан «Ключ».
— Да, — кивнул Ледогоров. Его лоб покрылся испариной. — Судя по сигнатуре цифрового следа, это работа группы «Кураторы». Они снова вышли на связь после десяти лет молчания. И у них есть Крот. Крот, который знает то, что знаете только вы. Крот, который был рядом с вами в проекте «Эпсилон».
Ефим Захарович перевел взгляд на окно. За толстым бронестеклом проплывали утренние улицы Приморска. Город просыпался, не подозревая, что земля под его фундаментом может в любой момент превратиться в братскую могилу.
«Кураторы». Он помнил их основателя. Человека, который считал, что человечество — это ошибка эволюции, раковая опухоль на теле планеты, и что единственный способ исцелить Землю — это вернуть её в состояние «нулевой отметки». И у них был «Ключ». Не тот, что висел на шее у Ефима Захаровича. А геологический «Ключ» — карта тектонических разломов, пересекающих Восточно-Европейскую платформу в районе древнего супервулкана, спящего под толщей осадочных пород.
— Полковник, вы отдаете себе отчет в том, что произойдет, если они применят направленный сейсмический удар? — тихо спросил Ефим Захарович. — Это не просто землетрясение. Это пробуждение спящего чудовища. Пепел накроет половину континента. Зима на десятилетия.
— Именно поэтому Директор приказал поднять вас, — твердо ответил Ледогоров. — Вы единственный, кто знает истинное расположение всех тектонических линз на карте. Ваш мозг — единственная неоцифрованная копия архива 17/Б. Пока вас не было в системе, «Кураторы» не могли найти последний фрагмент головоломки. Теперь, когда вы «проснулись», они придут за вами.
— Я знаю, — усмехнулся старик. — Они уже пытались. Полгода назад, когда я только устроился дворником. Тогда списали на хулиганов.
Ледогоров нахмурился:
— Вы не докладывали в Центр.
— А что докладывать? — Ефим Захарович пожал плечами. — Что двое щенков с монтировками попытались проломить мне голову в подсобке? Я их отправил обратно к хозяевам в багажнике их же машины. С запиской.
Кортеж свернул с центрального проспекта в неприметный переулок и нырнул в подземный тоннель, ведущий в секретный бункер под зданием старого речного вокзала. Там, внизу, в герметичном конференц-зале с толстыми бетонными стенами, их уже ждал мозговой центр операции «Эпсилон».
Когда Ефим Захарович вошел в зал, все присутствующие — военные аналитики, сейсмологи, офицеры спецсвязи — встали. Они смотрели на него с благоговейным ужасом, как на привидение. Для большинства из них он был легендой, героем секретных учебников, написанных от руки в единственном экземпляре. Человек, который в девяностые годы предотвратил катастрофу на закрытом ядерном полигоне, пожертвовав собственной командой, но сохранив карты разломов.
На центральном экране горела красная точка. Координаты «Кураторов».
— Ефим Захарович, — начал Ледогоров, подходя к голографическому столу. — Нам удалось перехватить фрагмент их переговоров. Они планируют нанести удар в ближайшие сорок восемь часов. Точка икс — район Зеркальных озер. Там, на глубине четырех километров, находится одна из самых нестабильных зон. Достаточно детонации небольшого глубинного заряда, чтобы запустить цепную реакцию.
Старик склонился над картой. Его палец уперся в точку на голограмме.
— Они ошибаются. Это ложная цель. Ловушка. Настоящая зона активации находится здесь, — он ткнул в другую точку, на двадцать километров восточнее. — Под руслом реки Студеной. Там подземная каверна, заполненная метаном. Если ударить туда, выброс газа будет таким, что сдвинется вся плита.
В зале повисла звенящая тишина. Аналитики зашелестели картами.
— Но… чтобы нанести точечный удар по руслу Студеной, им нужно оборудование для сверхглубокого бурения. — заметил один из сейсмологов. — Это огромная установка. Её невозможно спрятать.
— Её и не прятали, — мрачно ответил Ефим Захарович. — Я видел сметы на строительство нового цеха на заводе «ПриморскТяжМаш». Формально — для ремонта газовых турбин. Фактически — сборка мобильного бура. И угадайте, кто лоббировал этот проект в министерстве?
Ледогоров выругался сквозь зубы:
— Разумовский. Станислав Разумовский.
— Именно, — кивнул старик. — Именно поэтому я и устроился дворником в его элитный гадюшник. Мне нужно было понять, знает ли он, для чего на самом деле строится его цех. Или он просто жадный дурак, которому «Кураторы» отстегнули процент от сделки.
— И что вы выяснили за полгода?
Ефим Захарович достал из-за пазухи старый, поцарапанный диктофон.
— Что Разумовский — жадный дурак, — сказал он и нажал кнопку воспроизведения.
Из динамиков раздался голос Станислава Разумовского, записанный, видимо, во время приватного разговора в пентхаусе: «…да плевать мне, что они там бурить будут, хоть скважину в ад. Главное, что оборудование оплачено по тройному тарифу, и откат уже в Цюрихе. Чем быстрее они закончат и свалят, тем лучше…»
— Этого достаточно для ареста, но не для того, чтобы остановить бур, — сказал Ефим Захарович, выключая диктофон. — Бур уже на месте. Его охраняют не заводские сторожа, а боевики «Кураторов». Времени на штурм и осаду у нас нет. Нужно действовать иначе.
Он обвел взглядом присутствующих.
— Мы не будем их останавливать. Мы поможем им пробурить скважину.
— Что?! — Ледогоров побледнел.
— Мы дадим им ложные координаты, — старик усмехнулся. — Мы заставим их пробурить скважину не над каверной с метаном, а над соляным куполом. Они заложат заряд, нажмут кнопку… и ничего не произойдет. Соляной пласт погасит любую детонацию. А мы в этот момент возьмем их тепленькими прямо на месте преступления.
— Но как мы подменим координаты? Их навигация замкнута на спутник…
— Я пойду туда, — просто сказал Ефим Захарович. — Мне нужен только доступ к их буровой вышке. И два часа времени.
Глава 3. Танец на лезвии соли
Вертолет высадил Ефима Захаровича в пятнадцати километрах от цели, в глухом лесном массиве. Шел мелкий, противный дождь, превращающий глинистую почву в вязкое месиво. Старик, облаченный в легкий, но теплый тактический костюм цвета хаки, двигался через чащу с грацией и бесшумностью лесного духа. Годы «спящего режима» не убили его навыки — они лишь загнали их глубже, в подкорку, превратив в инстинкты.
Он вышел к цели незадолго до рассвета.
Буровая вышка выглядела чужеродно на фоне вековых елей. Металлическая конструкция, подсвеченная прожекторами, гудела, как потревоженный улей. Вокруг вышки ходили вооруженные люди в черной униформе без опознавательных знаков. «Кураторы» не жалели средств на охрану.
Ефим Захарович залег в кустах, изучая периметр. Обычная тактика: штурм с отвлечением внимания. Но он был один. И шуметь ему было нельзя. Ему нужно было проникнуть в самое сердце объекта — в вагончик геологов, где стоял главный навигационный компьютер.
Он ждал почти час. Наконец, его терпение было вознаграждено. Смена караула. Короткая заминка у входа в вагончик. Двое охранников отошли покурить к дизель-генератору.
Старик действовал молниеносно.
Тенью скользнув к вагончику, он не стал взламывать дверь. Он просто приподнял пластиковую заглушку вентиляционного люка под днищем и, проявив невероятную гибкость для своего возраста, протиснулся внутрь. Это было узко, грязно и пахло машинным маслом, но это был его путь.
Внутри вагончика было тепло и душно. За столом, уставленным мониторами, спиной к люку сидел молодой парень в наушниках — геолог-навигатор «Кураторов». Он что-то увлеченно чертил на планшете, не замечая, как из-под пола бесшумно появляется рука в перчатке.
Ефим Захарович не стал его убивать. Он просто аккуратно, но жестко нажал на сонную артерию. Парень обмяк в кресле, тихо всхрапнув. Старик усадил его поудобнее и повернулся к мониторам.
Вот они. Координаты бурения. Точка, которую вычислили «Кураторы». Ошибочная, но смертельно опасная. Старик быстро ввел в систему новые данные. Теперь бур пойдет не в сторону метановой ловушки, а в сторону мощного пласта каменной соли. Ошибка в расчетах, которую навигатор заметит только через несколько часов, когда будет уже поздно.
Он уже собирался уходить тем же путем, когда дверь вагончика распахнулась.
На пороге стоял человек в дорогом гражданском пальто, накинутом поверх тактического бронежилета. У него было холеное, надменное лицо и глаза, горящие фанатичным огнем. Это был не рядовой «Куратор». Это был один из их Идеологов.
— А я все думал, когда же ты выползешь из своей норы, старый крот, — произнес Идеолог, и в его руке блеснул вороненый ствол пистолета с глушителем. — Директор Ледогоров слишком предсказуем. Послать одного человека, чтобы остановить апокалипсис? Романтично. Но глупо.
Ефим Захарович медленно выпрямился. Он стоял напротив вооруженного фанатика, без оружия, в чужом вагончике, посреди вражеской территории.
— Ты не понимаешь, что делаешь, сынок, — спокойно сказал старик.
— Я очищаю мир от скверны, — усмехнулся Идеолог. — Ваш вид — ошибка. Вы уничтожили леса, отравили океаны, превратили планету в свалку. Земля должна стереть вас в пыль и начать заново. Мы просто поможем ей проснуться.
— И ты готов погибнуть сам? — спросил Ефим Захарович, делая крошечный, незаметный шаг в сторону.
— Моя жизнь — ничто по сравнению с величием цели. Мы все умрем, чтобы родился новый, чистый мир.
— Красиво говоришь, — кивнул старик. — Только врешь.
— Что?
— Ты не фанатик. Ты — трус. Ты не останешься здесь, когда рванет. У тебя наверняка уже куплен билет на самолет в Южное полушарие, где пепел будет не таким густым. Вы все, «Кураторы», просто кучка обиженных на жизнь неудачников, прикрывающих свою ненависть к человечеству красивыми словами о спасении планеты.
Лицо Идеолога исказилось гневом. Он поднял пистолет, целясь старику в голову.
— Заткнись!
В этот момент раздался оглушительный треск.
Водитель буровой установки, следуя новой программе, только что вошел в соляной пласт. Порода под ногами дрогнула. Вагончик качнуло. Идеолог потерял равновесие, и пуля ушла в потолок.
Этого мгновения Ефиму Захаровичу хватило.
Он метнулся вперед не быстрее пули, но быстрее человеческой реакции. Удар ребром ладони по запястью — пистолет летит в угол. Захват за ворот пальто, резкий рывок вниз — и голова Идеолога встречается с краем тяжелого металлического стола. Глухой удар. Тело обмякло.
Старик тяжело дышал. Он поднял пистолет и выглянул в окно. Тревоги пока не было. Бур ревел, заглушая все звуки.
Он подошел к компьютеру и ввел последнюю команду. Блокировка ручного управления. Теперь остановить бур или изменить его курс до прохождения соляного пласта было невозможно.
Ефим Захарович выбрался из вагончика тем же путем, через вентиляцию, и растворился в предрассветном лесу.
Через три часа, когда бур прошел точку невозврата, а «Кураторы» обнаружили бессознательного Идеолога и поняли, что их план провален, над буровой закружили вертолеты спецназа. Сопротивление было подавлено за пятнадцать минут. Операция «Монолит» завершилась полным разгромом противника.
Глава 4 (Финал). Чай с чабрецом
Через неделю после событий на буровой, Ефим Захарович сидел в маленькой, скромно обставленной квартире на окраине Приморска. За окном моросил уже не октябрьский, а почти зимний дождь. На плите тихо свистел старый эмалированный чайник.
В дверь постучали. Старик, не спрашивая, пошел открывать. На пороге стоял полковник Ледогоров с большим бумажным пакетом в руках.
— Вот, Ефим Захарович, — сказал он, проходя в прихожую и отряхивая капли дождя с плаща. — Торт. Жена испекла. Говорит, настоящие герои должны питаться не только гречкой.
— Проходи, — старик кивнул на кухню. — Чайник как раз вскипел.
Они сели за стол, накрытый старой клеенчатой скатертью. Ефим Захарович разлил по чашкам крепкий, темный чай с душистым чабрецом.
— Доклад готов, — Ледогоров положил на стол тонкую папку. — «Кураторы» обезврежены. Идеолог дает показания. Разумовского-старшего взяли прямо в его кабинете. Сын его, Данила, говорят, теперь работает волонтером в приюте для собак. Хочет искупить вину отца. Бур демонтирован. Карты разломов переведены на новый, защищенный носитель.
— Хорошо, — кивнул старик, помешивая чай ложечкой. — А Крот?
Ледогоров помрачнел.
— Мы вышли на его след. Это… это полковник Звягинцев. Ваш бывший заместитель по проекту «Эпсилон».
Ефим Захарович не удивился. Он давно подозревал. Человек, который знал о картах почти столько же, сколько и он сам. Человек, который десять лет считался погибшим. Человек, который предал.
— Я сам им займусь, — тихо сказал старик.
— Но, Ефим Захарович! У нас есть целый отдел…
— Нет. Это мой долг. И мой грех. Я сам его найду.
Ледогоров понял, что спорить бесполезно. Он отпил чай и сменил тему:
— Вас ждут в столице, Ефим Захарович. Хотят вручить Звезду. Закрытым указом. Торжественный прием, высший свет…
Старик усмехнулся и покачал головой:
— Суета, полковник. Всё суета. Я свое уже отслужил. И отстрелялся. И отбурился.
Он встал, подошел к окну и посмотрел на улицу. Там, под дождем, дворник в ярко-оранжевой жилетке сметал мокрые листья в кучу. Он делал это старательно, методично, не обращая внимания на непогоду.
— Красиво работает, — заметил Ефим Захарович. — Чисто.
— О чем вы? — не понял Ледогоров.
— О том, что настоящая работа никогда не кончается, полковник. Можно обезвредить террористов, остановить землетрясение, посадить олигарха. Но листья все равно будут падать каждую осень. И кто-то должен их убирать.
Он обернулся и посмотрел на Ледогорова с теплой, спокойной улыбкой.
— Передай Директору мою благодарность. И отказ. Я не поеду в столицу. У меня здесь дела.
— Какие еще дела? — изумился полковник. — Вы же… вы же «Тень»! Вы легенда!
— Легенда — это хорошо, — Ефим Захарович подошел к вешалке и снял с крючка свою старую серую куртку и потертую синюю робу. — Но кто-то же должен мести дворы. Пока я ловил шпионов, в «Империале» так никто и не убрал ту кучу листьев, что разбросал щенок Разумовского. Беспорядок, понимаешь?
Ледогоров потерял дар речи. Он смотрел, как человек, спасший полконтинента от катастрофы, надевает рабочую одежду и берет в руки старую деревянную метлу.
— Вы… серьезно?
— Абсолютно. — Ефим Захарович взял с подоконника связку ключей от подсобки. — Там еще и кран в подвале течет. Надо паклю поменять. А вечером я схожу в гости к одному старому знакомому. К тому, кто предал. Мы выпьем чаю. И поговорим. О жизни, о смерти… и о соляных куполах.
Он открыл дверь и шагнул на лестничную клетку. В лицо пахнуло сырым сквозняком.
— Не скучай, полковник. И торт жене передай. Вкусный, скажи, получился.
Дверь захлопнулась.
Ледогоров остался сидеть на кухне, глядя на недопитую чашку чая с чабрецом. На столе, рядом с папкой с грифом «Совершенно секретно», лежала забытая стариком потрепанная книга. Полковник взял ее в руки. Это был томик стихов.
На закладке, вложенной между страниц, аккуратным, почти каллиграфическим почерком было написано:
«И вечный бой. Покой нам только снится. Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица И мнет ковыль…»
А ниже, другой рукой, более твердой и размашистой, было приписано: «А я все двор мету. Чтоб чисто было. И ковыль не мяли».
Ледогоров улыбнулся, закрыл книгу и аккуратно положил ее обратно на стол. Он понял: настоящая легенда никогда не уходит на покой. Она просто меняет театр военных действий. С глобального на локальный. С полей сражений на обычные городские дворы. Потому что порядок должен быть везде. И кто-то должен его наводить.
А Ефим Захарович, он же «Тень», он же просто дворник, уже шагал по мокрому асфальту Приморска, и его метла с тихим шорохом сметала в сторону осенний мусор. За его спиной смыкался утренний туман, скрывая от посторонних глаз человека, у которого в кармане вместо оружия лежал гаечный ключ, а на шее, под простой рубашкой, висел ключ от тайн, способных всколыхнуть мир. Но мир его больше не интересовал. Его интересовал чистый тротуар и предстоящий вечерний разговор с предателем.
Обычная работа для необычного человека.
