Кoгo бoитcя нacтoящaя хoзяйкa дoмa? Пpaвильнo — никoгo. 12 лeт oнa пpитвopялacь тeнью. A в нoчь бeды пoкaзaлa ceбя

Кoгo бoитcя нacтoящaя хoзяйкa дoмa? Пpaвильнo — никoгo. 12 лeт oнa пpитвopялacь тeнью. A в нoчь бeды пoкaзaлa ceбя

Высоко над Заозёрьем, где сосны уходят макушками в свинцовое небо, а единственная дорога каждую зиму превращается в ловушку для чужаков, стояла изба деда Пантелея. Местные называли его Лесным Отшельником, хотя он никогда не уходил от людей — это люди обходили его стороной. Слишком долгая и странная молва ползла за ним по окрестным деревням: говорили, что Пантелеймон Никитич знает язык ветра, что в его погребе спят не мёртвые души, а кое-что пострашнее, и что по ночам у его окон зажигаются жёлтые огни, которых не бывает в обычных печах.

Старику шёл семьдесят пятый год, но спина его оставалась прямой, а руки — цепкими, как корни векового дуба. Он жил один на самом отшибе, в трёх километрах от ближайшего жилья. Зимой сугробы наметало выше крыши, и тогда Пантелей оказывался отрезанным от мира на недели, а то и на месяц. Но его это не пугало. Даже радовало.

— Тишина, — говорил он сам себе, поправляя лучину в железной печурке. — Тишина — это правда. А гул человеческий — одна ложь.

В ту ночь метель началась неожиданно. Ещё за час до заката небо было чистым, звёздным, морозным. Но к восьми вечера ветер подул с северо-востока, принёс с собой тяжёлые, ватные тучи, и снег повалил стеной. Пантелей сидел у окна, пил клюквенный взвар и слушал, как воет за печной трубой. Он знал этот ветер. Знал, что такая погода — лучшая подруга для тех, кто задумал недоброе. В метель не лают собаки, не выходят на дорогу случайные свидетели, не работает ни одна камера наблюдения. В метель мир слепнет и глохнет.

Он не ошибся.

Часть вторая. Волки в человечьей шкуре

В пятидесяти километрах от Заозёрья, в придорожном трактире «Весёлый копчёный», трое мужчин сидели за дальним столиком, накрывшись табачным дымом, как плащом-невидимкой.

Главаря звали Глеб. По кличке Глухарь. Он был коренаст, лысоват, с тяжёлым подбородком и взглядом, который не сулил ничего, кроме беды. За десять лет «работы» он ни разу не оставил свидетелей — не потому, что был жесток по натуре, а потому, что считал сантименты роскошью для слабаков.

— Ты уверен, Глеб? — спросил Руслан, молодой, нервный, с вечно дёргающимся глазом. — Говорят, этот дед — не простой. Говорят, он…

— Что говорят? — перебил Глеб, даже не подняв головы. — Что он колдун? Что у него домовой под печкой живёт? Руслан, ты в каком веке родился? В девятнадцатом?

— Нет, я серьёзно. Моя тётка из Заозёрья рассказывала: один мужик попытался у него куриц украсть. Так его нашли в лесу через три дня. Без штанов, без памяти и с седыми волосами. А ему было двадцать пять.

— Тётка, — усмехнулся третий, Степан, водитель, грузный мужик с лицом, похожим на печёную картофелину. — У тёток всегда байки. Дед старый, иконы старинные, золото церковное. Наводка верная. Всё, что нам нужно — зайти, забрать, уйти. Метель — наша маскировка. Кто нас в такую погоду увидит?

Глеб молча вытащил из-за пазухи смятую фотографию. На ней была изба — покосившаяся, но крепкая, с резными наличниками и высокой трубой. Снимок сделал местный участковый три года назад, когда проверял Пантелея по какому-то мелкому доносу. Участковый тогда вышел из избы бледный, трясущийся и больше никогда в ту сторону не ездил. Но факт оставался фактом: в углах избы, за старыми иконами, он заметил оклады, которые в антикварных лавках тянули на сотни тысяч.

— Машину оставим за поворотом, у старой водокачки, — скомандовал Глеб, поднимаясь из-за стола. — Дойдём пешком. Степан, глушитель снял?

— Давно.

— Тогда пошли. И помните: дед нам не нужен. Заберём иконы, золотишко — и в расход. Никакой самодеятельности.

В два часа ночи старый, видавший виды УАЗ с выцветшими бортами заглох в полукилометре от избы. Снег засыпал колёса за десять минут. Глеб, Руслан и Степан, замотав лица тряпками, двинулись в сторону тусклого жёлтого огонька, который теплился в окне.

Метель выла так, что человеческий голос глох на расстоянии вытянутой руки. Это было идеально. И это было фатально.

Часть третья. Обитатели тени

Внутри избы Пантелеймон Никитич не спал. Он сидел на табурете у печи, положив ладони на колени, и слушал. Не метель. Не скрип половиц. Что-то другое. Он знал, что за сотни метров улавливает звуки, которые обычному человеку не даны. Так бывает, когда много лет живёшь на границе мира людей и мира леса — граница стирается, и ты начинаешь слышать дыхание земли.

Сегодня он услышал шаги. Тяжёлые, неуклюжие, злые. Трое.

— Ну вот, — тихо сказал он в темноту угла. — Пришли. Как ты и чуяла.

Из угла, из-за тяжёлого дубового стола, покрытого выцветшей скатертью, не раздалось ни звука. Но Пантелей знал — она уже проснулась. Она всегда просыпалась за минуту до того, как кто-то переступал порог её дома. Её дома.

Её звали Лада. Пятнадцать лет назад Пантелей нашёл её в капкане — маленькую, рыжую, с перебитой лапой и злыми, как у самого лешего, глазами. Это была не собака и не кошка. Это была рысь. Самая крупная из всех, кого он когда-либо видел в этих лесах. Она весила под сорок килограммов, её клыки могли перекусить человеческую кость, а прыжок с места достигал четырёх метров. Но он не боялся её. Он выходил её, кормил с рук, убирал гной из раны. Через три месяца она перестала шипеть при его приближении. Через год — разрешила погладить себя по загривку. Через пять лет — начала сама подходить и ложиться у его ног, когда он читал старые книги при свете керосиновой лампы.

Лада не была ручной. Она не знала команд, не ждала похвалы, не виляла хвостом. Она просто выбрала его. Как выбирают место, где можно жить, не боясь.

В последние годы рысь почти не выходила на улицу. Ей шёл уже восемнадцатый год — почтенный возраст для хищника. Лада ослепла на один глаз, второй видел плохо, но слух и нюх оставались такими, что она чуяла мышь под половицами за двадцать метров. И запах злобы она узнавала среди тысячи других запахов.

В ту ночь, когда трое мужчин в масках подошли к крыльцу, Лада уже стояла на четырёх лапах. Спина её была выгнута, обрубок хвоста дрожал, а губы приподнялись над клыками. Она не рычала. Она ждала. Как настоящий хищник. В тишине.

Часть четвёртая. Вторжение

Дверь слетела с петель с одного удара ногой. Глеб вошёл первым, с пистолетом наизготовку. За ним — Руслан с монтировкой и Степан с фонариком, который шарил по стенам, выхватывая из мрака иконы, тени, старые фотографии и лицо Пантелея.

Старик не вскочил. Не закричал. Не бросился к телефону. Он просто повернул голову и посмотрел на вошедших. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Руслана прервалось дыхание, а у Степана на секунду задрожал фонарик.

— Доброй ночи, — спокойно сказал Пантелей. — Заходите. Только валенки оботрите. Полы мытые.

— Ты чё, дед, охренел? — прохрипел Глеб, приближаясь и приставляя ствол к стариковскому виску. — Игрушки кончились. Где золото? Где иконы с окладами? Говори — не помрёшь сразу.

— Золота нет, — Пантелей даже не моргнул. — Иконы — бумажные, простые. Оклады — жесть, на рынке куплены. Всё богатство моё — в печке да в огороде. Если вам картошка нужна — берите, мне не жалко.

— Слышь, Глеб, он нас за дураков держит, — зло усмехнулся Степан, начиная открывать ящики комода. — Ща мы ему быстренько память освежим.

Руслан между тем шарил под кроватью, за шкафом, в погребе. Ничего. Ни золотых монет, ни старинных окладов, ни даже медяков. Только старые газеты, пустые банки, рваные валенки и запах сушёных трав. Злость нарастала. Сорок километров по метели, мокрые ноги, пот в глазах — и всё ради какой-то рухляди?

— Дед, последний раз спрашиваю, — голос Глеба стал тягучим, как патока. Он убрал пистолет и вместо этого схватил Пантелея за седую бороду, дёрнул вверх. — Где схрон?

— В лесу, — ответил старик. — За третьей сосной, на глубине двух аршин. Клад, боярское золото, двенадцать пудов. Лопатой откопаете. Только там леший живёт. Он вас съест.

Глеб замахнулся и с размаху ударил Пантелея в лицо. Старик опрокинулся на пол, ударился затылком о печную заслонку, но не издал ни звука. Только сплюнул кровь на половицы.

— Обыщите всё! — рявкнул главарь. — Каждую доску! Каждый гвоздь! Если не найдём — зароем его вместе с избой!

Руслан и Степан, уже не скрывая ярости, принялись крушить избу. Отдирали плинтусы, выламывали половицы, переворачивали мебель. Через пять минут дом напоминал поле боя. Глеб подошёл к лежащему старику, наступил сапогом на его руку и надавил.

— Больно? — спросил он с улыбкой. — Ничего, сейчас будет ещё больнее.

И тут Руслан, ища тайник за печью, задел ногой дубовый стол. Стол сдвинулся на полметра. И в ту же секунду из-под него, из кромешной тьмы угла, раздался звук, которого никто из них никогда не слышал вживую. Это не был рык. Не лай. Не шипение кошки. Это было низкое, грудное, вибрирующее утробное «хр-р-р-ау», которое заставило волосы на затылке встать дыбом даже у Глеба.

— Что это? — прошептал Руслан, пятясь назад.

Ответа не потребовалось. Из темноты, как будто сотканная из самой ночи, выпрыгнула Лада. Пятнистая, клыкастая, с одним горящим жёлтым глазом и растопыренными кисточками на ушах. Она приземлилась на грудь Руслану, сбив его с ног, и её челюсти сомкнулись на его предплечье. Кость хрустнула, как сухая ветка.

— А-а-а-а! — заорал Руслан, катаясь по полу.

Степан бросился к выходу, но в дверях поскользнулся на разлитой крови и растянулся во весь рост. Глеб выстрелил. Пуля ударила в печь, выбив сноп искр, и срикошетила в потолок. Лада выпустила руку Руслана, метнулась в сторону и исчезла так же внезапно, как появилась — за перевёрнутым сундуком.

— Она ранена? — закричал Степан с пола. — Ты её задел?

— Не знаю! — Глеб шарил фонариком по углам, но тени плясали, и в них невозможно было различить хищника. — Дед, убери свою тварь! Убери, или я тебя…

Он не договорил. Потому что Пантелеймон Никитич, несмотря на разбитое лицо, вдруг улыбнулся. Кровавой, страшной, спокойной улыбкой.

— Она не моя тварь, — сказал он. — Она хозяйка этого места. Вы пришли в её дом. Вы ударили её человека. И теперь она будет решать, кому жить, а кому умирать. Я здесь ничего не решаю.

Часть пятая. Ночь охоты

Руслан лежал на полу и тихо скулил. Предплечье было разодрано до кости, кровь хлестала так, что через минуту вокруг него образовалась красная лужа. Степан наконец поднялся на ноги, но ноги его тряслись. Глеб пытался взять себя в руки, но его руки тоже дрожали.

— Слушайте меня, — зашептал он, прижимаясь спиной к стене. — Это просто животное. Раненое животное. Оно боится света и шума. Степан, дай мне фонарь. Руслан, вставай, чёрт тебя дери!

— Я не могу, — простонал Руслан. — Она мне руку… там всё…

— Тогда подыхай здесь! — рявкнул Глеб и двинулся к выходу.

Но у выхода их ждал сюрприз. Лада, умная, старая, прошедшая через капканы и выстрелы, не стала больше атаковать в лоб. Она запрыгнула на печь, оттуда — на полку с посудой, и оттуда — на верхний ярус, где хранились старые книги и лоскутные одеяла. Теперь она находилась выше них, и её жёлтый глаз светился в темноте, как единственная звезда в безлунную ночь.

Глеб выстрелил снова. Пуля ушла в потолок, выбив щепки. Лада даже не пошевелилась. Она ждала.

— Глухарь, давай выходить, — прохрипел Степан. — К чёрту это золото. Уйдём, пока живы.

— Мы не уйдём, — сказал вдруг Пантелей, всё ещё лежавший на полу. — Метель. Дороги нет. Ваша машина в сугробе. А пешком в такую ночь — через лес — вы не пройдёте и километра. Замёрзнете. Или она вас догонит. Выбор за вами.

— Заткнись, старик! — заорал Глеб и пнул Пантелея в бок.

Это было ошибкой. Потому что в тот же миг Лада спрыгнула с полки, но не на людей — на стол. Стол опрокинулся. Керосиновая лампа упала на пол, стекло разбилось, керосин разлился и вспыхнул. На секунду изба осветилась ярким оранжевым пламенем — и в этом свете все трое увидели рысь во всей её красе. Крупную, мощную, с капающей с клыков кровью, с горящим бешенством в единственном глазу.

Огонь погас так же быстро, как и вспыхнул. Осталась только тьма. И тишина.

— Бежим! — закричал Степан и рванул к выходу.

Он выскочил на крыльцо, поскользнулся на обледеневших ступенях, кубарем скатился в сугроб и, не оглядываясь, побежал прочь, в метель, в никуда. Глеб остался один на один со стариком, умирающим Русланом и хищником, которого он не видел, но чувствовал кожей.

Он нащупал в кармане зажигалку, чиркнул. Слабый огонёк осветил угол под печкой. Там никого не было. Глеб повернулся — и увидел её прямо перед собой. В полуметре. Рысь сидела на корточках, поджав лапы, и смотрела ему прямо в глаза. Она не рычала. Она просто ждала.

Глеб заорал. Не от боли — от страха. Впервые в жизни он заорал, как ребёнок, выронил пистолет, упал на колени и пополз к выходу. Лада не тронула его. Потому что он больше не был угрозой. Он был добычей, которая сама себя загнала в угол.

— Дверь, — прошептал Пантелей в темноте. — Закрой дверь. Холодно.

Глеб вывалился в снег. Бежал, падал, поднимался, снова падал. Метель била в лицо, слепила, путала следы. Через десять минут он сбился с направления. Через двадцать — перестал чувствовать пальцы. Через час — лёг в сугроб, свернулся калачиком и закрыл глаза.

Степана нашли через два дня в трёх километрах от избы. Он замерз насмерть, прижавшись спиной к берёзе. Глеб выжил. Но когда его откопали местные, он не мог говорить. Он только смотрел в одну точку и шевелил губами, повторяя одно и то же слово. Какое — никто не разобрал.

Руслана, истекающего кровью, Пантелей перевязал сам. Своими руками. Потом накормил горячим чаем и дождался утра, чтобы вызвать полицию по старому, ещё проводному телефону, который чудом работал даже в такую погоду.

— Зачем ты его спас? — спросил потом участковый, когда приехали медики и машины.

— А зачем его убивать? — ответил Пантелей, сидя на пороге с кружкой в руках. — Он уже всё понял. Его наказали страхом. Это хуже любой тюрьмы.

Часть шестая. Утро, снег и тишина

Когда рассвело, Лада вылезла из-под печи, хромая. Пуля Глеба всё-таки задела её — царапина на боку, глубокая, но не смертельная. Пантелей промыл рану, присыпал порошком из сушёных трав, перевязал. Рысь не сопротивлялась. Она лежала, положив голову ему на колени, и мурлыкала — странный, низкий, почти человеческий звук.

— Спасибо тебе, — сказал старик, гладя её между ушами. — Спасибо, Ладушка. Старая ты уже. А всё туда же. Лесная королева.

Рысь прикрыла свой единственный глаз. В избе пахло дымом, кровью и керосином. В углу валялся пистолет, монтировка, разбитая лампа. Половинки половиц были выломаны. Иконы — настоящие, кстати, совсем недорогие — лежали на полу в луже растоптанного варенья.

Пантелей не стал их поднимать. Он просто сидел и смотрел в окно, как метель медленно утихает, как солнце пробивается сквозь тучи, как снег искрится на ветвях.

Через три дня в Заозёрье приехали следователи из областного центра. Они задавали вопросы, фотографировали, составляли протоколы. Пантелей отвечал коротко и спокойно. Ладу они не видели — она ушла в лес зализывать рану и вернулась только через сутки, когда чужие машины уехали.

— Вы не боитесь держать такое животное в доме? — спросил молодой следователь, поправляя очки.

— А чего бояться? — пожал плечами старик. — Она добрее вас всех будет. Она ни разу не украла, не ударила, не обманула. Она просто живёт. И защищает то, что любит. Чему у вас поучиться бы.

Следователь хотел возразить, но промолчал. Потому что в углу, из-за приоткрытой двери чулана, на него смотрел жёлтый глаз. Один. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Но и ничего звериного тоже не было. Там была справедливость. Древняя, лесная, безжалостная — но справедливость.

Эпилог. Снег идёт

Зимой, через месяц после тех событий, Пантелеймон Никитич вышел на крыльцо и долго смотрел на заснеженный лес. Лада сидела рядом, положив голову ему на колено. Старик тяжело вздохнул.

— Знаешь, — сказал он тихо. — А ведь я и правда знаю, где золото. Там, за третьей сосной. Двенадцать пудов. Боярское. Только оно не моё. И ничьё. Лесу оно принадлежит. Пусть лежит.

Рысь мотнула головой, будто соглашаясь. Потом встала, потянулась и медленно, хромая, пошла в сторону леса. У опушки она обернулась, взглянула на старика — и исчезла среди сосен, растворилась в сизом воздухе, как утренний сон.

Пантелей постоял ещё минуту, улыбнулся чему-то своему, повернулся и зашёл в избу. Дверь он чинить не стал. Так и оставил — на крючке. Пусть любой входит. Те, кто с добром, будут живы. Те, кто со злом — их уже предупредили.

А метель всё шла. Заметала следы. Заметала память. Заметала прошлое, чтобы весной родилось новое.

И где-то в чаще, в самой глубине леса, светились два глаза. Но только один из них был жёлтым. Второй давно ничего не видел — но видел больше, чем зрячие.

Читать далее

Coвeтcкий чинoвник paзвлeкaлcя oхoтoй нa дeвушeк в 1968-м. Oдну жepтву вытaщили c тoгo cвeтa чудoм

Coвeтcкий чинoвник paзвлeкaлcя oхoтoй нa дeвушeк в 1968-м. Oдну жepтву вытaщили c тoгo cвeтa чудoм

Та осень в Прикамье выдалась на редкость мерзкой: низкие свинцовые тучи, косые дожди, перемежающиеся с липким снегом, и грязь, которая засасывала колёса грузовиков по самую ступицу. Дорога на Кудымкар петляла между холмами, поросшими чахлым осинником, и в свете фар напоминала бесконечную чёрную ленту, разрезающую сырое брюхо ночи.

Иван Дорохин, водитель с двадцатилетним стажем, устал как собака. Вторые сутки он вёз ящики с запчастями для лесопилки, и единственным его спутником было потрескивание старого транзистора, который ловил лишь шорохи вражеских голосов за границей. Он уже подумывал свернуть на обочину и вздремнуть часок-другой, когда фары выхватили из мрака нечто, заставившее его сердце пропустить удар.

Прямо посреди асфальта, раскинув руки, будто распятый, лежал человек.

Дорохин вдавил педаль тормоза в пол, грузовик занесло на юз, противно взвизгнули шины. Мотор заглох. Тишина, нарушаемая лишь стуком собственной крови в висках. Иван выругался, сунул руку под сиденье, нащупал монтировку — мало ли что за лихо шастает по трактам — и выпрыгнул в промозглую темень.

Фонарик чихнул желтоватым светом. Человек не шевелился. Куртка из болоньи разорвана в клочья, лицо залито чем-то тёмным, что в свете фар казалось ваксой. Дорохин опустился на колени, перевернул незнакомца. Тот застонал.

— Живой, — выдохнул Иван, чувствуя под пальцами липкую теплоту. — Эй, парень! Ты кто такой?

Ответа не последовало. Тогда Дорохин, кряхтя и матерясь, подхватил раненого под мышки, дотащил до кабины и кое-как закинул на сиденье. Запахло железом и сырой землёй. Двигатель завёлся с пол-оборота, и «Урал» помчался в сторону районной больницы, что в посёлке Берёзовка.

Медики, молодые девчонки в накрахмаленных халатах, сначала заверещали, но фельдшер — пожилая женщина с цепкими руками — быстро взяла управление в свои силы. Парня уложили на каталку, укололи камфору, зашили глубокую рану на плече. Ссадины на лице обработали, сбитую ногу замотали эластичным бинтом.

Он очнулся через четыре часа. Прямо на перевязочном столе, резко, как от удара током. Его глаза — тёмные, запавшие — дико оглядели палату, а потом вцепились в дежурную медсестру.

— Милицию, — сипло выдавил он. — Быстро. Её нужно искать. Её забрали.

Звали его, как выяснилось из разорванного студенческого билета, заляпанного кровью, Глеб Ветров. Двадцать один год, филолог, из Молотова (так тогда называлась Пермь). А вместе с ним на турбазу «Сосновый бор» приехала девушка — Наталья Снегирёва, однокурсница.

— Мы в поход собрались, — говорил Глеб, сжимая края простыни побелевшими пальцами. — На озеро Чёрное. Там, километров двадцать по тайге. Я карту изучал, она у меня в голове до сих пор. Шли по грибы, по ягоды… На второй день я подскользнулся на мокром склоне. Нога — хрусть. Острая боль, и я покатился вниз, в овраг, полный коряг. Очнулся — лежу, не могу встать. Нога распухла, как бревно. Наташа — она у меня боевая — сказала: «Лежи, я людей найду. Вернусь с подмогой». И ушла.

Он замолчал. Медсестра, полная и участливая, подала ему воды. Глеб выпил жадно, обжёгшись, и продолжил уже тише:

— Я ждал. Сначала думал — ну, лес большой, заблудилась. Ждал час, два, четыре. Стемнело. Я кричал, пока горло не сорвал. Потом ночь, потом утро. А её всё нет. Я понял — что-то случилось. Сломал молодую берёзу, ободрал кору, приспособил как костыль. И пошёл. Полз, скорее. Километр за километром. Когда вышел на трассу — сил не осталось. Сел прямо на асфальт, лёг… и всё. Дальше не помню.

— В милицию вы звонили? В больницы? — спросил вошедший участковый лейтенант Павел Шилов, молодой, но уже с усталым лицом.

— Откуда? У нас не было ни рации, ни телефона. Мы в глухом лесу были.

Лейтенант Шилов почесал затылок, щёлкнул авторучкой и начал заполнять протокол.

Часть вторая. Телега и овраг

Поиски Натальи Снегирёвой начались на следующее утро. Собрали бригаду: сам Шилов, двое оперативников из района, кинолог с овчаркой по кличке Амур и местные охотники, знавшие лес как пять пальцев. Прочёсывали квадрат за квадратом. Нашли место падения Глеба — старый овраг, дно которого устилала труха. Нашли его следы и следы Натальи, уходящие на юг. А потом следы… исчезали. Будто девушка растворилась в воздухе.

Амур крутился на месте, чихал и отказывался брать след дальше.

— Посторонний запах, — сказал кинолог, хмурясь. — Кто-то здесь прошёл после неё. Или за ней.

Вернулись в посёлок. И тут подвернулся свидетель. Фёдор Коновалов, ездовой из соседней деревни Займище, мужик неразговорчивый, бородатый, каких поискать. Он пришёл в милицию сам, переминаясь с ноги на ногу у порога.

— Слышал, девку ищете? — спросил он, не глядя в глаза.

— Ищите, — ответил Шилов. — Ты что-то знаешь, Коновалов?

Фёдор долго молчал, крутил в пальцах козью шапку, потом выдохнул:

— Третьего дня я в город ездил, сено возил. На тракте, у поворота на Половинку, из лесу вышла девушка. Худенькая, волосы русые, в синем рюкзачке. Рукой мне машет. Я остановил лошадь. Она говорит: «Довезите до города, пожалуйста, у меня друг раненый, мне помощь нужна». Нервная такая, оглядывается всё время. Я говорю: садись. Довёз до окраины, до элеватора. Там она спрыгнула, сказала «спасибо» и быстрым шагом пошла в сторону вокзала. Больше я её не видел.

— Почему сразу не пришёл?

— Думал, может, не ваше дело. А вчера моя старуха сказала: «Иди, Федя, девку ищут, на трассе парня раненого нашли. Может, та самая».

Шилов схватился за голову. Почему она поехала в город? Почему не заявила в больницу? Почему не дождалась врачей? И главное — куда она делась потом?

На следующий день, уже ближе к вечеру, пришёл второй удар. Тело. Женское, молодое, нашли в овраге за железнодорожной насыпью, метрах в трёхстах от вокзала. Детективы выехали на место: перекрёсток путей, запах мазута, ржавые рельсы. Девушка лежала лицом вниз, руки связаны за спиной синтетической верёвкой. Ни документов, ни рюкзака. Одежда — простая, дешёвая, но аккуратная. Экспертиза позже покажет: смерть наступила от удушения, ориентировочно за два дня до находки.

Вызвали Глеба Ветрова на опознание. Он пришёл хромая, опираясь на палку, бледный, с горящими лихорадочным блеском глазами. Посмотрел на лицо убитой. И покачал головой.

— Это не Наташа. Я её впервые вижу.

— Уверены? — переспросил следователь.

— Абсолютно. Наташа была выше ростом. И родинка у неё над губой, слева. У этой — нет.

Милиционеры переглянулись. Неужели две параллельные истории? Обычная криминальная разборка, а их студентка — вообще третье звено? Но девушку без документов никто не искал, на ориентировки она никто не откликнулась. Её сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и отправили в морг. Неопознанная.

Часть третья. Студенческий билет и странный кавалер

А поиски Натальи Снегирёвой продолжались. Прочесали берега озера Чёрное — ничего. И тут, на пятый день, местный мальчишка принёс на турбазу штормовку, которую нашёл в кустах на берегу. Серая, дешёвая, но в кармане — студенческий билет на имя Натальи Снегирёвой.

— Значит, она всё-таки была у озера, — задумчиво протянул Шилов. — Зачем она пошла к озеру, если её парень остался в овраге? Это не на пути к городу.

Водолазы из областного управления обследовали дно. Тихое, илистое. Достали пару коряг, старый сапог, пустую бутылку, но не тело. Ничего.

— Либо она не тонула, — сказал старший водолазной группы, мужик с лицом, обветренным до синевы, — либо её там нет, уважаемый.

Теперь подозрения начали закрадываться уже в сторону самого Глеба. А что, если он сам приложил руку к исчезновению девушки? Ссора, ревность, случайный удар — а потом инсценировка похода и ранения? Ранение-то настоящее — это факт. Но мог он сам себя покалечить, чтобы отвести подозрения?

Решили проверить биографию и круг общения. Поехали на турбазу, поговорили с отдыхающими. И тут выяснилось интересное. Одна девушка, Лариса Малыгина, которая жила в соседнем домике, вспомнила: Наташа как-то вечером была сама не своя. Пришла с прогулки бледная, руки тряслись.

— Я спросила: «Что случилось?» А она отмахнулась сначала. Потом призналась: «Ларка, тут ко мне двое подкатили. В лесу. Сначала просто разговор завели, потом хватать начали. Но какой-то мужик подоспел, отогнал их. Сказал: “Идите, мальчики, пока целы”. И проводил меня до турбазы. Я даже имени его не спросила. Боюсь Глебу рассказывать, он же псих — побежит разбираться, его и посадят».

— Как выглядели те двое? — спросил Шилов.

— Наташа говорила — один рыжий, конопатый, в кепке. Второй — высокий, худой, в чёрной куртке.

Оперативники быстро вышли на рыжего. Им оказался Егор Мартемьянов, рабочий местного автосервиса. Комсомолец, между прочим, на доске почёта висел. Пригласили в отдел — беседовать.

Егор оказался словоохотливым:

— Да что вы, товарищ начальник! Я ничего такого! Девушка красивая, я и подойти захотел. Для храбрости друга взял, Витьку Черепанова. Ну, сказали пару комплиментов, пригласили в кино. А она закричала. Тут из лесу — мужик. Здоровенный, в кожаном плаще. Схватил меня за шкирку, как котёнка, и говорит: «Брысь отсюда, пока рога не обломали». Ну мы и ушли. И всё! Я больше к ней не подходил!

— А где сейчас ваш друг Черепанов?

— Витька? Не знаю. Третьего дня он мне звонил, голос странный, сказал: «Егор, я влип». И всё.

Черепанова нашли не сразу. Он лежал на дому, на кухне, в луже крови. Кто-то нанёс ему множественные колотые раны, но — чудом — он был ещё жив. Оперативники вызвали скорую, парня откачали в реанимации. Он пролежал без сознания три дня, а когда очнулся и услышал, что подозревают Мартемьянова, начал говорить.

— Это всё Чалый, — прошептал он, глядя в потолок. — Чалый нас подговорил. Сказал: «Будет работа — похитить одну девку. Хорошие деньги». Мы с Егором сначала отказались. А он пригрозил. Сказал: «Если не вы — найдём других, а вас просто уберём». Мы испугались. Нам велели следить за парнем и девушкой, когда они в поход пойдут. А потом… потом этот дурак — Глеб — сам с обрыва свалился. И Наталья осталась одна. Мы её в лесу и взяли. Ещё до того, как она до дороги дошла. Связали, рот кляпом, и передали Чалому. А штормовку её Чалый велел бросить у озера — мол, пусть думают, что утонула.

— Где Чалый? — спросил следователь.

— Не знаю. Но он шофёром работает у одного большого человека. У Калитина. Директора совхоза «Полянский». Григория Калитина. Чалый — его личный водитель. Тот его с зоны вытащил, устроил, прикрывает…

Часть четвёртая. Директор и тюк

Имя Григория Калитина заставило замолчать даже самых смелых. Это был не просто директор. Калитин — Герой Социалистического Труда, дважды делегат съездов, его портрет висел в правлении совхоза рядом с портретами членов Политбюро. Человек-легенда. И его личный водитель — уголовник по кличке Чалый (в миру — Аркадий Хромов, судимый за разбой)?

Решили действовать тихо. Осторожно. За домом Калитина установили наружное наблюдение. За ним самим — прослушку, насколько это было возможно по тем временам. И на четвёртый день наблюдения — удача.

Ранним утром, когда только начинало светать, Калитин вышел из дома. Одет по-простому: телогрейка, сапоги. В руках — термос. Выгнал из гаража свою чёрную «Волгу», открыл багажник. Стал грузить снасти — удочки, ведёрко, стульчик. А потом… потом вынес из дома нечто. Большой, тяжёлый тюк, замотанный в брезент и перетянутый верёвками. С трудом донёс до машины, толкнул на заднее сиденье. Тюк шевельнулся.

Оперативники переглянулись. Сердце Шилова ухнуло в пятки.

Калитин сел за руль и выехал в сторону озера Глухого — глухого, заброшенного места километрах в пятнадцати от посёлка. Оперативники — на двух машинах — держались позади, прячась за фурами и поворотами. Дорога кончилась, пошёл просёлок. Потом и вовсе — лесная колея.

Калитин остановился у самого берега. Вышел, потянулся, осмотрелся — никого. Открыл заднюю дверь, вытащил тюк и потащил его к воде. Шатаясь, тяжело ступая по мокрому песку.

— Взять! — скомандовал Шилов, выскакивая из кустов с пистолетом на изготовку.

— Стоять! Руки вверх! Не двигаться!

Калитин замер. Повернулся медленно. На его лице не было страха — только бесконечная, глухая усталость. Он поднял руки — брезентовые рукавицы, грязные пальцы. И сказал всего одно слово:

— Поздно.

Но не поздно. Тюк разрезали. Там, внутри, скорчившись, с кляпом во рту, с запёкшейся кровью на скуле, была Наталья Снегирёва. Живая. Глаза — огромные, безумные, полные слёз. Её отпоили водой, разрезали верёвки. Она дрожала как осиновый лист и не могла говорить — только мычала и хватала воздух ртом.

Калитина взяли. Хромова (Чалого) взяли днём позже — он пытался уйти на попутках в сторону Кирова, но его опознали на автовокзале.

На допросах выплыла чудовищная картина.

Часть пятая. Правда и тени

Григорий Калитин, уважаемый человек, лауреат, отец двоих взрослых дочерей, оказался маньяком. Не в том смысле, который обычно вкладывают в это слово — не убийцей-сексуальным извращенцем. Он был коллекционером. Он мечтал о доме, полном живых кукол — девушек, которые будут принадлежать только ему. Его подземелье — переоборудованный погреб в собственном доме — обнаружили позже. Там были три комнатки с кроватями, чистое бельё, книги, даже цветы в горшках. Но — решётки на дверях, задвижки снаружи.

— Они должны были привыкнуть, — бормотал Калитин на допросе, глядя в одну точку. — Я бы ухаживал за ними. Кормил бы. Одевал. Они бы полюбили меня. Со временем.

Первой жертвой стала та самая неопознанная девушка из оврага. Звали её Марина Самохина. Детдомовская, восемнадцать лет, приехала в город на заработки. Калитин приказал Хромову привезти её. Девушка сопротивлялась, Хромов её… сломал. Но Марине удалось сбежать. Она выпрыгнула из машины на переезде, добежала до вокзала. Хромов нашёл её через несколько часов. Он не мог допустить, чтобы она заявила в милицию. Он задушил её в овраге и бросил.

— Она была красивая, — сказал Калитин бесстрастно. — Жаль, что так вышло.

Снегирёву похитили по тому же сценарию. Хромов с подельниками (Мартемьянов и Черепанов) схватили её в лесу, передали «хозяину». Три недели она провела в подземелье. Три недели унижений, страха и надежды. А когда Черепанова ранили, а Мартемьянова арестовали, Калитин понял: конец близко. Он решил избавиться от Натальи — утопить в озере Глухом, инсценировав самоубийство.

Не успел.

Эпилог. Справедливость и её причуды

Дело получило гриф «Совершенно секретно». Имена Калитина и прочих вырезали из газет. Судили их в закрытом режиме, в соседней области. Приговор: Хромов — высшая мера. Мартемьянов — десять лет строгого режима. Черепанов — семь лет (как активно способствовавший раскрытию). Калитин — двенадцать лет. Не расстрел. Не пожизненное. Всего лишь двенадцать лет. Партийная элита вступилась за своего героя. Говорили, что письма в защиту Калитина писал лично кто-то из очень высоких кабинетов.

Но судьба — дама капризная и порой злая. Через полгода в зоне особого режима, куда этапировали Калитина, вспыхнула эпидемия туберкулёза. Калитин заболел одним из первых. Организм, изнеженный партийными обедами и совхозными санаториями, не справился. Он захлебнулся собственной кровью в лазарете в три часа ночи. Никто не пришёл проститься.

Наталья Снегирёва долго лечилась в больнице — не столько от телесных ран, сколько от душевных. Глеб Ветров каждый день навещал её. Сидел у кровати, держал за руку. Через год, уже в Молотове, они подали заявление в ЗАГС.

Свадьба была тихой. Без белого платья, без лимузина. Только самые близкие, шампанское и горький запах осенних листьев. Глеб всё ещё прихрамывал — кость срослась неправильно, врачи говорили, что на всю жизнь. Но он улыбался. И она улыбалась. Впервые за долгое время.

А на обочине той самой трассы, где когда-то нашёл его Дорохин, местные лесники поставили маленький деревянный крест. Не в память о мёртвых — а в напоминание живым: иногда ад оказывается не под землёй, а прямо здесь, за шкафом уважаемого человека.

Искривлённая берёза, из которой Глеб сделал себе костыль, весной дала новые побеги. Говорят, её листья всегда темнее, чем на других деревьях. Может, от сока, впитавшего чужую боль. А может, просто легенда.

Читать далее

Дeйcтвиe пpoиcхoдит в 1981-м. Жeнщинa гoтoвилacь к бpaку c инocтpaнцeм, нe пoдoзpeвaя, чтo eё зaвиcтливaя пoдpугa, нaхoдящaяcя пoблизocти, гoтoвa paди cвoeй нeнaвиcти пepecтупить любыe гpaницы

Дeйcтвиe пpoиcхoдит в 1981-м. Жeнщинa гoтoвилacь к бpaку c инocтpaнцeм, нe пoдoзpeвaя, чтo eё зaвиcтливaя пoдpугa, нaхoдящaяcя пoблизocти, гoтoвa paди cвoeй нeнaвиcти пepecтупить любыe гpaницы

Это случилось поздней осенью 1980 года в Ленинграде, на Васильевском острове. Дул промозглый ветер с Финского залива, и город утопал в сумерках, наступавших уже к четырём часам дня.

В дежурную часть 18-го отделения милиции поступил вызов, который навсегда запомнил дежурный офицер майор Тарасов. Телефонный аппарат, видавший виды чёрный диск, зазвонил незадолго до полуночи. Тарасов снял трубку и услышал тяжелое, сбивчивое дыхание. Затем мужской голос — с явным западноевропейским акцентом — попытался заговорить на ломаном русском, то и дело соскальзывая на английский.

— Пожалуйста… полиция? — голос дрожал. — Здесь… она не дышит. Я не знаю… Oh mein Gott… Я пришёл, а она…

— Гражданин, успокойтесь. Назовите адрес.

— Улица… как это… набережная? Макарова? Дом двадцать… Нет, подождите. Квартира сорок пять. Пожалуйста, schnell! Быстро!

— Вы находитесь там сейчас? — спросил Тарасов, уже делая знак сержанту записывать адрес.

— Нет… нет, я не могу. Я вышел. Я… Я позвоню. Она лежит в белом. — Голос оборвался, и в трубке зазвучали короткие гудки.

Майор Тарасов был человеком опытным. За пятнадцать лет службы он слышал всякое: от пьяных драк до ложных сообщений о бомбах. Но в этом голосе было нечто, заставившее его похолодеть. Не игра. Настоящий ужас.

— Рябцев, Соловьёв, — обратился он к двум патрульным, забивавшим «козла» в углу дежурки. — Бросайте домино. Есть адрес. Иностранец в истерике. Езжайте, посмотрите. Только без глупостей, — добавил он строго. — Время сейчас нервное.

Лейтенант Рябцев и старшина Соловьёв, оба — мужики под сорок, повидавшие виды, сели в видавший виды УАЗик и поехали по мокрым листьям к набережной Макарова. В дороге они, конечно, перебрасывались фразами.

— Слышь, Колян, — сказал Соловьёв, прикуривая папиросу. — Опять какой-то шпион перебрал. Или бабу не поделили. Эти иностранцы… один скандал от них.

— Ага, — хмыкнул Рябцев. — Сейчас приедем, а там — разбитая ваза и синяк под глазом. Протокол на три строчки.

Они ошиблись. И очень сильно.

Подъезд был сталинской постройки, с высокими потолками и мраморными полами, которые, впрочем, давно никто не натирал. Квартира сорок пять находилась на третьем этаже. Дверь была приоткрыта. Свет в коридоре горел.

— Эй! Есть кто? — крикнул Рябцев, заходя первым и положив руку на кобуру.

Тишина. Только где-то на лестничной клетке капала вода из прорванной трубы, монотонно и зловеще.

Они прошли в гостиную. То, что они увидели, заставило Соловьёва выронить непотушенную папиросу на пол.

На паркете, в центре комнаты, среди разбросанных лепестков роз, лежала женщина. На ней было роскошное свадебное платье — кремовый шелк, кружева, длинная фата, напоминавшая крыло упавшей птицы. Но самое страшное было не в этом. Её лицо, когда-то красивое, застыло в неестественной маске. Шея была перетянута чем-то тонким и блестящим — серебряной цепочкой, больше похожей на декоративный пояс.

— Господи Иисусе… — выдохнул Рябцев. — Соловьёв, вызывай всех. Начальника, эксперта, прокурора. Это не синяк под глазом.

Часть вторая. Загадка пропавших фигур

К утру на месте работала вся оперативная группа. Смерть женщины констатировали как механическую асфиксию. Орудие — та самая цепочка. Убитая была опознана быстро. Ею оказалась Елена Гордеева, тридцати восьми лет, преподавательница французского и немецкого языков в 41-й гимназии. Соседи характеризовали её как замкнутую, но добрую женщину. «Интеллигентка, книжки читала, кошек подкармливала», — говорила из-под платка пожилая соседка с первого этажа.

Но было одно «но», которое сразу заметил эксперт-криминалист, молодой, но очень въедливый капитан по фамилии Горелов. В квартире царил не просто разгром, а хаос, имевший странную логику.

— Смотрите, — сказал Горелов, водя указкой. — В зале всё аккуратно, только тело. А вот детская комната… — Он открыл дверь.

Детская комната напоминала поле боя. Игрушки были разбросаны, одежда скомкана, маленький чемоданчик стоял открытым на полу, словно кто-то собирал вещи в дикой спешке, а потом бросил.

— У неё был ребёнок, — констатировал Горелов. — Мальчик. Лет семи-восьми. Но его здесь нет.

— Звонивший иностранец? — предположил подполковник Сорокин, руководивший группой. — Убил мать, забрал пасынка?

— Или нашёл тело и испугался, что его обвинят, и сбежал с мальчиком, — добавил Рябцев, которого оставили в группе для помощи.

Начали опрашивать соседей. Выяснилось, что Елена Гордеева действительно воспитывала сына Дмитрия. Дима — худенький, очень серьёзный не по годам мальчик, которого все считали тихоней и умником. Иностранца здесь видели. Статный мужчина лет сорока пяти, с нордической внешностью, приезжал на тёмно-синем «Мерседесе» с дипломатическими номерами. Звали его Томас Фогель. Представлялся как представитель шведской торговой миссии.

Пока Сорокин диктовал запрос на поиск Фогеля, Горелов снова вернулся в детскую. Он сел на корточки и внимательно осмотрел пол. Его внимание привлекли маленькие, почти незаметные деревянные фигурки — детали от настольной игры в «шахматы-ходилки». Такие наборы привозили из-за границы. Фигурки изображали зверей: льва, жирафа, обезьянку.

Одна фигурка — деревянный слон — лежала под кроватью. Вторая, бегемот, — уже на пороге комнаты. Третья, крокодил, — в коридоре. Горелов проследил взглядом.

— Чёрт возьми, — прошептал он, поднимаясь. — Это же «Мальчик-с-пальчик»!

Он вышел из квартиры и на лестничной площадке, у мусоропровода, обнаружил четвёртую фигурку — льва. Затем на ступеньках ниже — жирафа.

Он быстро спустился вниз, открыл тяжёлую подъездную дверь. Моросил дождь. И там, прямо на мокром асфальте, у крыльца, блестела маленькая обезьянка.

— Товарищ подполковник! — Горелов почти бежал обратно. — Он не похищен! Он сам оставляет след! Ребёнок специально разбрасывает эти игрушки, чтобы мы нашли его!

Сорокин нахмурился. Идея казалась бредовой. Какой семилетний мальчик додумается до такого в стрессовой ситуации? Но проверить решили. Собрали ближайших понятых и пошли по цепочке фигурок. След привёл их в соседний квартал, к старому кирпичному дому с облупившейся штукатуркой.

Часть третья. Женщина с добрыми глазами

Дверь на втором этаже открыли не сразу. Когда на звонок отозвались, на пороге появилась женщина лет сорока, с мягкими чертами лица и усталым взглядом. Одета в простое шерстяное платье. В руках — вязание.

— Вам кого? — спросила она спокойно, но в глазах мелькнула тень тревоги.

Сорокин представился и предъявил удостоверение. Женщина назвалась Клавдией Соболевой, работала в районной библиотеке.

— Мы ищем мальчика, Дмитрия Гордеева. Вы его не видели?

Клавдия сделала паузу. Слишком долгую паузу. И в этот момент из-за её спины, из глубин коридора, выглянул вихрастый ребёнок. Большие серые глаза, испуганные, но почему-то не плачущие. Он крепко сжимал в руке деревянную фигурку носорога.

— Дима? — тихо спросил Горелов.

Мальчик кивнул и спрятался обратно за женщину.

Клавдия Соболева тяжело вздохнула и посторонилась.

— Проходите, товарищи. Я сама собиралась вам звонить. Только не пугайте ребёнка. Лена… Елена… она сама привела его ко мне вчера вечером. Сказала: «Клава, ради бога, присмотри за Димой пару дней. У меня важное событие». Я не спрашивала, что за событие. Она была… странная. Вся в слезах, но счастливая. Сказала, что выходит замуж.

— Замуж? — переспросил Сорокин. — За гражданина Фогеля?

— Да, за Томаса, — кивнула Клавдия. — Она его очень любила. Он хороший человек, я его пару раз видела. Он по-русски ни слова, но Лена переводила. Вежливый, приносил цветы. Зачем ему было убивать?

— Мы не говорим, что убивал он, — жёстко сказал Сорокин. — Но мальчика мы забираем. Это в интересах следствия.

Клавдия попыталась возражать, но сотрудники были непреклонны. Дима, однако, вцепился в её юбку и закричал:

— Нет! Я не пойду! Тётя Клава, не отдавайте меня!

Пришлось вызывать инспектора по делам несовершеннолетних. Но прежде чем увезти ребёнка в безопасное место, Сорокин решил его допросить — мягко, в присутствии Клавдии, которую мальчик явно считал защитницей.

— Дима, — спросил Горелов, присаживаясь на корточки. — А зачем ты разбрасывал игрушки? Чтобы мама нашла?

Дима посмотрел на него как на взрослого.

— Мама уже не найдёт, — сказал он тихо. — Я видел. Она лежала и не дышала. Это тётя Рита и тётя Надя сделали.

В комнате повисла гробовая тишина.

— Какие тёти? — едва слышно спросил Сорокин.

— Мамины подруги. Они пришли пить чай. А потом… потом мама вышла в белом платье и хотела показать кольцо. А тётя Надя закричала… Она сказала: «Ты не имеешь права быть счастливее нас». И сорвала с мамы цепочку. Тётя Рита держала дверь, чтобы я не выбежал. Но я всё видел в щёлочку.

Часть четвёртая. Театр теней

Новые имена взбудоражили следствие. Начали отрабатывать подруг Елены Гордеевой. Выяснилось, что их было двое: Надежда Ветрова, работавшая инженером на заводе, и Маргарита (Рита) Соболева — стоп. Клавдия Соболева? Однофамилица? Нет. Клавдия оказалась дальней родственницей Маргариты, но не подругой. Следствие запутывалось.

Тем временем нашли и Томаса Фогеля. Он бродил по набережной, промокший до нитки, с отсутствующим взглядом. Его подобрал патруль. В отделении он рассказал свою версию: пришёл к невесте, хотел сюрприз, открыл ключом дверь — она лежит. Пульса нет. Он в шоке. Позвонил. Вышел. Всё.

— Я не убивал, — сказал он на чистом английском, и переводчик подтвердил: голос был убедителен. — Я любил её. Зачем мне это?

Алиби у него было железное: за час до смерти он был в посольстве на приёме. Сорокин скрепя сердце отпустил иностранца под подписку о невыезде.

И тогда ударили по Надежде Ветровой.

Она жила в коммуналке на Петроградской стороне. Когда оперативники вошли к ней, она спокойно собирала чемодан.

— Уезжаете? — спросил Горелов.

— В командировку, — ответила Надежда, не поднимая глаз. Её руки дрожали.

В её комнате нашли записку, написанную дрожащим почерком: «Я не хотела. Это само вышло. Прости, Лена». Этого оказалось достаточно для задержания.

Но на допросе Надежда сломалась быстро и выдала всё. Именно она набросилась на Елену в припадке чёрной зависти, когда та, счастливая, вышла в свадебном платье. Сорвала цепочку — просто чтобы испортить наряд, ударить побольнее, унизить. Но цепочка затянулась случайно. Или нет?

— А Рита? — спросил следователь. — Что делала Рита?

— Рита… она испугалась. Но она помогала мне. Она забрала мальчика, чтобы он никому не рассказал. А потом… потом Рита сказала, что ребёнок — проблема. Что надо его убрать.

Часть пятая. Погоня за совестью

Следователи рванули к Клавдии Соболевой, но оказалось, что той самой «Риты» там и в помине не было. Клавдия была просто подставной фигурой. Настоящая Маргарита (Рита) жила в другом конце города и уже знала, что её ищут.

Когда оперативники вскрыли её квартиру (дверь была не заперта), они нашли пустые пузырьки из-под снотворного и недописанное письмо. Но тела не было. А через час поступил звонок из детской больницы: к ним привезли мальчика с признаками сильнейшего отравления. Дмитрия Гордеева.

Врачи боролись за его жизнь три часа. Промывание желудка, капельницы. Клавдия Соболева, которая, оказывается, была не причастна, но у которой оставили ребёнка под честное слово, рыдала в приёмном покое.

— Она пришла ко мне, — рассказывала Клавдия, заламывая руки. — Рита. Сказала, что хочет забрать Диму на прогулку. Я не поверила, но она заплакала, сказала, что это последняя просьба Елены… Я дура! Дура старая! А она налила ему в компот какие-то таблетки!

Оказалось, Маргарита Соболева, напуганная допросами соседей и тем, что Дима может дать показания, решила избавиться от свидетеля. Но совесть сыграла с ней злую шутку. Она не смогла смотреть, как мальчик корчится в судорогах, и сама вызвала скорую, назвав вымышленное имя. После этого она попыталась покончить с собой, но её нашли соседи, почувствовавшие запах газа из-под двери.

Часть шестая. Финал. Стеклянный дождь

В зале суда было душно. Дело слушалось при закрытых дверях, но кое-какие сведения просочились в прессу. Две женщины, некогда считавшиеся лучшими подругами, сидели на скамье подсудимых. Надежда Ветрова — с каменным лицом, Маргарита Соболева — с красными, опухшими от слёз глазами.

Судья задал последний вопрос Диме Гордееву, который давал показания через видеокамеру из отдельной комнаты, чтобы не травмировать психику.

— Дмитрий, ты боишься этих женщин?

Мальчик, бледный, с огромными синяками под глазами, покачал головой.

— Нет. Они были подругами мамы. Мама сказала бы, что их надо простить. Но я не могу. Они забрали маму. И меня пытались забрать.

В зале зарыдали даже судебные приставы.

Надежда Ветрова получила тринадцать лет строгого режима за убийство, совершённое в состоянии аффекта, но с особой жестокостью. Маргарита Соболева — десять лет за покушение на убийство несовершеннолетнего и соучастие.

Томас Фогель уехал на родину, забрав с собой портрет Елены и её письма. Говорят, он больше никогда не женился.

Дима Гордеев остался жить у Клавдии Соболевой, той самой доброй женщины из библиотеки, которая удочерила его официально через год. Он вырос, стал врачом-реаниматологом. Говорят, он до сих пор хранит в своём кабинете деревянную фигурку слона — ту самую, первую, которую он бросил на полу детской, надеясь, что кто-то поймёт его крик о помощи.

И каждый год, в день смерти матери, он приходит на Васильевский остров, к сталинскому дому, и кладёт на ступеньки один маленький жёлудь. В память о той, кто научила его читать, любить и верить в людей. Несмотря ни на что.

А зависть — она просто дым. Без огня она не существует. Но если огонь разгорелся, дым душит всех, кто оказался рядом.

Читать далее