2008 гoд. Eгo мaть paзвязывaлa eму шнуpки в 27 лeт, a бaбушкa c бoльнoй cпинoй пoлзлa в пoгpeб зa вapeньeм, пoкa oн читaл книгу в шeзлoнгe. Этa иcтopия o тoм, кaк зa фacaдoм интeллигeнтнocти и «зoлoтых poдитeлeй» cкpывaeтcя cтpaшнaя лoвушкa, из кoтopoй cбeжaть cлoжнee, чeм кaжeтcя. Пpoчтитe дo кoнцa, чтoбы пoнять, пoчeму oднa дeвушкa выбpaлa oдинoчecтвo вмecтo жизни в чужoм тeпличнoм paю
Город Светлогорск тонул в липовом цвете. Тягучий, приторный аромат плыл по вечерним улицам, затекал в распахнутые окна хрущевок, смешивался с запахом жареных пирожков из ларька у остановки «Парковая». Алиса стояла на этой самой остановке, то и дело поправляя лямку тяжелого рюкзака и нервно кусая губу, с которой уже стерла всю блестящую помаду.
Опаздывать было не в ее правилах. Пунктуальность стала тем бастионом, который она выстроила в противовес хаосу, царящему в ее собственной жизни: вечно пьющий отчим, вечно уставшая мать, мелкие подработки и сессия, которая висела дамокловым мечом. Встреча с Даниилом должна была стать глотком свежего воздуха. Он был другим. Спокойным, интеллигентным, с легкой застенчивостью в серых глазах. Они познакомились в библиотеке — он помог ей достать тяжелый фолиант с верхней полки, и этот жест показался Алисе верхом рыцарства.
— Привет! — раздалось за спиной, и Алиса вздрогнула от неожиданности.
Даниил улыбался той самой мягкой улыбкой. На нем была идеально выглаженная рубашка цвета слоновой кости, заправленная в светлые брюки со стрелками, и замшевые туфли, казалось, не знающие, что такое городская пыль. От него пахло не липой, а хорошим парфюмом с нотками бергамота.
— А я уж думала, что-то случилось, — выдохнула Алиса, чувствуя, как раздражение сменяется радостью.
— Извини, зачитался. Потерял счет времени, — он виновато пожал плечами, и в этом жесте было что-то по-детски трогательное.
Они пошли по бульвару. Алиса рассказывала о сегодняшнем кошмаре — сломанном принтере в университете, из-за которого пришлось переписывать курсовую от руки, о злой тетке в столовой, которая вечно недокладывает пюре. Даниил слушал внимательно, но его комментарии были какими-то… отстраненными. Словно он слушал не ее, а шум моря в ракушке.
— А у тебя как прошел день? — спросила она, когда они проходили мимо фонтана с бронзовыми цаплями.
— Спокойно. Я был дома, — ответил он просто. — Мама испекла пирог с черникой.
Алиса улыбнулась, представив себе эту идиллию. Ей всегда хотелось иметь «нормальную» семью, где пекут пироги и пахнет не перегаром, а ванилью.
Неожиданно каблук ее новых, купленных на распродаже туфель, предательски вильнул в сторону и с противным хрустом остался лежать у ног бронзовой цапли. Алиса охнула, едва удержав равновесие.
— Вот черт! — вырвалось у нее.
Даниил тут же оказался рядом, подхватил ее под локоть. Лицо его выражало неподдельную тревогу.
— Ты ушиблась? Больно? — засыпал он ее вопросами.
— Нет, не больно. Туфли жалко, — вздохнула она, рассматривая «трофей». Каблук отломился почти у самого основания, оголив металлическую шпильку. — Домой теперь не дойти.
— Так, никаких проблем, — Даниил вдруг оживился, его глаза загорелись решимостью. — Мы живем в двух шагах. Пойдем ко мне! Папа с мамой будут рады. Заодно и починим. У отца есть отличный клей, он все чинит. Познакомишься со всеми.
Предложение застало Алису врасплох. Идти в гости, да еще и с такой нелепой проблемой? Но перспектива ковылять через полгорода на одном каблуке пугала еще больше.
— Неловко как-то… С пустыми руками, — промямлила она.
— Глупости! — отрезал Даниил. — Пошли. Тут за углом, в доме с зеленой крышей.
Дом с зеленой крышей оказался сталинской постройки, с высокими потолками и широкими лестничными пролетами. В подъезде пахло сыростью и кошками, но сами двери квартиры на третьем этаже, обшитые толстым слоем дерматина, выглядели основательно.
Не успел Даниил сунуть ключ в замочную скважину, как дверь распахнулась. На пороге стояла статная женщина с седыми волосами, уложенными в тугой пучок, и в переднике, вышитом петухами.
— Даня! А мы с папой уже волновались! — воскликнула она, и ее голос, громкий и звонкий, эхом разнесся по подъезду. Потом взгляд ее упал на Алису, и в нем мелькнуло любопытство, быстро смененное радушием. — А это кто же с тобой? Неужто та самая Алиса, про которую ты нам рассказывал? Проходите, проходите скорее!
Алису буквально втянули в прихожую, которая оказалась на удивление маленькой и до потолка заставленной шкафами, вешалками и тумбочками. В воздухе витал сложный аромат: борщ, лекарства, нафталин и еще что-то неуловимо старое.
— Папа! Иди скорее, Даня не один! — крикнула женщина, которую звали Вера, и тут же засуетилась вокруг сына.
То, что произошло дальше, заставило Алису забыть о сломанном каблуке.
Вера ловко, будто делала это всю жизнь, присела на корточки перед Даниилом.
— Давай-ка я помогу, а то ты согнешься, неудобно ведь, — приговаривала она, ловко распутывая мокрые шнурки на его замшевых туфлях. Даниил стоял, как изваяние, терпеливо переминаясь с ноги на ногу.
Алиса почувствовала, как у нее отвисает челюсть. Даниилу было двадцать семь лет. Двадцать семь!
Из глубины квартиры, шаркая тапками, вышел пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой и в очках с толстыми линзами. В руках он держал старый патефонный диск.
— А, гости! — обрадовался он. — Вера, мы ужинать будем? Я как раз пластинку нашел, Мозжухина. А это, значит, Алиса? Очень приятно, я отец Даниила, Григорий Семенович.
— Очень приятно, — выдавила из себя Алиса, все еще глядя, как Вера ставит туфли сына на полку и подает ему домашние тапочки с помпонами.
— Даня, иди мой руки, я сейчас накрывать буду, — скомандовала Вера и, наконец, обратила внимание на гостью. — А вы, Алиса, проходите на кухню, не стесняйтесь. Я сейчас чайник поставлю. А с туфелькой вашей мы потом разберемся. Гриша, ты посмотришь?
— Конечно, посмотрю, — кивнул Григорий Семенович, с интересом разглядывая Алису.
Кухня поразила Алису еще больше. Это был не просто угол для приготовления пищи, а настоящий музей советского быта. Стены украшали вышитые рушники и календари пятнадцатилетней давности. На буфете горкой стоял хрусталь. В углу, на тумбочке, работал ламповый телевизор, из которого, помехи, вещал Левитан.
Даниил уселся за стол, и перед ним тут же появилась тарелка с дымящимся супом. Вера поставила перед ним хлебницу с ломтиками бородинского, отрезанными такими тонкими ломтиками, что они просвечивали.
— Кушай, сынок, кушай. Ты сегодня почти ничего не ел, — приговаривала она, пододвигая к нему солонку.
— Мам, я ел, — вяло возражал Даниил, но ложку взял послушно.
Григорий Семенович тем временем водрузил на стол старый, еще дедовский, ящик с инструментами и попросил у Алисы туфельку. Он долго рассматривал каблук, цокал языком и что-то бормотал про «не тот клей» и «хлипкая работа».
— Ничего, сейчас попробуем, — сказал он наконец и начал колдовать, смешивая какие-то составы на газетке.
Алиса сидела за столом, чувствуя себя неуютно. Ей пододвинули чашку с чаем, вазочку с вареньем, тарелку с пирогом. Отказываться было невозможно — Вера смотрела на нее таким взглядом, будто Алиса была голодным котенком, которого необходимо откормить.
— А вы, Алиса, где учитесь? — спросила Вера, присаживаясь напротив.
Алиса рассказала про университет, про филологический, про то, что подрабатывает в кофейне. Говорила она и чувствовала, как на нее накатывает какая-то тоска. Ее жизнь, с ее проблемами и суетой, казалась здесь чужой и неуместной. В этом доме время остановилось. Здесь царил культ Даниила.
— А Данечка у нас историк, — с гордостью сказал Григорий Семенович, не отрываясь от починки. — В архиве работает. Хорошая, спокойная работа. Не то что сейчас эта гонка…
— И слава богу, что спокойная, — подхватила Вера. — А то бегают все, нервничают. А наш Даня дома, в тепле. Мы с папой всегда рядом.
Закончив с супом, Даниил отодвинул тарелку и, не говоря ни слова, пересел на маленький диванчик в углу кухни, включил телевизор. Вера тут же подала ему пульт.
— Ты смотри, сынок, только не долго, глаза устанут.
Алиса смотрела на это и чувствовала, как внутри нее закипает глухое раздражение, смешанное с жалостью. Даниил, который казался ей таким загадочным и утонченным в библиотеке, здесь, в этих декорациях, выглядел большим, холеным ребенком. Его независимость, которую она принимала за внутреннюю силу, оказалась полным отсутствием какой-либо ответственности.
Через час туфелька была готова. Григорий Семенович, довольно потирая руки, вручил ее Алисе. Каблук держался намертво.
— С вас — больше так не бегать! — пошутил он.
Алиса рассыпалась в благодарностях и засобиралась домой. Вера и Григорий Семенович уговаривали ее остаться на ночь, но она была непреклонна. Даниил, лениво оторвавшись от телевизора, вызвался проводить ее до лифта.
— Ну как тебе мои? — спросил он в лифте, явно ожидая похвалы.
— Очень… гостеприимные, — осторожно подобрала слово Алиса.
— Да, они у меня золотые, — счастливо улыбнулся Даниил.
На улице уже стемнело. Алиса шла к остановке, и липовый запах больше не казался ей приторным, а был просто густым и душным. Она чувствовала себя так, будто только что выбралась из зыбучих песков.
Вечером, лежа в своей комнате, где пахло дешевым табаком от отчима, она долго не могла уснуть. В голове крутились кадры сегодняшнего вечера: шнурки, помпоны на тапках, тонко нарезанный хлеб, мать, подающая пульт сыну. И где-то на краю сознания зазвенел тревожный звоночек.
Утром следующего дня пришло сообщение от Даниила. Короткое и ясное:
— Привет! Извини, что прошу, но у нас тут замок в кладовке сломался, папа голову ломает. Нужно купить новый, в «Стройматериалах» на Садовой есть хорошие, но я сегодня занят. Не могла бы ты сгонять, выбрать? А мы потом рассчитаемся.
Алиса перечитала сообщение два раза. Выбрать замок? В рабочее время? И рассчитаемся потом. У нее снова вспыхнуло раздражение, но она подавила его. Может, она просто слишком мнительная. Может, это такая семейная взаимопомощь. И она, как будущая девушка Даниила, должна вливаться в коллектив. Вздохнув, она нацарапала ответ: «Хорошо».
В магазине она долго тупила перед витриной с замками, фотографируя их и отправляя Даниилу, пока он не выбрал подходящий. Купила за свои двести пятьдесят рублей. Отдавать их он, конечно, не спешил.
Через неделю Даниил позвал ее на дачу. Сказал, что родители хотят отпраздновать начало лета, пожарить шашлык.
— Там будет бабушка, тетя, дядя, — предупредил он. — Но ты не бойся, они все свои.
Дача находилась в получасе езды от города, в старом садоводстве «Текстильщик». Участок зарос сиренью и папоротником, а в центре стоял деревянный дом с резными наличниками. Когда они приехали, картина, открывшаяся Алисе, поразила ее до глубины души.
Под раскидистой яблоней стоял накрытый стол. Григорий Семенович колдовал над мангалом, пуская клубы дыма. Вера и пожилая женщина в цветастом платке — баба Зина — суетились вокруг стола, расставляя тарелки с зеленью и соленьями. А Даниил… Даниил сидел в шезлонге в тени дома и читал книгу.
— Даня, солнце, не хочешь лимонаду? — крикнула ему Вера с крыльца.
— Не, мам, потом, — отмахнулся он, не отрываясь от чтения.
Алиса, чувствуя себя ужасно неловко, предложила помощь. Баба Зина обрадовалась и тут же вручила ей нож и миску с огурцами.
— Помоги, милая, салат сделать. А я пока картошечку почищу, — засуетилась она.
— Давайте я картошку почищу, — вызвалась Алиса.
— Нет, нет, ты гостья! — запротестовала Вера, но баба Зина уже уступила Алисе место за столом.
Два часа Алиса провела на ногах. То помогала бабе Зине мыть посуду после готовки, то бегала в дом за солью, то носила из летнего душа воду, чтобы помыть руки. Григорий Семенович, занятый шашлыком, просил ее то принести угли, то перевернуть шампуры. Вера отправила ее в огород за укропом и петрушкой. Она носилась по участку как заведенная, стараясь быть полезной и милой.
Даниил за это время два раза менял положение в шезлонге, выпил лимонад (который ему принесла мама) и съел яблоко (которое ему сорвал с ветки папа).
Когда все наконец сели за стол, Алиса чувствовала себя выжатой как лимон. Даниил устроился во главе стола, и перед ним тут же появилась самая лучшая тарелка с самым лучшим куском мяса. Баба Зина пододвинула к нему миску с солеными грибами.
— Ешь, Данюшка, поправляйся, — приговаривала она.
— Мам, а у нас майонез есть? — лениво спросил Даниил, оглядывая стол.
— Ой, забыла! — всплеснула руками Вера. — В холодильнике в доме остался. Сейчас принесу.
Она встала и пошла в дом. Алиса сидела с куском шашлыка, застрявшим в горле. Ей казалось, что она смотрит спектакль. Абсурдный и страшный.
— Бабушка, а варенья из смородины нет? — спросил Даниил.
— Есть, родной, в погребе, — кивнула баба Зина. — Я сейчас принесу.
Алиса видела, с каким трудом баба Зина встает, как держится за поясницу. Ей было под семьдесят.
— Давайте я! — воскликнула Алиса, вскакивая. — Скажите, где погреб?
Она сбегала в погреб, принесла банку варенья. Вернувшись, увидела, что Даниил с аппетитом уплетает шашлык, а его мать и бабушка, устало улыбаясь, сидят рядом. Им даже в голову не приходило попросить его сходить за майонезом или вареньем. Им даже в голову не приходило, что он может сделать это сам.
В этот момент внутри Алисы что-то оборвалось. Она смотрела на Даниила, на его красивое, холеное лицо, на чистые руки, и вместо былого очарования чувствовала лишь холодную, липкую брезгливость. Перед ней сидел не мужчина, а тепличное растение, которое никогда не знало ветра. И его родители были теми садовниками, которые создали этот тепличный рай ценой собственного покоя и здоровья.
Домой она уехала на электричке одна. Сказала, что срочно нужно готовиться к экзамену. Даниил даже не проводил до станции.
Отец встретил ее вопросом:
— Ну как твой принц на белом коне? Опять бегал за вареньем для него?
— Пап, не начинай, — попросила Алиса, но в голосе не было злости. Была только усталость.
Она прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в одну точку. Потом взяла телефон и открыла переписку с Даниилом. Пролистала вниз, до сообщения с просьбой купить замок. Потом до того, где он спрашивал, добралась ли она.
— Добралась, — написала она тогда.
— А я то волновался, — ответил он.
Волновался. Он «волновался», пока его бабушка с больной спиной лезла в погреб за вареньем.
Алиса набрала его номер.
— Дань, привет. Слушай, мне нужно с тобой серьезно поговорить.
— О чем? — голос у него был сонный, наверное, после шашлыка прилег отдохнуть.
— О нас. Я не могу больше. Извини.
В трубке повисла тишина. Потом он сказал, и в голосе его было искреннее, детское недоумение:
— Почему? Что-то не так? Тебе мои родители не понравились? Они хорошие…
— Дело не в них. Дело в тебе, — Алиса говорила тихо, но твердо. — Ты замечательный человек, Даня. Добрый, умный. Но ты… не готов. Не готов к отношениям взрослых людей. И вряд ли будешь готов когда-нибудь. Прощай.
Она положила трубку и выключила звук на телефоне. На душе было пусто и одновременно легко. Словно она только что сбросила с плеч тяжелый, неудобный мешок, который даже не ей принадлежал.
Прошло два месяца. Лето в Светлогорске выдалось жаркое и пыльное. Алиса сдала сессию, устроилась на полный день в кофейню в центре, где подавали дорогой кофе итальянским туристам. Однажды вечером, возвращаясь домой вдоль набережной, она увидела знакомую фигуру.
Это был Даниил. Он шел по противоположной стороне улицы, но не один. Рядом с ним, держа его под руку, шла симпатичная девушка в летящем сарафане. Они о чем-то весело разговаривали. Даниил улыбался. Выглядел он обычно: рубашка, брюки, часы.
Алиса остановилась, спрятавшись за газетный киоск, и стала наблюдать. Девушка была живой, жестикулировала, смеялась. Даниил слушал ее с тем же отсутствующим видом, который она помнила. И вдруг Алиса заметила то, от чего у нее перехватило дыхание.
Девушка была босиком. В одной руке она несла свои босоножки на тонких ремешках. И шла она не по асфальту, а по узкой полоске газона, отделявшей тротуар от дороги. Наверное, натерла ногу.
Алиса перевела взгляд на Даниила. Он шел по асфальту, и ничего в его поведении не говорило о том, что он вообще заметил неудобство своей спутницы. Он просто шел, улыбался своим мыслям и, кажется, рассказывал какую-то историю.
Они скрылись за поворотом, а Алиса еще долго стояла у киоска, глядя им вслед. Ей стало грустно. Не по Даниилу, нет. По той девушке. По ее надеждам, которые, скорее всего, разобьются о стену материнской любви и бабушкиных пирогов. Или не разобьются. Может, она сильнее. Может, она сможет его изменить, вытащить из этого тепличного кокона. Но Алиса знала точно: она на это не способна. И не хочет.
Она пошла дальше, к дому. Липы уже отцвели, и воздух был чистым и прозрачным. Где-то вдалеке, со стороны порта, раздался гудок теплохода. Алиса шла и думала о том, что иногда самое мудрое, что можно сделать — это вовремя уйти. Уйти, чтобы не таскать ведра, не бегать за майонезом и не ждать, когда тебе развяжут шнурки. Чтобы однажды, через много лет, идти по набережности босиком, а рядом будет тот, кто снимет свои туфли и пойдет с тобой рядом, по траве.
Деньги — те двести пятьдесят рублей за замок — ей так и не вернули. Но это было единственное, что она потеряла в этой истории. А приобрела — ясность. Которая, как известно, дорогого стоит.
