Пpитвopялиcь бpaтoм и cecтpoй и cпaли нa oднoй кpoвaти. Кaк дpужбa c Гaлинoй Вoлчeк oпpeдeлилa личную жизнь Игopя Квaши
В дверь московской квартиры Игоря Кваши начали яростно долбить кулаками Андрей Миронов, Григорий Горин и Аркадий Хайт. Вид у всенародных любимцев был, мягко говоря, странный: какие-то лохмотья, старые ватники. У Миронова на шее болталась картонка с надписью: «Нам татарам лишь бы даром», у Горина была другая надпись: «А я хуже татарина», а Хайт сжимал в руках две авоськи с водкой и закуской.
«Сволочь дома?» — мрачно поинтересовались гости у открывшей дверь Татьяны Путиевской, жены Игоря Кваши. Татьяна опешила: «Кто сволочь?». «Твой муж — сволочь. А ты, Танька, — жена сволочи. А твой Вовка — сын сволочи», — сказал Григорий Горин и легонько отодвинув ладошкой женщину в сторону, вошёл с друзьями в квартиру.
Причина этого маскарада была проста: Игорь Кваша в тот год решил не отмечать день рождения. Настроения не было, последние спектакли шли как-то туго, и он сказал жене: «Посидим тихонечко, втроем». Друзей это не устроило.
Они прошли в комнату, расстелили газеты прямо на полу, сели кружком и принялись пить, демонстративно игнорируя хозяина, который бегал вокруг и умолял их перебраться за нормальный стол. Игорь Кваша мог быть невыносимым, вспыльчивым и иногда мрачным, но друзья относились к нему с огромной любовью и если чувствовали, что он грустит — тут же мчались поднимать ему настроение.
Игорь Кваша родом из арбатских переулков. В одном дворе жили дети известных музыкантов и профессоров, и там же — юные воры, хулиганы послевоенных лет, которые, по воспоминаниям Кваши, прятали в ботинках лезвия. Маленький Игорь быстро усвоил: если дать слабину, местные «короли двора» со свету сживут. Поэтому драться приходилось часто.
Но главный жизненный урок ему преподала не улица, а потеря. Отец, Владимир Ильич, доктор химических наук, имел бронь, но рвался на фронт. Когда его наконец взяли в ополчение, он подбросил сына к потолку и радостно закричал: «Меня берут! Пойду защищать тебя с мамой!». Это было последнее воспоминание Игоря об отце. В 1942 году Владимир Кваша погиб под Ленинградом.
Мать, Дора Захаровна, совершила поступок, определивший жизнь сына на годы вперед: она спрятала похоронку. Игорь ждал писем. Год за годом он жил надеждой, что отец вернётся, найдется, постучит в дверь. Когда в двенадцать лет мать наконец призналась, что отца больше нет, у Игоря, по его собственным словам, «закончилось детство».
Оставшись без мужского воспитания, он стал неуправляемым. В школе учился из рук вон плохо, прогуливал, хулиганил — всё больше и больше походил на тех самых пацанов со двора, прячущих лезвие в ботинках. Мать-дефектолог, педагог от бога, с собственным сыном справиться не могла. Зато методы воспитания, оставленные отцом, работали даже после его ухода.
Владимир Ильич когда-то придумал трюк: он шёл в студию звукозаписи на улице Горького, где работал друг семьи, и записывал на пластинку шуточное «обращение».
Дома включал граммофон, и из трубы раздавался строгий голос диктора: «Говорит станция Коминтерна. Мы начинаем передачу про мальчика Игоря Квашу, который плохо себя ведет…». Игорь в это верил. Как-то он даже спросил у бабушки: «А Сталин тоже про меня слышал? Он меня не расстреляет?».
Театр начался для него там же, где и все остальное — в переулках Арбата. Соседкой Кваши была Светлана Мизери. Они вместе ходили в театральный кружок, вместе мечтали о сцене. Симпатия, которая зародилась ещё во время игр в песочнице, к шестнадцати годам превратилась в первую любовь.
Однажды, когда они шли по бульвару от Кировской до дома, Игорь вдруг остановил Светлану, взял за руку и поцеловал. Тут же, не отпуская руки, заявил: «Нам надо пожениться». Жениться в шестнадцать лет им никто не дал, пришлось ждать совершеннолетия. Свадьбу сыграли прямо в коммунальной комнате семьи Кваши.
Игорь уже тогда был душой компании, вокруг него всегда толпились друзья. А Светлана, наоборот, тяготилась шумными сборищами. Этот ранний брак, заключенный скорее по инерции детской дружбы, оказался хрупким.
Они оба поступили в Школу-студию МХАТ, оба горели профессией, но дома становились чужими. Игорь пропадал с приятелями, Светлана всё чаще сбегала к родителям. «Давай не глупи! Возвращайся!» — звонила ей свекровь Дора Захаровна, когда невестка отсутствовала больше недели.
Но однажды Светлана просто не вернулась. Кваша не стал настаивать, не скандалил, не молил о прощении. Брак, по выражению Мизери, «рассосался сам собой».
В Школе-студии МХАТ Игорь Кваша и Олег Ефремов были лучшими друзьями, одержимые общей идеей. Они не хотели играть в академическом театре с его «нафталином» и иерархией. Они хотели свой театр, современный и инновационный. Кваша и Ефремов даже дали друг другу клятву верности делу и записали её на обычном бумажном обрывке: «Мы, Игорь и Олег, понимаем, что это решает нашу жизнь. Клянемся всё отдать для нашей цели и не отступать!». Этот листок Кваша хранил всю жизнь как святыню.
Рождение «Современника» напоминало подпольную деятельность революционеров. Днем они играли небольшие роли во МХАТе, куда их распределили после учебы, а ночью запирались в аудиториях Школы-студии и репетировали «Вечно живых», надеясь, что именно этот спектакль они поставят первым в своём театре. Репетировали до трёх-четырех утра, до хрипоты, до изнеможения. Если выгоняли из студии — шли к кому-то из друзей в общежитие и продолжали шепотом, чтобы никого не разбудить.
В то же время у Игоря Кваши появилось ещё одно важное дело. Чтобы получать звания, нужно было либо вступить в партию, либо занимать общественную должность. В партию Кваша не хотел категорически. Тогда коллеги избрали его председателем месткома. И тут дирекция МХАТа взвыла.
«Неудобный» Кваша не просто числился на должности «ради галочки». Он ходил к начальству, орал, топал ногами, багровел от ярости, требуя путёвки, квартиры и премии для актеров.
Он совершил невозможное — заставил перенести отпуск труппы с сентября на август, чтобы актрисы-матери могли собрать детей в школу. «Кваша впадал в ярость, долго доказывал свою правоту, а на следующий день обязательно приносил нам доказательство, например газету со статьёй о себе и гордо говорил: «Вот видишь, я-то был прав!»», — вспоминала актриса Елена Миллиоти.
Галина Волчек была для Кваши больше чем другом. Они были настолько близки духовно, что окружающие часто принимали их за родственников. Этим они беззастенчиво пользовались.
Летом 1956 года, оказавшись в Коктебеле на съемках, они искали ночлег. Старенькая хозяйка местной гостиницы предложила комнату с одной кроватью. «Не страшно, мы брат и сестра», — не моргнув глазом соврали артисты. Волчек легла на кровать, Кваша устроился на полу. Ночью он замерз, и Галя позвала: «Ложись ко мне». Утром хозяйка, заставшая «брата и сестру» под одним одеялом, с криками выгнала «бесстыдников» на улицу.
Именно Волчек, одержимая идеей женить друга, устроила его судьбу. Во время гастролей она пообещала Игорю: «Скоро приедет замечательная девчонка и я тебя с ней познакомлю». Девчонкой оказалась Татьяна Путиевская, студентка мединститута и падчерица драматурга Александра Штейна.
Татьяна и Игорь влюбились друг в друга с первой встречи. Но вскоре Квашу срочно «выдернули» с гастролей в Москву и начался «телеграфный» период. На каждой большой станции артист бежал писать возлюбленной письмо. Все они были банальные и короткие, что-то вроде: «Уже по тебе скучаю. Люблю». Но в одном из этих писем Кваша, окрыленный чувством любви, на эмоциях написал: «Люблю тебя, ёжик».
Вернулся в поезд и никак не мог понять, почему вдруг решил назвать её «ёжиком». Всю дорогу переживал, что Татьяна как-то неправильно его поймёт, будет думать, что он дурак. Когда Кваша рассказал ей о своих переживаниях, она засмеялась и никак не могла успокоиться. «Теперь всю жизнь будешь «Ёжиком»», — нахмурившись, сказал артист и действительно всю оставшуюся жизнь так её называл.
Предложение Игорь Кваша сделал на эскалаторе станции метро «Площадь Революции». Татьяна согласилась сразу, хотя её родной отец, художник Семен Мандель, был в ужасе: «Кого ты выбрала? Актеры только и делают, что смотрят на себя в зеркало».
В ЗАГСе произошел курьез: Татьяна наотрез отказалась брать фамилию мужа. «Когда на двери кабинета написано «Путиевская», пациент знает, что там женщина-врач. А если «Кваша» — поди разбери», — аргументировала она. Игорь, который спешил на репетицию, махнул рукой: пусть будет Путиевская.
1970 год стал для Кваши годом краха идеалов. Олег Ефремов, тот самый Олег, с которым они клялись в верности общему делу, решил уйти из общего детища «Современника» во МХАТ. Спасать гибнущий академический театр. Ефремов звал с собой костяк «Современника». Кваша уговаривал друга одуматься: «Ну нельзя спасти театр, в котором главное — партийная организация». Но Ефремов был непреклонен.
Для Игоря это стало нарушением клятвы. Предательством той священной бумажки, которую он хранил. Ведущие актеры — Волчек, Дорошина, Толмачева — отказались уходить. Они остались в осиротевшем «Современнике».
Отношения с Ефремовым были разорваны. Много позже Кваша с горечью говорил сыну: «Природа не дала Ефремову одной способности — любить по-настоящему. Горячо любит человека, пока он рядом, пока есть общее дело, а потом у него всё как будто уходит в песок…».
Окончательно простить бывшего друга Кваша так и не смог. Особенно когда узнал, что Ефремов, став худруком МХАТа, не оказал должных почестей на похоронах их общего учителя Виленкина. «Вот этого Ефремову я точно никогда не прощу», — говорил он.
В быту Игорь Кваша был примерно на уровне годовалого ребёнка. Его хозяйственная активность ограничивалась пятью минутами в год: он доставал из-под кровати ящик с инструментами, с воодушевлением смотрел на молотки и убирал их обратно.
Он всегда ходил в пиджаках, даже дома. Сын Владимир однажды спросил почему. «Во-первых, красиво. А во-вторых, много карманов», — объяснил отец.
Валентин Гафт, узнав об этом разговоре, сочинил эпиграмму:
Артист великий, многогранный,
Чего-то глаз у вас стеклянный.
Быть может, это фотобрак?..
Так почему ж хорош пиджак?
Страстью Игоря Кваши были автомобили. Он водил лихо, а вот жену за рулем терпеть не мог. Однажды Татьяна, пытаясь затормозить по команде кричащего мужа, перепутала педали и въехала в арку дома.
А дом Кваши и Путиевской был «проходным двором». К ним в гости приходили почти каждый день. Здесь могли выпить «лампу» — бутылку Кьянти в оплетке, превращенную кем-то из домашних в светильник. Когда алкоголь заканчивался, Кваша предлагал: «Друзья, раз такое дело, давайте выпьем лампу!» — и содержимое светильника, который он всегда сам наполнял, шло в ход.
Он любил старину, тащил в дом антикварную мебель, резные наличники, которые покупал за копейки в глухих деревнях. Однажды сын Владимир отреставрировал старинное кресло для своей комнаты. Вернувшись из поездки, он обнаружил, что кресла нет. «Пап, где кресло?», — спросил Володя. «Где, где! В театре! Прости, сын, но теперь это трон короля Людовика», — развел руками Кваша. Искусство требовало жертв, и жертвой чаще всего становилось имущество семьи.
В 1998 году Кваша, уже признанный мэтр театра, неожиданно для многих согласился вести программу «Жди меня». Коллеги отговаривали: «Уходи, телевидение тебя погубит». Но для него это была не только работа, но и личная терапия. Тот мальчик, который ждал отца с войны, теперь помогал тысячам людей найти друг друга. Он пропускал через себя каждую историю.
«Когда мне чеченский мальчишка рассказывает, как не мог найти маму и папу на войне… я теряю контроль», — признавался он, не сдерживая слёз.
Зрители часто видели, как Кваша отворачивался от камеры. Он плакал. Он запрещал операторам снимать себя в эти моменты, стесняясь слез, но сдержать их никогда не получалось.
Популярность, свалившаяся на него на седьмом десятке, была ошеломительной. Его узнавали везде. Люди бросались к нему на улице как к самому популярному артисту страны. Он смущался этой славы, зажимался. Ему было обидно, что эта популярность пришла не из родного театра, который он строил всю жизнь, а из телевизора.
Игорь Кваша курил всегда, много и жадно. Когда нервничал перед премьерой — одна за одной. Когда переживал чужое горе в студии «Жди меня» — пачками.
Врачи поставили диагноз: хроническая обструктивная болезнь легких. «Это не рак, вы не умрете внезапно, но прогноз неблагоприятный», — предупредил его врач.
Семья умоляла бросить вредную привычку, но Кваша отмахивался: «Да не брошу я! Сократить могу. Буду курить всего шесть штук в день». Татьяна, сама врач, раскладывала таблетки по таблетнице, дежурила ночами с ингалятором, когда муж заходился в кашле.
Даже когда он уже задыхался, когда каждый выход на работу был подвигом, он продолжал работать. Ему предлагали отменить и съемки, и постановки, но он вставал с кровати со словами: «Нет, так нельзя. Я подведу людей».
Незадолго до конца, словно предчувствуя свой скорый уход, Кваша вдруг позвонил той, с кем не разговаривал почти полвека — своей первой любви, Светлане Мизери. Трубку взял муж Светланы. «Кваша!» — удивился он, передавая телефон жене. «Привет, Светка!» — раздался в трубке знакомый голос. — Не прошло и полвека, как здороваемся! У «Современника» юбилей, очень прошу тебя прийти».
Светлана отказалась. У неё был свой спектакль, да и «Современник» давным-давно стал для неё чужим местом. «Пришлем за тобой машину», — настаивал Игорь. Она снова сказала «нет». Сейчас, годы спустя, она жалеет об этом. Он звонил не ради юбилея, а чтобы попрощаться, ведь не чужие люди.
В августе 2012 года Кваша лег в больницу. Он надеялся просто быстренько «прокапаться» и вернуться к работе. Сын Владимир навестил его в выходной день. Отец был бодр, шутил. А на следующий день его жене Татьяне позвонили: «Вашего мужа перевели в реанимацию».
Кваша оставался собой до последней минуты. В реанимации он ругался с врачами, требуя включить телевизор: «Ну вы что, издеваетесь? «Спартак» играет. Присядьте, вместе посмотрим. Не могу я пропустить такой матч!».
30 августа его не стало. Татьяна Путиевская, его «Ежик», пережила мужа ненадолго. Она так и не смогла смириться с его уходом, постоянно спрашивая сына: «Как ты думаешь, врачи все сделали, чтобы помочь Игорю?».
На его похоронах было много цветов и добрых речей, но, пожалуй, точнее всего его суть когда-то определил он сам, вспоминая историю из эвакуации, когда голодная мама отдала найденные хлебные карточки их владельцам. «Тогда я понял, что чужого горя не бывает». С этой истиной он и прожил свою шумную, насыщенную и правильную жизнь.
