Мaлeнькaя Кaтя cжимaлa в pукaх пoтpeпaннoгo зaйцa и вepилa, чтo чудa нe будeт. Eё никтo нe ждaл. Нo кoгдa cудьбa ужe cпиcaлa eё co cчeтoв, нa пeppoнe пoявилcя тoт, ктo дoлжeн был cтaть для нee чужим. Этa иcтopия o тoм, кaк oднa cлучaйнaя вcтpeчa мoжeт пepeпиcaть вcё пpoшлoe и пoдapить будущee, в кoтopoe никтo ужe нe cмeл вepить
Катя сидела на краешке продавленного дивана, вцепившись в потрёпанного зайца с оторванным ухом. На коленях у неё лежала растрёпанная книжка про Незнайку, а у ног стоял старый, выцветший бабушкин сидор с нарисованными когда-то давно ромашками. В нём лежало всё её немудрёное богатство: смена белья, кукла Люська, пара фантиков от конфет и школьный дневник с четвёркой по чтению.
— Вылитая ты, Сергей, — женщина усмехнулась и, подавшись вперёд, тронула за плечо мужчину, который сидел напротив, уронив голову и сцепив пальцы в замок.
— Моя кровь, — глухо отозвался он, не поднимая глаз.
— Сколько годков-то ей?
— Седьмой пошёл.
— Ишь ты… А тебе самому тогда сколько было, интересно знать? — женщина прищурилась, разглядывая его с каким-то новым, колючим интересом.
— Восемнадцать. Перед самой армией это случилось. Светке, матери её, пятнадцать всего стукнуло. Я Катьку на руках и подержал-то всего ничего, раза три. Потом — призыв, уехал. А она… не дождалась, — Сергей сплюнул сквозь зубы на пол и тут же, спохватившись, затёр плевок ногой. — Ребёнка прятала, видеть не давала. Бабка её, правда, писала иногда, присылала фотки.
— Выходит, любил? — в голосе женщины послышалась насмешка.
Сергей дёрнул плечом, будто от холода.
— Думал, что да. Молодые дурные были. Мечтал: вернусь, шофёром устроюсь, хату сниму, их с дочкой наряжать буду, как куколок. А она… — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Сука она.
Женщина — её звали Раиса — несколько мгновений буравила его взглядом, потом резко отстранилась, отвернулась к окну и закурила, пуская дым в форточку.
— Люби-и-ил, — протянула она с издёвкой. — А за любовь свою драться не пробовал? С руками вырвать у судьбы, а не на словах слюнявых разводить?
— Так она же…
— Что «она»? — Раиса резко обернулась, тряхнув короткой стрижкой. — Она, она… Слабаки вы все, вот что я тебе скажу. Бабу свою уберечь не смог, дитё потерял, а теперь сидишь тут, нюни распустил. Вынь да положь ему всё готовенькое! Любовь ему подавай, семью, а сам пальцем о палец…
— Рая, будет тебе, — Сергей поднял голову, в глазах его плескалась усталость. — Чего ты завелась? Было — сплыло. Я ж теперь у тебя, при тебе.
— У меня? А с какой это радости ты у меня? — женщина усмехнулась горько и зло. — Мне своих забот хватает, а тут ещё ты с довеском. Нет, Серёжа, не нужен мне такой расклад. Иди, решай свои проблемы.
Она снова демонстративно уставилась в окно, где моросил холодный октябрьский дождь.
Сергей тяжело поднялся, сделал шаг к ней, попытался обнять за плечи.
— Отстань, сказала.
— Раюш, ну чего ты? Мы ж с тобой не первый месяц, я ж для тебя всё… стараюсь. Как муж тебе…
— Муж — не муж, а так, перекантовщик, — отрезала Раиса, стряхивая пепел прямо на пол. — Сегодня ты, завтра Колька с мясокомбината, послезавтра Петька-дальнобойщик. Мне мужики без проблем нужны, а не с чужими детьми на шее.
Сергей побагровел, желваки на скулах заходили ходуном.
— С мясокомбината, значит? — голос его сел до шёпота. — Ах ты ж… А деньги мои пропивать — это пожалуйста? А подарки твои, тряпки — это с кого?
— Ага, — легко согласилась Раиса, даже не повернув головы. — Именно так. Проблему свою реши — приходи, поговорим. А нет — вали подобру-поздорову.
— Как же я её решу, Рая? Ты подумала? — Сергей развёл руками, в отчаянии оглядывая маленькую, прокуренную кухоньку. — Дочь она мне, кровиночка! Девчонка малая, семь лет всего. Неужто в тебе жалости нет? Вон, у кошек и то — чужих котят выкармливают, а ты человек всё-таки!
— Жалости? — Раиса вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся. В два прыжка она оказалась перед Сергеем, ткнув его острым пальцем в грудь. — Ты мне про жалость заговорил? Про кошек? А ну слушай сюда!
Она говорила быстро, зло, захлёбываясь словами, и Катя, забившаяся в угол дивана, видела, как на шее у тёти Раи вздуваются жилы.
— Я в семнадцать лет точно так же, как твоя Светка, дурой была! Тоже любовь доказывала, ноги раскрыла перед первым встречным, — голос Раисы дрожал от ненависти к самой себе и к прошлому. — Только мой-то, в отличие от тебя, не сбежал сразу. Он подождал, пока живот вырастет, а потом как миленький слинял. А моя мамаша, вместо того чтоб поддержать, за шкирку меня — и к бабке, в соседнее село! Не в больницу, нет, чтоб позор не выносить на люди! К бабке-шептухе, подпольной… Всю ночь я у неё промучилась, кровью исходила, думала — помру. Выскребли меня, как миску пустую, — Раиса схватила Сергея за грудки и тряхнула. — И всё! Швах! Пустая я, понял, Серёжа? Нет у меня теперь ничего, и не будет! Ни детей, ни семьи, ни жизни нормальной! Одни козлы вроде тебя!
Она отпустила его и, обессиленная, опустилась на стул.
— Так что проваливай, — выдохнула она уже спокойнее. — И дочку свою береги. Не будь таким, как мой. Иди.
— Рая… — Сергей шагнул к ней, не зная, что сказать.
— Вон пошёл! — заорала она, вскакивая. — И дорогу сюда забудь! Чтобы духу твоего тут не было! И девчонку не смей сюда таскать, не место ей в этом гадюшнике!
Катя вжалась в спинку дивана, стараясь стать невидимкой. Она сжимала зайца так сильно, что вата из прорехи на спине полезла наружу. Ей было очень страшно.
Бабушка, которая растила её с пелёнок, умерла две недели назад. Мать, Светлана, приехала на похороны, поплакала для порядка и уже на следующий день уехала обратно в город, к своему новому мужу и его детям. Катю она забрала с собой, но в новой квартире места для неё не нашлось. Отчим, дядя Гена, сказал, глядя сквозь неё: «Сдай эту свою куда хочешь. Мне чужие рты не нужны». И вот теперь она здесь, у какого-то чужого мужчины, который, оказывается, её отец, а его любовница только что выгнала их обоих.
— Пошли, — голос Сергея был хриплым и безжизненным.
Катя послушно слезла с дивана, подхватила свой сидор и зайца. Она очень хотела пить и есть — с утра во рту не было ни крошки. Ещё она хотела лечь и закрыть глаза, чтобы ничего этого не видеть.
Они шли по мокрому городу, и холодный ветер пробирал до костей. Курточка на Кате была лёгкая, осенняя, а бабушка всегда говорила: «Придёт зима — купим тебе шубку, Катюша, пуховую». Теперь зима придёт, а бабушки нет. И шубки не будет.
Сергей шёл быстро, зло сплёвывая сквозь зубы и бормоча проклятья в адрес Раисы, Светки и всей своей невезучей жизни. Катя еле поспевала за ним, спотыкаясь о мокрые листья и трещины в асфальте. Она думала о детском доме. Когда они с бабушкой ходили мимо большого серого здания с железными воротами, бабушка всегда крепче сжимала её ладошку и ускоряла шаг. «Не дай бог, не приведи господь», — шептала она. А Катя запоминала эти слова.
Значит, вот оно как. Теперь ей туда.
Но они пришли не к серому зданию. Они пришли на вокзал.
Огромный, гулкий, прокуренный и суетливый. Люди бежали, толкались, кричали, тащили чемоданы и узлы. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Всё смешалось в один сплошной, оглушительный шум.
— Сиди здесь, — буркнул Сергей, указывая на скамейку в углу зала ожидания. — Я мигом. Не уходи.
Катя кивнула и села.
Она просидела очень долго. Мимо проходили люди, объявляли поезда, кто-то уронил бутерброд, и голуби, залетевшие внутрь, набросились на него. Катя смотрела на голубей, на снующие ноги, на яркие картинки в киоске. Сергея не было.
«Ушёл, — поняла она вдруг с пугающей ясностью. — Ушёл, как тот парень от тёти Раи. Как мама от бабушки. Как все». К горлу подступил горький комок, но Катя сдержала слёзы. Она уже знала, что плакать бесполезно. Она решила подождать ещё немного и потом подойти к тому дяде в милицейской форме, который стоял у входа и строго смотрел по сторонам. Подойти и сказать: «Дяденька, меня бросили».
— Заждалась? — Сергей возник перед ней неожиданно. Он был какой-то другой — взлохмаченный, запыхавшийся, но глаза блестели не зло, а как-то… виновато и обрадованно одновременно. — На, держи, промокла, небось.
Он протянул ей бутылку газировки «Буратино» и свёрток из пожелтевшей газеты. В свёртке оказались горячие, ещё дымящиеся пирожки. Запах был такой сногсшибательный, что у Кати сразу засосало под ложечкой.
— Не знал, какие ты любишь, — сказал Сергей, присаживаясь рядом на корточки. — Взял всяких: с рисом, с повидлом, с ливером. Давай, ешь, не стесняйся. Я вон ещё газету «Пионерскую правду» тебе купил, там интересное есть, и яблок.
Катя молча вцепилась зубами в пирожок с повидлом, чуть не плача от голода и нахлынувшего облегчения. Слёзы всё-таки потекли, и она зло вытирала их грязной ладошкой, боясь, что он заметит и передумает её кормить.
— Ладно, ты ешь, а я пока сгоняю в одно место, — Сергей встал. — Тут рядом, мужики сказали, туалеты платные есть и умывальники. Сходи, приведи себя в порядок. Я здесь, на этом месте буду ждать. Договорились?
Катя кивнула, доедая второй пирожок.
Она нашла туалет, с трудом разобралась с краном, набрала в ладошки ледяной воды, умылась. Посмотрела на себя в мутное, треснутое зеркало. На неё смотрела чумазая, испуганная девчонка с большими глазами и растрёпанными косичками. Катя поплевала на пальцы и пригладила волосы.
Когда она вышла, Сергея на месте не было. Только что купленная газета лежала на скамейке рядом с её сидором.
Катя замерла. Сердце ухнуло вниз и провалилось куда-то в пятки. Всё-таки ушёл. Покормил, как бездомного котёнка, и ушёл. Она села на скамейку, взяла газету в руки и снова посмотрела на вход, надеясь увидеть его фигуру. Там были чужие люди. Много чужих людей.
— Катерина! — раздалось за спиной.
Она обернулась. Сергей стоял в двух шагах, держа в руках сетку-авоську, полную зелёных яблок, и какую-то смешную книжку с картинками на обложке. «Приключения барона Мюнхгаузена».
— Увидел в киоске, вспомнил, сам в детстве читал, — сказал он, чуть смущаясь. — Думаю, дочке моей должно понравиться. Ну что, готова? Тогда двинули. Нам ещё билеты брать.
— А куда мы? — впервые за всё время подала голос Катя.
— Ко мне на родину, — Сергей вздохнул, подхватил её сидор. — В деревню, под Тамбовом. К деду с бабкой. Моим, значит, твоим. Бабка там у меня, Зоя, строгая, но справедливая, а дед Фёдор — свой в доску, ладить будете. Примут, никуда не денутся. Не век же нам скитаться.
Катя ничего не ответила. Она просто взяла его за руку, и они пошли к кассам.
В поезде они ехали долго — целые сутки. Плацкартный вагон, грохот колёс, запах капусты и кипятка. Сергей часто уходил курить в тамбур, а Катя оставалась лежать на верхней полке и смотрела, как за окном проплывают леса, поля и маленькие станции с жёлтыми домиками.
На одной из таких станций поезд стоял долго. Сергей вышел на перрон размяться и заодно купить у бабушек варёной картошки и солёных огурцов. Поезд тронулся неожиданно. Катя увидела в окно, как перрон медленно уплывает назад, а на нём стоит Сергей и смотрит на вагон. Она поймала его взгляд. В нём было что-то такое, отчего у неё перехватило дыхание — растерянность, страх и… отчаяние. На одно бесконечное мгновение ей показалось, что он сейчас так и останется, сойдёт с уходящего поезда, растворится в толпе провожающих. Мир вокруг Кати покачнулся. Она вцепилась в поручень, чувствуя, как холодная волна ужаса заливает всё внутри. Он бросил её. Всё-таки бросил…
— Картошка, бери, пока горячая, — раздалось вдруг от входа в купе.
Катя резко обернулась. Сергей стоял в проходе, держа в руках завёрнутый в газету кулёк. Он тяжело дышал, на лбу блестели капли пота. Видно было, что он бежал.
— Едва успел, — выдохнул он, плюхаясь на нижнюю полку. — Заговорился с дедом одним, про рыбу, а поезд-то — трогается. Хорошо, проводница крикнула, дверь подержала. Слезай, Катерина, обедать будем.
Катя молча слезла. Она села напротив него и стала есть картошку, макая её в соль. Есть не хотелось, но она заставляла себя, чтобы не расплакаться. Она видела этот его взгляд на перроне. Она точно видела. Он колебался. Он хотел остаться. Или не хотел? Она не знала и боялась спрашивать. Она просто молча ела, а внутри неё навсегда поселилась маленькая, холодная льдинка.
Они сошли с поезда глубокой ночью на полустанке, название которого Катя даже не разобрала. Было темно, ветрено и сыро. Горел один единственный фонарь у деревянного здания вокзальчика. Сергей попытался уговорить дежурную пустить их переночевать, но та, заспанная и злая тётка в телогрейке, обозвала его пьянью и пригрозила милицией.
— Ковровую дорожку вам постелить? — крикнула она вдогонку, захлопывая дверь. — Ишь, моду взяли, шастают тут!
— Тьфу, дура старая, — сплюнул Сергей, но спорить не стал. — Пошли, дочка, тут неподалёку автовокзал должен быть, может, там пустят.
Автовокзал оказался маленьким домиком с одиноким жёлтым окошком. Сергей постучал. Долго никто не открывал, потом щёлкнул засов, и на пороге появился мужичок в тельняшке и с заспанным лицом.
— Кого там носит на ночь глядя?
— Мужик, выручай, — зачастил Сергей. — С поезда мы, с дочкой. В Масловку нам, автобус только утром. Дитё продрогло, пусти переночевать, хоть на лавке.
Мужик посветил фонариком, разглядывая Катю.
— Дитё, говоришь? Ладно, заходите. Только без глупостей. Чайник на плите, кружки там, на полке.
Их пустили. В комнате дежурного было тепло и пахло махоркой и керосином. Катя прилегла на жёсткий диванчик, подложив под голову свой сидор, и провалилась в чёрный, глубокий сон без сновидений.
Утром они сели в старенький, дребезжащий автобус «Пазик» и поехали по разбитой грунтовке. Катя прижималась к отцу, который приобнял её за плечи, и смотрела в окно на голые осенние поля, чёрные деревья и редкие покосившиеся избы.
Масловка встретила их грязью и лаем собак. Сергей привёл её к большому, крепкому дому под шиферной крышей. Калитка была не заперта. Они вошли во двор, и навстречу им вышла сухонькая старуха в тёмном платке.
— Здорово, мать, — сказал Сергей, останавливаясь.
— Явился, соколик, — старуха поджала губы, окинула его цепким взглядом, потом перевела его на Катю. — А это кто ж такая?
— Дочь моя, Катерина. Твоя внучка, выходит.
Старуха помолчала, потом вздохнула.
— Ну, проходите в дом. Фёдор! — крикнула она. — Глянь, кого принесло!
Из дома вышел высокий сутуловатый старик с седыми усами и добрыми, выцветшими глазами.
— Сын! — он крепко обнял Сергея, хлопая его по спине. — Вернулся! А это кто ж, внучка, что ль? Ну, здравствуй, малая. Дед Фёдор я.
Так для Кати началась новая жизнь.
Первое время было очень трудно. Бабка Зоя оказалась и правда строгой. Она всё время ворчала: и не так стоишь, и не так ложку держишь, и много ешь, и мало помогаешь. Катя боялась её до дрожи в коленках, но молчала, стиснув зубы. Дед Фёдор был полной противоположностью. Он возился с ней, мастерил игрушки из дерева, рассказывал про войну и про то, как в молодости на тракторе пахал.
Сергей устроился в местный колхоз шофёром. Работал с утра до ночи, приходил уставший, но довольный. Денег было мало, но Катя впервые в жизни почувствовала, что она кому-то нужна. Что у неё есть дом.
В местной школе её встретили настороженно. Деревенские ребята косились на «городскую», которая стеснялась говорить и всё время молчала. Но постепенно всё наладилось. Учительница, Марья Ивановна, пожилая добрая женщина, посадила её с тихой девочкой Таней, и они подружились.
Прошёл месяц, другой. Катя оттаяла, стала улыбаться, научилась доить корову и топить печь. Бабка Зоя, видя её старание, стала относиться мягче. Однажды вечером, когда Катя мыла посуду, старуха подошла к ней и погладила по голове своей шершавой ладонью.
— Ничего, девка, живи. Не бойся. Место найдётся. Ты на меня не серчай, я суровая, потому что жизнь такая. А ты вон, работящая, вижу. И Серега твой — он парень хороший, только жизнь его поломала. Ты его береги.
Это были самые тёплые слова, которые Катя слышала от неё. Она кивнула, боясь расплакаться.
А потом случилось то, что перевернуло всё окончательно.
В марте, когда снег уже начал таять, а дороги раскисли, Сергей возвращался на грузовике из соседнего села. На повороте его занесло на скользкой глине, и машина перевернулась в кювет.
Катя была в школе, на репетиции школьного хора. В класс влетел запыхавшийся Витька Сомов и заорал на всю рекреацию:
— Катька, а Катька! Твоего батю в больницу повезли! Грузовик-то его — хрясь! Я сам видел!
Катя не помнила, как выбежала из школы. Она бежала по раскисшей дороге, падала, вставала, снова бежала, не чувствуя холода и грязи. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В больницу она прибежала как раз в тот момент, когда Сергея на носилках грузили в «скорую», чтобы везти в район.
Он лежал бледный, с залитым кровью лицом, но, увидев её, слабо улыбнулся пересохшими губами.
— Живой я, Катюш, живой… Не реви.
— Папка! Папочка! — Катя бросилась к нему, вцепилась в край носилок. Санитары пытались её оттащить, но она вцепилась мёртвой хваткой. — Я с ним! Я с ним поеду! Не отдам!
Врач махнул рукой — пусть едет. Так Катя и просидела всю дорогу, сжимая его холодную руку и шепча: «Только не умирай, папочка, только не умирай, я тебя очень люблю».
Сергей выжил. Сломанные рёбра, сотрясение, глубокая рана на голове, но живой. Месяц он пролежал в больнице, и Катя ездила к нему каждые выходные — сначала на попутках, потом, когда дороги подсохли, на велосипеде, который подарил ей дед.
После этой аварии их отношения стали совсем другими. Та льдинка, что поселилась в Катином сердце на вокзале, растаяла без следа. Она поняла главное: этот человек никогда её не бросит. Он её отец.
Шли годы. Катя окончила школу с золотой медалью. Бабка Зоя к тому времени умерла, дед Фёдор совсем сдал. Катя собралась поступать в педагогический в Тамбове, но Сергей сказал ей твёрдо:
— Никуда я тебя одну не пущу. Переводи документы, вместе поедем. И деда заберём.
Они сняли маленькую квартирку, Катя училась, Сергей работал таксистом, дед сидел дома, штопал носки и смотрел телевизор. Жили трудно, но весело. Катя готовила, Сергей привозил продукты, дед рассказывал бесконечные истории про войну.
На третьем курсе Катя встретила его — Максима, студента-медика. Высокий, спокойный, с умными глазами. Он приходил к ним в гости, помогал деду, чинил розетки, приносил Сергею рыбацкие снасти. Они подружились.
Когда Катя получила диплом, Сергей сказал:
— Ну, дочка, я своё дело сделал. Теперь и о себе можно подумать.
И, к Катиному изумлению, он… женился. На женщине, с которой познакомился в очереди в поликлинике. Нина была медсестрой, тихой, доброй, с двумя детьми-подростками. Сергей переехал к ней, а Катя с Максимом, который к тому времени сделал ей предложение, остались с дедом. Но никто не стал чужим. Все выходные они проводили вместе — большой, шумной семьёй. Нинины дети, Лена и Пашка, называли Сергея «дядей Серёжей», но Катя видела, как он возится с ними, как покупает им мороженое и чинит велики, и ревности не было. Было только одно огромное, всепрощающее чувство — она называла его благодарностью.
В тот вечер они сидели на веранде дома в Масловке, который давно переделали под дачу. Лето было в самом разгаре, пахло скошенной травой и малиной. Сергей, уже совсем седой, но всё такой же жилистый и быстрый, сидел в плетёном кресле и курил, пуская дым в москитную сетку. Катя, беременная вторым, разливала чай.
— Слышь, Катерин, — вдруг сказал он, глядя куда-то в сторону сада. — Ты меня прости, если что не так.
— За что, пап? — она удивлённо подняла брови.
— За всё, — он вздохнул. — За то, что тогда, на вокзале, чуть не… — он запнулся, подбирая слово. — За то, что не сразу понял, какое это счастье — ты.
Катя подошла к нему и обняла за шею.
— Глупый ты мой. Я тебя сто лет как простила. Если б ты меня тогда не забрал, кто знает, где бы я сейчас была. Спасибо тебе, папа.
Сергей обнял её в ответ, спрятав влажные глаза в её плече.
А потом в калитку вбежала его младшая, Алёна, дочка Нины, которую он удочерил несколько лет назад, когда они с Ниной окончательно расписались.
— Пап! Кать! А там Максим приехал, и Ленка с малышом! И Пашка из армии звонил, его на две недели отпустили!
Веранда наполнилась шумом, смехом, топотом ног. Приехали зятья, прибежали соседи. Катя смотрела на эту кутерьму, на своего отца, который сидел во главе стола, окружённый детьми и внуками, и думала о том, что всё могло быть иначе.
О том маленьком, испуганном зверьке, который семь лет назад сидел на вокзале и боялся даже дышать.
О той минуте на перроне, когда она увидела в его глазах сомнение.
Она так и не спросила его тогда, что это было. И он ни разу не признался. Но однажды, разбирая старые отцовские бумаги уже после его смерти (он умер тихо, во сне, на восьмом десятке), Катя нашла в его старом, потрёпанном бумажнике пожелтевшую фотографию. На ней была она, маленькая, лет пяти, с бантами, на руках у бабушки. И маленький, сложенный вчетверо листок из ученической тетради. Это была она, Катя, семи лет от роду, карандашом, коряво, вывела: «Папа, я тебя жду. Приезжай».
Сергей носил это письмо с собой всю жизнь. Ни разу не сказав о нём ни слова.
Катя вытерла слезы и посмотрела на фотографию отца, стоящую на комоде в окружении детских рисунков и цветов. Рядом лежал тот самый старый заяц с оторванным ухом, которого она когда-то привезла из Москвы. Ухо она пришила давно, и игрушка теперь сидела на почётном месте, охраняя сны уже её внуков.
— Спасибо, папа, — прошептала Катя, глядя на его смеющиеся глаза с фотографии. — За всё спасибо.
В саду за окном звенели детские голоса, пахло яблоками и мёдом, и жизнь, которую он ей подарил, продолжалась.
