Снимок был сделан немецким солдатом. Позже он экспонировался на исторической выставке «Гибель дворцов. 1941–1944»
"Им жe в дepeвнe былo пoлeгчe?" Cтpaшнaя пpaвдa o тeх, ктo жил pядoм c блoкaдным Лeнингpaдoм
12-летний Федя Лукин бежал по лесу босиком, не разбирая дороги. За спиной, в темноте октябрьской ночи 1943 года, горела его деревня Большое Заречье, что в ста километрах от Ленинграда. Несколько часов назад немцы согнали оставшихся жителей, повели лесной тропой в соседние Глумицы, по дороге расстреляли четырнадцать человек. Остальных, пятьдесят два человека, заперли в пустом доме на окраине и подожгли. Среди них были старики, женщины, дети. Федя каким-то чудом вырвался. Он был единственным, кто выжил из всей деревни.
До войны в Большом Заречье насчитывалось около 180 дворов, жили без малого шестьсот человек. После войны сюда никто не вернулся. Деревню решили не восстанавливать. В поле, заросшем травой, до сих пор стоят побелённые печи, всё, что осталось от домов. На столбе среди руин аисты каждую весну вьют гнездо.
Эту историю часто рассказывают как частный случай. Одна деревня, одна трагедия. Но за ней стоят тысячи таких же судеб. Потому что жители окрестных деревень вокруг Ленинграда пережили свою собственную катастрофу, о которой до сих пор говорят и пишут несравнимо меньше, чем о блокаде. И ответ на вопрос «а деревенским-то было полегче?» оказывается совсем не таким, как можно было ожидать.
ДВЕ СТОРОНЫ ОДНОГО КОЛЬЦА
Чтобы понять, что случилось с людьми вокруг Ленинграда, нужно для начала представить себе карту. Восьмого сентября 1941 года немцы замкнули кольцо блокады. Внутри этого кольца оказался не только город, но и кусок пригородной территории площадью около пяти тысяч квадратных километров. Здесь находились колхозы, совхозы, деревни, посёлки. Помимо двух с половиной миллионов горожан, в кольце оказались примерно 340 тысяч жителей пригородов.
А вот по другую сторону линии фронта, за пределами кольца, расстилалась огромная Ленинградская область, которую немцы заняли ещё летом и ранней осенью 1941 года. Пушкин, Гатчина, Петергоф, Красное Село, сотни деревень и посёлков попали под оккупацию. Это была совершенно другая реальность, другой ад.
Так что «близлежащие деревни» оказались разделены на два мира. И в обоих мирах людям пришлось невыносимо тяжело, хотя и по-разному.
ВНУТРИ КОЛЬЦА: КАРТОШКА, КОТОРАЯ НЕ СПАСЛА
Колхозников пригородов, оказавшихся внутри блокадного кольца, поначалу можно было бы назвать «везунчиками», если бы это слово не звучало так цинично в контексте блокады. У них были огороды. У них были подвалы с картошкой. У некоторых оставалась живность.
Уже в сентябре 1941 года власти ввели для них специальную норму: по пятнадцать килограммов картофеля на человека в месяц с собственного приусадебного участка. Всё, что сверх этого, следовало сдать государству. В том числе запасы семенного картофеля, который нужен был для посадки в следующем году. Решение выглядело логичным с точки зрения выживания города: каждый килограмм шёл в общий котёл. Но для самих крестьян это означало, что к зиме у них останется только то, что удалось спрятать.
С полей и огородов внутри блокадного кольца собирали буквально всё, что могло пригодиться в пищу: ботву, мёрзлые листья, капустные кочерыжки. Но все эти меры не могли спасти от надвигающегося голода. К ноябрю собственные запасы и у горожан, и у пригородных колхозников были практически исчерпаны.
Блокадная зима 1941–1942 годов ударила по всем одинаково. Температура опускалась до сорока градусов ниже нуля. Замёрз водопровод, остановился транспорт, прекратилась подача электричества. Пик смертности пришёлся на конец января и начало февраля 1942 года. Работники пригородных совхозов были опухшими от голода, страдали тяжелейшей дистрофией и цингой.
Бывший управляющий Трестом пригородного сельского хозяйства К.А. Никитин вспоминал, что большинство людей, которых принимали на работу, были тяжелобольными, едва стоявшими на ногах. Однажды к нему в совхоз на детских саночках привезли для трудоустройства сухонькую старушку, закутанную в платки и одеяла.
Так что преимущество деревенских жителей внутри кольца существовало лишь в первые недели блокады. Потом их собственные запасы кончились, а нормы снабжения были такими же голодными, как и в городе. Разница лишь в том, что у них хотя бы не рушились стены от бомбёжек. Хотя артобстрелы доставали и пригороды.
ЗА КОЛЬЦОМ: СВОЯ ЗЕМЛЯ ПОД ЧУЖИМ САПОГОМ
Куда страшнее в каком-то смысле сложилась судьба тех деревень и посёлков, которые оказались по другую сторону линии фронта, на оккупированной территории. Здесь не было блокадного голода в его ленинградском варианте, здесь был совсем другой кошмар.
Оккупация Ленинградской области началась летом 1941 года и продолжалась до середины 1944-го. Некоторые районы, как, например, Тихвин, были под немцами считанные месяцы. Другим, прежде всего тем, что располагались ближе всего к Ленинграду, повезло значительно меньше.
С первых дней немцы устанавливали свои порядки. Все бывшие советские органы власти были распущены. В волостях назначались бургомистры, в деревнях и сёлах – старосты. Формально старосту должны были «избрать» на сельском сходе, но на деле их просто назначали оккупационные власти, подбирая, как сообщали советские разведчики, «антисоветский элемент»: бывших торговцев, белогвардейцев.
Каждый приказ новой администрации начинался словом «запрещается» и заканчивался словами «за неповиновение – расстрел».
КАРТОШКА И РАССТРЕЛ
Немцы с первых же дней начинали систематический грабёж. Ленинградка Валентина Богословская, которую война застала на даче в посёлке Сиверском под Гатчиной, вспоминала, что оккупанты тут же принялись выкапывать картошку на огородах. Собаку, которая на них лаяла, застрелили. Забрали всех кур и запас яиц. Часть картошки оставили, и именно эти остатки помогли семье пережить первое время.
Эта картина повторялась повсюду. Немцы конфисковали скот, фураж, зерно, овощи. Реквизиции были, по выражению самих немецких офицеров, «дикими»: забирали так много, что крестьянам нечем было кормить даже последнюю корову. Один из немецких чиновников после инспекции оккупированных территорий писал в рапорте:
– Надо дать людям есть.
Но его никто не послушал.
Колхозы при этом формально не распускали. Нацистское руководство быстро поняло, что колхозная система удобна для выкачивания продовольствия. Зачем раздавать землю крестьянам, если из коллективного хозяйства гораздо проще забрать всё разом? Колхозы переименовали в «кооперативы», поставили новых управляющих и велели работать. Урожай уходил на нужды вермахта.
Сначала многие крестьяне отнеслись к немцам с настороженным ожиданием. Колхозная система и до войны у многих не вызывала восторга, и кое-кто надеялся, что новая власть вернёт землю в частные руки. Но надежды рассеялись быстро. Насильственное изъятие урожая вело к истощению запасов и голоду. За отказ сдать продовольствие, за невыполнение приказов, за любую помощь партизанам полагался расстрел.
КАК ВЫМИРАЛ ГОРОД ПУШКИН
Наверное, самый наглядный пример того, что происходило в оккупированных пригородах, это история города Пушкина, бывшего Царского Села. До войны здесь жили больше 56 тысяч человек.
Царское село во время фашистской оккупации. Все помещения, где размещались немцы, были разграблены и загажены. Времянки топились мебелью и музейными книгами.
Оккупанты заняли под казармы и жилье для офицеров залы Екатерининского и Александровского дворцов, павильон «Эрмитаж», особняки, санатории, детские учреждения. В здании Лицея разместились танкисты, в «Эрмитаже» – зенитчики. В коттедже Великого князя Бориса Владимировича вначале размещался госпиталь, а затем солдаты Голубой дивизии. В Агатовых комнатах было казино
Немцы вошли в Пушкин в ночь на 18 сентября 1941 года. Уже на следующий день начались расстрелы. Коммунистов, активистов, евреев хватали и убивали немедленно. В течение первой недели под угрозой расстрела провели регистрацию всего населения. На плацу Екатерининского дворца собрали около десяти тысяч мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти лет и отправили под конвоем в Гатчину, Выру, Рождествено и дальше, на немецкие опорные базы в Тосно, Чудово, Новгород, где они рыли окопы и восстанавливали дороги.
Кормить оставшееся гражданское население никто не собирался. В первую очередь продовольствие получали те, кто работал на оккупантов. Потом – работающие военнопленные. Потом — неработающие военнопленные. А простые жители были на самом дне этой иерархии. Уже к концу сентября люди ходили по помойкам, собирали отбросы.
В январе 1942 года немцы запретили въезд в город и выезд из него. Пушкин стал полностью закрытой зоной. Передвигаться по нему можно было только с пропуском гестапо. На работы водили под конвоем.
Голод был не единственным ужасом. С первых дней оккупации в Пушкине начался целенаправленный расстрел еврейского населения. От имени военной комендатуры вывесили приказ: всем лицам еврейской национальности явиться на перерегистрацию. Явились несколько сотен человек, в основном женщины, дети, старики. Их вели колонной через город. Местные жители запомнили, как люди шли и пели печальную песню. Их расстреляли в парке.
За отказ выдать соседа-еврея полагался расстрел. За одного выданного, когда начался голод, предлагали полкотелка супа.
С осени 1942 года в Пушкине и Павловске кроме немцев появилась испанская «Голубая дивизия», 250-я добровольческая дивизия вермахта.
Из 56 тысяч довоенного населения к январю 1944 года в Пушкине оставалось около четырёхсот человек. Документы свидетельствуют: за время оккупации здесь было убито и замучено 8 586 человек, умерло от голода 9 514 человек, угнано почти 18 тысяч.
МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ
Деревенские жители оккупированных районов оказались зажаты между двумя силами. С одной стороны, немцы выгребали продовольствие. С другой стороны, партизаны тоже нуждались в еде. А питаться им было больше негде, кроме как в тех же деревнях.
Партизанское движение в Ленинградской области было очень активным. К 1944 году здесь действовали тринадцать бригад общей численностью около 35 тысяч человек. Но в первую зиму, 1941–1942 годов, партизаны оказались в отчаянном положении. Продовольственные базы, заложенные летом, были обнаружены немцами или разграблены мирными жителями, которых тоже можно было понять: они стремительно оказывались на грани голода.
Партизаны признавали это открыто в своих донесениях. Один из командиров вспоминал:
– Когда мы пришли в районы действия, нас встречали как бандитов.
Другой отмечал, что в деревнях приходилось «чуть ли не обыски делать, чтобы прокормить людей». К концу оккупации партизанами была выстроена система взимания продовольствия, фактически повторявшая продразвёрстку.
Для крестьян это означало одно: кто бы ни пришёл, он заберёт последнее.
ПРОПАГАНДИСТСКИЕ ФИЛЬМЫ И «НОВАЯ ЖИЗНЬ»
Немцы пытались убедить местное население в преимуществах «нового порядка». С 1942 года в деревни стали привозить специально смонтированные пропагандистские фильмы, в которых показывали «замечательную жизнь» в Германии и «настоящий» быт советского крестьянина при большевиках.
Тощие коровы, голодные кухни, пустые кладовки – зрители легко узнавали собственный довоенный быт. Но вот вторую часть этого кинематографического уравнения, счастливую жизнь под немецким руководством, они могли сравнить с тем, что видели за порогом каждый день.
Крестьянам стали выделять участки земли для обработки, но с жёстким разделением. Финским хозяйствам (на территории Ленинградской области до войны проживало значительное финское население) разрешалось пользоваться немецкими лошадьми, списанными с боевых действий. Русским крестьянам такая привилегия была недоступна.
Немецкий военнослужащий проверяет документы или выдает временные удостоверения личности (аусвайсы) местным жителям. (Это историческое фото имеет задокументированное описание:«Выдача регистрационных удостоверений жителям Могилева. Белорусская ССР, 1941 год».) Это не Ленинградская область, но правила одинаковые
При всём при этом жители небольших населённых пунктов и деревень действительно имели одно преимущество: в довольно значительной степени маленькие города и деревни строили свою экономику на огородничестве. У кого-то ещё оставались спрятанные запасы, кто-то умудрялся выращивать овощи на задворках, кто-то меновой торговлей добывал у немецких солдат крупу или консервы. Именно это зачастую спасало деревенских жителей от голодной смерти, в отличие от крупных оккупированных городов, где продовольственные карточки обеспечивали лишь жалкие крохи хлеба.
Но «спасало» – слово слишком громкое. Оно означало лишь то, что человек умирал не сегодня, а через месяц.
«РУССКАЯ ХАТЫНЬ» В СТА КИЛОМЕТРАХ ОТ ЛЕНИНГРАДА
Особая жестокость обрушивалась на тех, кого подозревали в связях с партизанами. А подозревали почти всех, потому что партизаны были повсюду. Они приходили ночью к родным, просили еды, получали сведения о расположении немецких частей. Для немцев это означало одно: вся деревня – враг.
Деревня Большое Заречье в Волосовском районе стала одним из самых страшных примеров карательной политики. До войны это было зажиточное село на берегу красивой реки Оредеж. Мужчины ушли на фронт и в партизаны, в деревне остались их семьи – жёны, матери, дети, старики. Партизаны приходили к ним домой, и это ни для кого не было секретом.
Место, где находилась сожженная фашистами д.Большое Заречье: 3 км восточнее деревни, у дороги на д.Выра, близ р.Оредеж, Глумицы, Волосовский район, Ленинградская область
19 августа 1941 года деревня оказалась под оккупацией. По ночам выходить на улицу запрещалось. Днём жители старались не попадаться немцам на глаза. В окрестностях то и дело появлялись карательные отряды: одних жителей расстреливали на месте, других угоняли в концлагеря.
В ночь на 30 октября 1943 года, когда немцы уже готовились к отступлению, произошла трагедия. Оставшихся жителей, человек семьдесят, повели из Большого Заречья в соседнюю деревню Глумицы. Четырнадцать человек расстреляли по дороге. Остальных пятьдесят два человека загнали в пустой дом на окраине Глумиц и сожгли заживо. Деревню сожгли дотла.
Из всей деревни, где до войны жили почти шестьсот человек, спасся один двенадцатилетний мальчик, Федя Лукин. Он сумел бежать в ту ночь, когда людей вели на казнь.
После войны на месте Большого Заречья поставили мемориал, бронзовую фигуру партизана с поникшей головой на пепелище родной деревни. На камне высечены слова: «Здесь была жизнь. Здесь стояла деревня Большое Заречье».
Мемориал в Большом Заречье
Сегодня это место называют «русской Хатынью». Среди руин, среди побелённых печей, которые стоят в заросшем поле на приличном расстоянии друг от друга, дует ветер, шуршит трава, и нет ни одного человека. Только аисты каждую весну возвращаются и вьют гнездо на столбе, где когда-то висел деревенский колокол.
ЦЕНА, КОТОРУЮ ЗАПЛАТИЛА ОБЛАСТЬ
За время войны население Ленинградской области сократилось почти на 62 процента. За этой цифрой, убитые и замученные, тысячи сожжённых вместе с жителями деревень, угнанная в рабство молодёжь, умершие от голода и холода старики. Было разорено шестнадцать городов, частично или полностью разрушено более трёх тысяч деревень. Пострадали более четырёх тысяч населённых пунктов, многие из которых так никогда и не были восстановлены.
Уничтожено имущество 1900 колхозов. Великолепные дворцово-парковые ансамбли Гатчины, Царского Села, Петергофа были разграблены и разрушены. Вывезена Янтарная комната, уничтожены уникальные плафоны работы итальянских и русских мастеров, содран шёлк со стен, погибли наборные паркеты.
Но главные потери были, конечно, не материальные.
ТАК БЫЛО ЛИ ИМ ЛЕГЧЕ?
Нет. Жителям близлежащих деревень легче не было. Ни тем, кто оказался внутри блокадного кольца, ни тем, кто попал под оккупацию.
Тем, кто оставался внутри кольца, огороды и запасы помогли продержаться несколько лишних недель, но к зиме 1941–1942 года они голодали так же страшно, как ленинградцы. Тем, кто попал в оккупацию, было по-своему ещё хуже: к голоду добавлялись расстрелы, принудительный труд, угон в Германию, сожжённые деревни. А главное, полное бесправие: ни одна инстанция не защитила бы крестьянина ни от немецкого солдата, ни от партизана, ни от соседа-старосты.
Историки давно обратили внимание на эту несправедливость памяти. О подвиге блокадного Ленинграда написаны тысячи книг и снято множество фильмов. А вот Ленинградская область, жившая в оккупации с 1941 по 1944 год, очень часто остаётся в тени. Об этом прямо говорят исследователи: оккупация ленинградских пригородов и деревень упускается из виду.
Впрочем, людям, которые выжили в тех деревнях, было не до справедливости памяти. Им просто нужно было дожить до утра. И далеко не у всех это получилось.
...Среди поросших травой фундаментов деревни Большое Заречье до сих пор белеют печи. Они стоят аккуратные, ухоженные, их подкрашивают каждый год. И от этой аккуратности становится ещё страшнее, потому что понимаешь: печь, это всё, что осталось от дома, от семьи, от целой жизни. Печь грела когда-то детей и стариков, на ней сушили валенки и томили щи, у неё собирались вечерами после работы. А теперь она стоит одна посреди пустого поля, белая, как надгробие.
И аисты вьют гнездо. Местные жители видят в этом добрый знак. Как будто кто-то всё-таки сюда возвращается.
