Ты пуcтoцвeт, Aннa. Ты нe умeeшь любить». Эти cлoвa мaтepи cтaли пpигoвopoм нa вcю жизнь. Кpacaвицa, умницa, жeнa oфицepa — у нee былo вcё, чтoбы cтaть cчacтливoй. Нo внутpи нee жилa пуcтoтa, кoтopую oнa зaпoлнялa cкaндaлaми и гopдынeй. Cмoжeт ли чeлoвeк, кoтopый вcюду ceял хoлoд, нaйти тeплo пepeд caмым ухoдoм
1962 год
Осенний ветер гнал по Землянскому переулку пожухлые листья, швыряя их в окна старого кирпичного дома с облупившейся штукатуркой. В двадцать пятой квартире пахло валерьянкой и нагретой за день пылью. Марфа Игнатьевна, осунувшаяся после очередного сердечного приступа, полулежала на высокой подушке, теребя край шерстяного платка.
– Аннушка, – голос ее звучал тихо, но твердо, – ну сколько можно? Ведь не чужие люди. Зачем ты с сестрой, как кошка с собакой?
Анна, стоявшая в дверном проеме с чашкой остывшего чая, дернула острым плечом. Красивое, но какое-то злое лицо ее исказилось.
– Ох, мама, вечно ты свою Леночку выгораживаешь. Для тебя она – золото, а я – пустое место. Так?
– Не так, и ты это знаешь. – Марфа Игнатьевна прикрыла глаза, борясь с подступающей дурнотой. – Лена – простушка, да. Лицом не вышла, фигура после вторых родов тяжелая. Но от нее свет идет. А от тебя… холодом тянет, дочка. Слова твои, будто ножи.
– Ах, оставь! – Анна резко поставила чашку на стол, так что плеснуло на скатерть. – Я правду говорю! Ленка и впрямь страхолюдина. Ее Григорий терпит только потому, что она на него горбатится, дом тащит, скотину. Кто ж на такую позарится?
– Не смей! – Марфа Игнатьевна приподнялась, хватаясь за спинку кровати. – Гриша ее любит. А ты… красавица писаная, а одна как перст. Двадцать второй год, а женихи мимо твоего дома десятой дорогой обходят. Кто захочет с бабой-змеёй жизнь связать?
– Сама разберусь, с кем жизнь связать! – выкрикнула Анна и вылетела вон, громко хлопнув дверью, отчего с косяка посыпалась известка.
Она вбежала в свою комнатку-пенал, заставленную этажерками с книгами, которые она, впрочем, редко читала, больше для вида. Села на кровать, глотая слезы обиды. Злость клокотала в груди. Ну почему все вокруг твердят об этой душевности? Какая, к черту, душевность, если ты страшная, как пугало огородное? Вот она – другая. Статная, чернобровая, фигурой тонкая. И язык у нее острый. А что в этом плохого? Правду резать – не ложь говорить. Нечего строить из себя невесть что.
– Сами виноваты, – прошептала она, глядя на свое отражение в потемневшем трюмо. – Пользуются добротой Ленки, а меня за прямоту же ненавидят. Соседка просила сумки донести? А я что, ломовая лошадь? У неё ноги есть. Коллега на работе ныла подменить из-за больного ребенка? Так это ее ребенок, не мой. Пусть сама крутится.
Она искренне считала, что выстраивает нерушимую границу, за которой никто не посмеет посягнуть на ее время и свободу. Но за этой границей было пусто и холодно.
Через три дня в квартире появилась Елена. Широколицая, с добрыми серыми глазами и руками, красными от холодной воды, она принесла гостинец – банку парного молока и еще теплый хлеб от знакомой пекаря.
– Мамочка, как ты? – Елена склонилась над кроватью, поправляя подушку. – Мы с Гришей на следующей неделе пятилетие свадьбы справляем. Ждем вас обеих. Приходите, не хворайте.
– Ой, Лен, какой там юбилей, – кряхтела Марфа Игнатьевна, но глаза ее теплели. – Пять лет всего.
– Для счастья и миг – вечность, – улыбнулась Елена.
Из своей комнаты, словно почуяв добычу, выплыла Анна. Усмешка кривила ее губы.
– Пять лет. Подумаешь, событие. Я б в твоем платье траурном пошла, а не в гости. С твоим Григорием жить – только днюху и отмечать.
– Анют, и ты приходи, – мягко сказала Елена, пропуская колкость мимо ушей. – Гриша друзей позвал. Есть у него друг детства, Степан, летчик. Говорят, видный, перспективный. Познакомишься.
– Летчик? – Анна скептически изогнула бровь, но в глазах мелькнул интерес. – С какого боку у Григория-работяги друзья-летчики?
– В одной школе учились, до войны. – Елена вздохнула. – Ладно, ждем. И ты, Анют, будь проще. Люди вокруг, не враги.
– Учить еще будешь! – фыркнула Анна, но в глубине души план уже начал вырисовываться.
До назначенного вечера Анна готовилась как к бою. Перебрала весь гардероб – скромный, но со вкусом. Остановилась на темно-вишневом платье с глухим воротом, которое подчеркивало белизну кожи и черноту волос. Волосы уложила в высокую замысловатую прическу. «Буду сегодня королевой, – думала она, глядя в зеркало. – А этого Степана… если он и правда перспективный, окручу. Быть женой летчика – это тебе не женой токаря. Статус. Главное – статус».
В тесной квартирке сестры было душно и накурено. Гости чинно сидели за сдвинутыми столами, гудел патефон. Анна вошла, высоко подняв голову, ожидая, что сейчас все залюбуются ею. Но взгляды скользнули по ней и вернулись к Елене, которая, раскрасневшаяся, разливала по тарелкам наваристый борщ.
И тут он вошел. Высокий, подтянутый, в ладно сидящей форме. В руках – огромный букет полевых ромашек, почему-то именно для Елены. Он галантно поцеловал ей руку, потом подошел к Марфе Игнатьевне и аккуратно осведомился о здоровье.
У Анны внутри будто оборвалось. Степан был не просто «видным». Он был породистым. Спокойная уверенность, мягкая улыбка, глубокий голос. Когда он, наконец, повернулся к ней, она не нашлась, что ответить на простой вопрос о погоде, лишь покраснела до корней волос и пробормотала что-то невнятное.
Весь вечер она просидела тише воды, ниже травы, лишь украдкой бросая на него взгляды. Ее родные, привыкшие к ее вечным нападкам, изумленно переглядывались, но молчали. Когда гости стали расходиться, Анна, повинуясь внезапному порыву, скользнула в прихожую. Степан как раз завязывал шнурки на хромовых сапогах.
– Степан… Степан Андреевич, – ее голос дрогнул. – Вы не могли бы меня проводить? Мама останется здесь помочь, а мне через весь город, одной страшновато.
– Конечно, Анна, – он поднялся, и его улыбка была такой открытой, что у нее защипало в глазах. – С удовольствием.
Они шли по тихим, освещенным редкими фонарями улицам. Анна молчала, боясь спугнуть это хрупкое очарование. Где подевалась ее знаменитая дерзость? Она растворилась в свете, исходящем от этого человека. И вдруг он сам заговорил.
– А вы, Анна, всегда такая задумчивая?
– Нет, что вы, – она заставила себя улыбнуться. – Просто мама говорит, что молчание – золото. А я сегодня… золотая. А почему вы молчаливы? Я заметила, когда речь зашла о службе, вы погрустнели.
Он помедлил, потом решился. Видимо, накипевшее просилось наружу.
– Служба есть служба. Предложили повышение, перевод в Забайкалье, на хорошую должность. Но… условие. Начальство считает, что холостым офицерам доверия меньше. Командир намекнул прямо: если семейный статус не изменишь, место уплывет. А у меня никого нет, – он горько усмехнулся. – С девушками я… робею. Вот и язык развязал за столом, а так бы и не решился.
Анна остановилась как вкопанная. В голове лихорадочно заметался план. Вот оно! Судьба сама плывет в руки.
– Степан, – выдохнула она, – я знаю, как помочь. Женитесь на мне.
Он замер, глядя на нее с недоумением.
– Простите?
– Я не шучу. – Анна говорила быстро, чеканя слова, словно ставила условия на работе. – Вы не знаете меня, я не знаю вас. Но вам нужна жена. Мне нужно уехать отсюда, от этой серости, от родственников, которые меня только пилят. Это сделка. Вы получите повышение и статус, я – положение. А не сложится – всегда можно развестись. Вот мой дом, – кивнула она на облезлую пятиэтажку. – Решитесь – дайте знать.
– Анна, это безумие… – только и смог вымолвить он.
– Ты спятила?! – Марфа Игнатьевна, узнав о предложении дочери, схватилась за сердце. – Ты сама, сама мужику предложилась?! Позор-то какой! Два часа всего знаешь человека!
– Мама, это бизнес, – холодно отрезала Анна. – Ему нужна жена для карьеры. Мне нужен муж для статуса. Взаимовыгодное сотрудничество.
– А любовь? – Марфа Игнатьевна смотрела на дочь с ужасом. – Что про любовь слышала?
– Слышала. – Глаза Анны сузились. – Ленка по любви вышла. И кто она? Доярка с тремя козами. Ты отца любила – и что? Счастья это тебе принесло? Вдова с больным сердцем.
– Не смей! – Марфа Игнатьевна с силой, на которую неожиданно оказалась способна, ударила дочь по щеке. – Твой отец геройски погиб. Он был лучшим. И я была счастлива с ним. А ты… ты пустоцвет. Ты не умеешь любить, Анна. Ты только брать умеешь. И не дай Бог ты этому парню жизнь сломаешь. Уходи с глаз!
Анна ушла в свою комнату, потирая горящую щеку. Она была уверена в своей правоте. Через три дня Степан пришел к Марфе Игнатьевне просить руки дочери. Свадьбы не играли – расписались быстро, в военкомате. Собрали два чемодана, и поезд умчал их на восток, за Уральский хребет.
1964 год. Забайкалье, военный городок Сосновый Бор.
Жизнь в гарнизоне текла по размеренному, но строгому распорядку. Степан получил и повышение, и новое звание – капитана. Они жили в двухкомнатной квартире в новом доме, обставленной казенной мебелью. Анна носила под сердцем двойню.
Именно здесь, в этом маленьком мирке, где все друг друга знали, где сплетни разлетались быстрее степного ветра, истинная сущность Анны расцвела пышным цветом. Если в родном городе она была колючкой, то здесь стала настоящим репейником.
– Степан, ты можешь повлиять на свою жену? – с порога начал разговор майор Корнеев, его непосредственный начальник и сосед по лестничной клетке. – Моя Нина в слезах. Анна при всех в очереди заявила, что у Нины шуба из дохлой кошки, а не из каракуля. Мол, у жены майора должно быть приличнее.
Степан молчал, сжимая кулаки. Вечером он попытался поговорить с женой.
– Аня, зачем ты это сделала? Нина Корнеева – отличная женщина.
– А что я такого сказала? – Анна, уже округлившаяся, лежала на диване и лениво листала журнал. – Правду? Каракуль так себе, потертый. Я бы в таком тряпье из дома не вышла. Ничего, переживет.
– Они переживут, а мне с Корнеевым служить! – вскипел Степан. – Ты хоть понимаешь, что создаешь мне репутацию?
– Ой, перестань. – Она отложила журнал. – Без меня бы ты здесь сидел? Это я, можно сказать, твоя путевка в жизнь. Родила тебе двух дочек вон, скоро появятся. Цени.
Степан вышел на кухню, налил себе воды. Он смотрел на заснеженные сопки за окном и впервые подумал, что совершил роковую ошибку. За ангельской внешностью скрывался не просто тяжелый характер, а какая-то душевная глухота.
С рождением дочерей, Веры и Надежды, стало только хуже. Анна быстро передала заботу о них нянькам из числа солдатских жен, а сама с головой ушла в единственное доступное ей развлечение – создание конфликтов и интриг. Она умудрилась поссориться с женой замполита, нахамить поварихе в столовой и обвинить в воровстве пожилую уборщицу. Слава о «капитанше с ядовитым языком» разнеслась по всему гарнизону.
Кульминация наступила на новогоднем вечере в Доме офицеров. Анна надела открытое платье, больше подходящее для южного курорта, чем для сибирской зимы. Жена генерала, Екатерина Петровна, пожилая, уважаемая женщина, тактично заметила, что в такой мороз могла бы выбрать наряд и потеплее.
– А что вы хотите? – звонко, на весь зал, ответила Анна. – Мою фигуру прятать за бриллиантами? Я же не новогодняя елка, чтоб меня гирляндами обвешивать. И не бабушка с кучей комплексов, чтобы кутаться в платки.
В зале повисла звенящая тишина. Генеральша, побледнев, молча развернулась и ушла.
Домой Степан вел жену под руку, и от его спокойствия не осталось и следа. Он был бледен от ярости.
– Ты понимаешь, что ты наделала? – прошипел он, закрыв дверь квартиры.
– А что? Правду сказала, – Анна, уже разгоряченная вниманием, прошла в комнату. – Надоели эти старые клуши…
Она не договорила. Степан, никогда в жизни не поднимавший руки на женщину, не выдержал. Пощечина обожгла ей щеку. Анна взвизгнула и кинулась на него с кулаками. Началась дикая, унизительная потасовка, которую прервал плач проснувшихся в детской девочек.
Степан, тяжело дыша, отступил. Посмотрел на свои руки, на жену с размазанной тушью, и в его глазах появилась ледяная пустота.
– Всё, Аня. Хватит. Я подаю на развод. Девочек не брошу, деньги буду давать.
– Развод? – Анна расхохоталась истеричным смехом. – А с двумя детьми на руках я кому нужна буду? Не дождешься! Я тебе развод не дам! И никто нас не разведет, пока дети малые. Иди, спи в кабинете!
Через месяц после новогоднего скандала Степана вызвал генерал. Разговор был коротким и жестким.
– Степан Андреевич, вы хороший офицер, грамотный. Но семья – это тоже фронт. На вашем участке фронта – сплошные прорывы и ЧП. Обстановка накалилась. Либо вы успокаиваете супругу, либо… либо нам придется искать вам другое место службы. Подальше отсюда. К примеру, обратно, в родные края.
Степан понял. Приговор обжалованию не подлежал. «Спасибо, Аня», – думал он, выходя из штаба.
Дома он молча вытащил чемоданы.
– Собирай себя и девчонок. Едем обратно. В тот город, откуда приехали.
– Как обратно? – Анна побледнела. – Почему?
– А ты не догадываешься? – Степан налил себе полный стакан водки, залпом выпил. – Твой язычок – наше всё. Спасибо, что хоть без трибунала, просто отправили.
Он налил второй. Анна, впервые почувствовав страх, попыталась остановить:
– Степ, не пей…
– Не твое дело! – рявкнул он, и его взгляд был страшен. – Два года всего тут… два года… а ты умудрилась всех настроить против нас. Ну что ты за баба такая?
1965 год. Родной город, спустя полгода после возвращения.
Возвращение было позорным. Степан, которого здесь помнили молодым, подающим надежды лейтенантом, теперь работал наладчиком на заводе, жили они в съемной комнатухе. Анна устроилась в поликлинику. Степан пил. Не каждый день, но регулярно. Анна сначала скрывала это от матери и сестры, стыдливо рассказывая сказки о происках завистников, из-за которых муж потерял место.
Однажды, придя домой навеселе, он накинулся на нее с кулаками, выкрикивая в лицо всё, что накипело. Утром, глядя на синяк под глазом, Анна приняла решение. Не то, которое могло бы спасти семью, а то, которое диктовала ее обида и гордыня. Она пошла в заводской партком и написала заявление на мужа, обвинив его в рукоприкладстве и пьянстве. Ей хотелось его наказать, унизить, как унижали ее.
Результат превзошел ожидания. Степана не просто поставили на учет – его уволили. С волчьим билетом. Для бывшего офицера это был крах.
Узнав об этом, Марфа Игнатьевна, несмотря на больное сердце, пришла к дочери сама. Она стояла в дверях убогой комнаты, и глаза ее горели гневом.
– Ты что наделала, дура? – голос ее срывался. – Ты мужа под монастырь подвела! Он теперь кто? Безработный алкаш! Ты этого хотела?
– Он меня бил! – выкрикнула Анна.
– А ты его довела! – отрезала мать. – Я знаю твой нрав, Анна. Знала и боялась. Он не пил, пока с тобой не связался! Ты ему жизнь сломала. И знаешь, мне его жалко. Он мужик хороший, просто слабый. А ты – сильная, но злая. Разведись с ним, коль так плохо. Вернись домой, девчонок растить будем.
– Разведенкой? С двумя детьми? – Анна скривилась. – Спасибо, мама. Чтобы меня тут пальцем тыкали? Чтобы Ленка с Гришей надо мной смеялись? Ни за что! Я сама что-нибудь придумаю.
Она придумала. Через месяц, когда Степан, немного протрезвевший и прибитый жизнью, объявил, что уезжает к двоюродному брату в Краснодарский край, на завод, Анна, поколебавшись, решила ехать с ним. Не от большой любви – от страха. Страха остаться одной, разведенкой, с детьми, в городе, где все знают ее историю и будут тыкать пальцем. Унижение от жизни с мужем-рабочим на Кубани казалось ей меньшим злом, чем унижение дома.
Девочек, Веру и Надежду, оставили бабушке Марфе.
– Вырастим, – сказала Марфа Игнатьевна, обнимая плачущих внучек. – Не впервой. Своих двоих вырастили, и этих поднимем. А вы, Анна, живите как знаете. Только помните: дети не прощают предательства.
1970 год. Станица Тимашевская, Краснодарский край.
Жизнь в станице оказалась даже хуже, чем она представляла. Пыль, жара, бесконечные разговоры о курах и огородах. Степан устроился на маслосырзавод, получили комнату в общежитии, а через два года – малометражную квартиру в двухэтажном бараке. Анна работала в участковой больнице. Девочек забрали от матери только когда им пришла пора идти в школу.
Вера и Надежда росли тихими, пугливыми девочками. Они боялись матери. Боялись ее резкого голоса, ее недовольных гримас, ее привычки критиковать всех и вся. Зато они обожали отца. Степан к тому времени почти не пил – работа отнимала все силы, да и воздух юга, казалось, выветрил из него тоску. Он возился с дочками, мастерил им игрушки, читал на ночь книжки. В их маленькой душевной вселенной он был солнцем, а Анна – холодной луной, которая то появлялась, то исчезала, оставляя после себя лишь раздражение.
– Мам, а почему ты тетю Валю из соседнего подъезда ругала? Она же добрая, – спросила как-то Вера.
– Добрая? – фыркнула Анна. – Она просто дура, потому и добрая. Её любой обмануть может. Вырастешь – поймешь, что доброта без ума – это глупость.
Девочки замолкали. Они не понимали, как можно называть глупостью то, от чего на душе становится тепло.
Шли годы. Анна завела роман на стороне – с заведующим гаражом, грубым, но видным мужчиной. Она делала это не от страсти, а от скуки и желания доказать себе, что она еще ого-го. Степан знал, но молчал. Ему было все равно. Он жил работой и дочерьми. Скандалы в доме стали реже, но тяжелее. Это были не вспышки, а глухое тление.
Однажды, когда Надежде было уже пятнадцать, она не выдержала. Увидев, как мать в очередной раз накричала на отца ни за что, она встала между ними.
– Мама, хватит! Зачем ты это делаешь? Если он тебе так противен – уходи. Мы с папой останемся.
– Ах ты, дрянь! – Анна замахнулась, но дочь даже не отшатнулась, только смотрела на нее спокойными, печальными глазами. – Я для вас, для кого живу? Ради вас терплю этого неудачника!
– Не надо для нас, мама, – тихо сказала Вера, выходя из комнаты. – Ты для себя живешь. Для скандалов. Мы всё поняли давно. Как только школу закончим – уедем к бабушке в гости. Надолго.
Они уехали сразу после выпускных экзаменов. Поступили в медицинское училище в родном городе, как когда-то и сама Анна. Поселились в бабушкином доме, который Марфа Игнатьевна содержала в идеальном порядке. С ними же жила и тетя Елена, которая души не чаяла в племянницах.
Анна писала редко, сухо, интересовалась оценками и здоровьем матери, но ни разу не спросила, скучают ли они, не нужна ли помощь. А когда Марфа Игнатьевна слегла, Вера отправила матери телеграмму: «Бабушка плоха, приезжай». Ответ пришел через неделю, когда старушке уже стало лучше. В телеграмме было три слова: «Приехать не могу. Работа».
– Неужели ей всё равно? – удивлялась Надя.
– Ей всегда было всё равно, если дело касалось не её, – вздыхала Елена. – Кроме себя, она никого не видит. И вас, девоньки, не видела, когда вы маленькие были. Теперь пожинает, что посеяла.
Марфа Игнатьевна умерла тихо, во сне. Ей было за семьдесят, сердце остановилось. Анна на похороны не приехала – прислала деньги с короткой запиской: «На погребение. Сама не могу, эпидемия гриппа в станице». Елена, глотая слезы, хоронила мать с помощью зятя Григория и племянниц. А через неделю пришло время читать завещание, составленное у местного нотариуса за пару месяцев до смерти.
Завещание оказалось сюрпризом для всех. Старый дом и небольшой земельный участок Марфа Игнатьевна разделила на три равные части: старшей дочери Елене, и двум внучкам, Вере и Надежде. Анне не досталось ничего.
– Мама была мудрая, – только и сказала Елена, обнимая плачущих девочек. – Знала, что Анне здесь ничего не нужно, кроме денег. А вам, девоньки, это будет хорошим стартом. Живите тут, я буду помогать.
1975 год. Тот же город.
Вера вышла замуж за военного инженера, подполковника. Надя – за врача, с которым познакомилась в больнице. Свадьбы играли вместе, в том самом доме, который достался им от бабушки. Гуляли всем городом. Анна на свадьбу не приехала. Сослалась на болезнь мужа – у Степана обострилась язва. Дочери не удивились. Они уже привыкли, что матери нет рядом в важные моменты.
И вдруг, спустя полгода, телеграмма: «Встречайте, выезжаю. Мать».
Они встретили ее на вокзале. Анна постарела, осунулась, красота ее поблекла, словно выцвела. Под глазами залегли темные тени, в уголках губ – горькие складки. Она попыталась кинуться к дочерям с объятиями, но те лишь чинно чмокнули ее в щеку.
– Как доехали, мама? – спросила Вера, беря ее чемодан. Чемодан был старый, потрепанный, совсем не такой, с каким она когда-то уезжала в Забайкалье.
Дома Анна оглядывалась жадно, цепко. Она прошлась по комнатам, трогая вещи.
– Ремонт сделали, молодцы, – наконец сказала она. – Продавать будет легче.
– Что продавать? – не поняла Надя.
– Как что? Дом! – Анна усмехнулась. – Я, может, свою долю требовать приехала. Где завещание? Мать, я знаю, говорила, что поделит поровну. Значит, мне треть.
Вера и Надя переглянулись. В комнату вошел Верин муж, Игорь, и молча встал у двери, скрестив руки на груди.
– Мама, – спокойно начала Надя, – бабушка оставила дом мне, Вере и тете Лене. Тебе ничего не завещано.
Пауза повисла в воздухе, густая, как кисель. Анна побелела, потом побагровела.
– Как это – ничего?! – закричала она. – Вы что, меня обокрали?! Сговорились со старой каргой?!
– Не смей так о бабушке! – Вера шагнула вперед, и в ее голосе впервые прозвучала сталь, которую она, видимо, унаследовала от матери, но направленная в другую сторону. – Где ты была, когда она болела? Где ты была, когда мы её хоронили? Ты деньги прислала? А мы – ночевали у её постели, мы по очереди дежурили, мы ей руки грели! Тетя Лена забыла про свою семью, лишь бы маму подлечить! А ты? Ты приехала только сейчас, когда тебе деньги понадобились?
– Зачем тебе деньги? – спросила Надя, глядя матери в глаза.
Анна сникла. Плечи её опустились. Гнев схлынул так же быстро, как и вскипел, оставив после себя горькую усталость.
– Отец… ваш отец меня выгнал, – глухо сказала она, глядя в пол. – Женился на другой. На медсестре из нашей больницы, тихой, незаметной. Бросил пить, устроился на хорошую должность. Квартира наша заводская, мне ничего не дал. Я одна осталась. Ни кола, ни двора.
В комнате повисло молчание. Игорь тихо вышел.
– Он давно должен был это сделать, – прошептала Вера.
– Что? – Анна подняла голову, но в глазах её была не злость, а растерянность. – Ты за что его?
– За всё, мама. – Надя подошла к окну. – За то, что ты с ним сделала. За то, что ты из него выпила. Он хороший человек, просто слабый. А ты… ты сильная. Только сила твоя – разрушительная. Ты и нас чуть не сломала. Но мы выжили. Благодаря бабушке и тете Лене.
Анна заплакала. Впервые на памяти дочерей она плакала не на публику, не истерично, а тихо, безнадежно.
– Мне идти некуда, девчонки. Совсем некуда.
– Переночуешь здесь, – устало сказала Вера. – А завтра… завтра поговорим.
На следующий день Анна ушла к Елене. Та, выслушав её, не пустила на порог – Алексей, муж Елены, грозно встал в дверях.
– Нечего тебе здесь делать, Анна. Нагнобилась над сестрой в молодости – теперь живи сама. Иди, решай свои проблемы.
Анна вернулась к Вере. Та, скрепя сердце, позволила ей пожить пару недель в маленькой комнатке, которую раньше занимала бабушка. Те две недели стали адом для молодой семьи. Анна критиковала всё: как Вера готовит, как Игорь чинит кран, как Надя воспитывает детей. Она язвила, колола, задевала за живое.
– Борщ у тебя, Верка, пресный. Мясо переварила. В кого ты такая бестолковая? Не в меня, это точно.
– А ты, Игорек, много ли получаешь? Что-то ремонт у вас не бьет ключом. Эх, прогадала моя дочь.
Игорь молчал, но Вера видела, как желваки ходят на его скулах. Когда двухнедельный срок истек, Вера, собравшись с духом, подошла к матери.
– Мама, мы нашли тебе комнату. У одной бабушки, недалеко. Платить будем мы с Надей пополам. Но здесь ты больше жить не можешь.
Анна хотела разразиться скандалом, но, взглянув в глаза дочери – холодные, спокойные, чужие, – осеклась. Она поняла: этот лед ей уже не растопить.
Она переехала. Жила одна, работала медсестрой в поликлинике. Завела роман с каким-то прорабом, вечно пьяным и шумным. С ним она вновь обрела привычную стихию – скандалы, истерики, бурные примирения. Она горела ярко, но это было пламя, сжигающее последние силы.
Через три года у нее обнаружили рак. Диагноз поставили поздно, метастазы пошли по всему организму. Дочери, узнав об этом, забрали ее к Вере. Игорь, несмотря на прошлое, не сказал ни слова против. Елена приходила каждый день, ухаживала, мыла, кормила с ложечки. Анна, даже будучи при смерти, не могла удержаться. Она слабеющим голосом язвила:
– Что, Ленка, нарадоваться не можешь? Дождалась, да? Дом мой хапнула, теперь надо мной измываешься?
– Ты, Верка, утку вынеси, а то воняет. Игорек твой руки небось мыть брезгует после меня?
– Надька, чего детей не привела? Стыдно им на бабку больную смотреть?
Надя приводила детей. Дети пугались, жались к матери, но Надя тихо говорила: «Идите, поцелуйте бабушку. Она болеет. Ей тяжело». И дети, превозмогая страх, целовали сухую, горячую руку.
Анна угасала медленно и трудно. Сгорала, как свеча на сквозняке, коптя и потрескивая. Она умерла ранним утром, когда за окном начинал накрапывать дождь. Вера и Надя сидели рядом, держа её за руки. Последний вздох – и лицо её, наконец, разгладилось, обретя то самое выражение умиротворения, которого ей так не хватало при жизни.
На похоронах никто не плакал. Стояли тихо, с сухими глазами. Мужчины несли гроб, женщины поправляли венки. Елена, крестясь, шептала молитву. Лишь когда гроб стали опускать в землю, Вера, глядя на мокрую глину, обернулась к сестре.
– Знаешь, я только сейчас поняла одну вещь, – тихо сказала она. – Ей ведь всю жизнь было больно. Внутри. Она, как ёж, колючками наружу, потому что там, под ними, всё было в кровь. Она не умела иначе. Её так в детстве не научили. Точнее, научили, что любовь нужно заслужить, что мир враждебен и нужно защищаться. Она защищалась всю жизнь. Даже от нас.
– Может быть, – кивнула Надя, кутаясь в плащ. – Но это не оправдание. Мы-то поняли, что мир другой. Спасибо бабушке. Спасибо тете Лене. Спасибо папе, который, несмотря ни на что, остался человеком.
Они помянули мать тихо, дома. Пили кисель, ели кутью, молчали. А вечером Вера достала с полки старую, ещё бабушкину Псалтирь. Открыла наугад и прочитала вслух:
– «Господи, даруй прощение и покой душе рабы Твоей новопреставленной Анны, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная». Помолимся, Надя.
И они молились. Не за красивую и злую Анну, которую все знали. За ту, маленькую девочку, которой когда-то была их мать и которую так никто и не сумел научить любить.
Эпилог. 1985 год.
Старый бабушкин дом совсем преобразился. Вера с Игорем сделали пристройку, Надин муж посадил роскошный сад. По вечерам здесь собиралась большая семья: Елена с Алексеем, уже совсем седые, Вера с Игорем и их сыном-подростком, Надя с двумя дочками. Иногда приезжал Степан – один. Та женщина, медсестра, умерла через пять лет после их свадьбы, и он так и не женился вновь. Он сидел в тени старой яблони, курил и молча смотрел на внуков. Дочки относились к нему с нежностью, которую когда-то недополучили от матери.
Как-то раз, когда кто-то из гостей за столом начал громко возмущаться и доказывать свою правоту, унижая собеседника, маленькая внучка Нади, пятилетняя Анечка – названная, как ни странно, в честь бабушки, – вдруг спросила громко:
– Мама, а почему дядя так кричит? Он злой?
Надя, взглянув на сестру, притянула дочку к себе.
– Нет, доченька. Он не злой. Он просто забыл, что словами можно не только ранить, но и лечить. Как лекарством. Надо выбирать слова осторожно, как витаминки. Самые полезные.
– А какие самые полезные? – спросила Анечка.
Вера, сидевшая рядом, улыбнулась и тихо ответила за сестру:
– Самые полезные, Аня, это: «прости», «спасибо», «я тебя понимаю» и… «я тебя люблю». Запомнишь?
Девочка кивнула и, повернувшись к кричавшему гостю, звонко сказала:
– Дядя, не кричите, пожалуйста. Давайте я лучше дам вам яблоко? Оно сладкое. Мама говорит, что сладкое делает людей добрее.
За столом повисла тишина, а потом все рассмеялись. И гость, смутившись, улыбнулся и протянул руки к яблоневому плоду.
Степан затушил папиросу и посмотрел на небо. Там, в синеве, плыли редкие облака. Он вдруг вспомнил Анну молодой, в том вишневом платье, какой увидел её впервые. Красивую, гордую, неприступную. Как же много в ней было всего, кроме самого главного.
– Ты бы гордилась, Аня, – прошептал он одними губами. – Дочки у нас получились… хорошие.
И ему показалось, или теплый ветер действительно донес до него легкий вздох, похожий на прощение.
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
