"Пaпкa, poднeнький!" Кaк фильм cдeлaл мaльчикa cиpoтoй двaжды. Жecтoкoe пpoдoлжeниe фильмa

"Пaпкa, poднeнький!" Кaк фильм cдeлaл мaльчикa cиpoтoй двaжды. Жecтoкoe пpoдoлжeниe фильмa

Пожилая женщина пробралась через толпу зевак и схватила режиссера за рукав.

– Что же это у вас ребенок такой ободранный и голодный? Вот возьмите. Мы с бабами кое-что ему собрали. Одежёнку, пирогов напекли.

Сергей Бондарчук растерянно смотрел на узелок, который женщина совала ему в руки. Съемочная площадка под Воронежем замерла.

– Бабушка, с мальчиком всё в порядке, – наконец выдавил режиссер. – Просто снимается кино.

Женщина недоверчиво покосилась на шестилетнего Пашу Борискина в лохмотьях, покачала головой и всё равно оставила узелок. Так правдоподобно выглядел маленький беспризорник Ванюшка из будущего легендарного фильма "Судьба человека".

Никто тогда не знал, что у этой истории будет жестокое продолжение. Что мальчик, сыгравший сироту, который обрел отца, сам потеряет родного папу навсегда. И что его собственная судьба окажется не менее драматичной, чем у экранного персонажа.

Повзрослевший "Ванюшка" все такой же обаятельный и добрый

"У Соколова руки-то другие..."

31 декабря 1956 года и 1 января 1957 года газета "Правда" опубликовала рассказ Михаила Шолохова "Судьба человека". Текст о военнопленном, потерявшем семью и усыновившем беспризорника, поразил читателей до глубины души.

Актер Сергей Бондарчук прочитал рассказ на одном дыхании. Ему было тридцать семь лет, он уже снялся в "Молодой гвардии" и "Тарасе Шевченко", получил признание. Но режиссерского опыта не имел вовсе. И всё же решил: снять этот фильм – цель его жизни.

Шолохов сомневался. Он долго рассматривал руки Бондарчука и качал головой:

– У Соколова руки-то другие...

– Поначалу у него было недоверие ко мне, человеку городскому: смогу ли влезть в шкуру Андрея Соколова, характера, увиденного в самой сердцевине народной жизни? – вспоминал позже Бондарчук.

Но актер не сдавался. Уже находясь со съемочной группой в станице Вешенской, он, одетый в одежду Соколова, постучался в калитку шолоховского дома. Писатель не сразу узнал его. А когда узнал, улыбнулся. И про руки больше не говорил.

А студия "Мосфильм" считала, что сюжета хватит лишь на короткометражку. Но Бондарчук был одержим. В декабре 1957 года худсовет "Мосфильма" наконец утвердил сценарий.

Сто мальчиков и один Паша

С главной мужской ролью всё было ясно – её исполнит сам Бондарчук. А вот с мальчиком возникла проблема. Режиссер просмотрел больше ста претендентов на роль Ванюшки, но нужного типажа найти не мог.

Владимир Борискин, однокурсник Бондарчука по ВГИКу, работал актером на студии имени Горького. Карьера у него не сложилась – небольшие эпизодические роли в "Нахлебнике", "Беспокойной весне", "Воскресении". Вспыльчивый характер, алкоголь. Он срывал съемки, скандалил, поколачивал жену. Семья была на грани распада. И всё же именно он привел на пробы шестилетнего сына Пашу.

Есть и другая версия. Говорят, Бондарчук случайно увидел Пашу в Доме кино, куда мальчик пришел с отцом на детский фильм. Отец отправился в буфет, а Паше стало скучно. Он начал бродить по коридорам и зашел в читальный зал, где как раз находился Сергей Бондарчук.

Как бы то ни было, мальчуган сразу приглянулся съемочной группе. Но окончательное слово было за Шолоховым.

– Перед съемками мы приехали в станицу Вешенская, – вспоминал позже Павел. – Шолохов сразу спросил, кто будет играть мальчонку. Меня вывели из строя. Писатель подошёл, потрепал по волосам и сказал: "Посмотрим, какой из тебя выйдет Ванюшка". Одобрил, значит.

Но была проблема. Пашке было всего шесть лет, и он не умел читать. Мама пересказывала ему сценарий, а все реплики мальчик заучивал на слух по частям.

Отец на экране и отец на площадке

К началу съемок родители Паши уже разъехались. Отец исчез со съемочной площадки, и рядом с мальчиком находилась только мать. Сергей Бондарчук заменил Паше отца на эти месяцы – всюду брал с собой, ласково общался, заботился.

Актриса Ирина Скобцева, супруга Сергея Бондарчука, уже снималась с Пашей в двух картинах – "Аннушка" и "Заре навстречу", обе вышли в 1959 году. Говорят, что в конечном счете именно она убедила мужа взять мальчика на роль Ванюшки.

Возможно, именно благодаря этой близости с Бондарчуком та самая пронзительная сцена в кабине грузовика получилась настолько убедительной. Когда Андрей Соколов говорит Ванюшке, что он его отец, и мальчик бросается к нему на шею с криком: "Папка! Родненький! Я знал, я знал, что ты меня найдёшь!" – в зале не остается равнодушных зрителей.

Кадр из фильма "Судьба человека", 1959 год

Для этого эпизода Бондарчук впервые пошел на кинематографическую хитрость: сначала записал реплики мальчика в степи, а потом уже снимали видеоряд. Шестилетний ребенок проникся доверием к режиссеру так сильно, что слезы лились настоящие.

Двухлитровая кастрюля рассольника

В фильме есть эпизод, где Ваня уплетает суп за обе щеки. Перед съемками этой сцены Бондарчук предупредил маму юного артиста, что сын должен сыграть так, будто его пару дней не кормили.

Режиссер и представить не мог, что Пашка смолотит двухлитровую кастрюлю рассольника во время съемок!

– Ты что, и правда его не кормила? – в шоке обратился он к маме.

Всё оказалось проще: рассольник был очень вкусный.

За роль маленькому Павлу выплатили тысячу рублей, а матери как "воспитателю малолетнего актера" – восемьсот. По тем временам огромные деньги.

– На те деньги мама прикупила мне новую одежду и все, что необходимо, к школе, – вспоминал Павел.

Во время съемок

Судьба как в кино

Пока шли съемки, в жизни Паши произошли серьезные перемены. Мать официально развелась с Владимиром Борискиным. А на съемочной площадке познакомилась с режиссером Евгением Полуниным, который снимал свои учебные работы во ВГИКе и пригласил Пашу поучаствовать в них.

В 1961 году Владимира Борискина осудили на два года исправительно-трудовой колонии за крупную семейно-бытовую ссору. После освобождения в 1963 году он потерял право на московское жилье и уехал к родственникам в Саратов. Больше Паша родного отца не видел.

Мать вышла замуж за Евгения Полунина, когда Павлу исполнилось девять лет. Отчим усыновил мальчика, дал ему свою фамилию и отчество. Для Евгения Полунина Павел стал единственным сыном – других детей в семье не было.

– Евгений Полунин был ко мне очень добр, отдавал всю свою любовь, – говорил позже Павел. – Я считаю его своим настоящим отцом. Он был добрым и отзывчивым человеком, несмотря на тяжелую судьбу – очень рано узнал, что такое война, был в "мертвой зоне" на Курской дуге.

Так роль Ванюшки оказалась пророческой: мальчик в одночасье лишился родного отца и обрел приемного, который любил его намного больше.

"Вождь краснокожих" с добрым взглядом

После грандиозного успеха "Судьбы человека" – только за первый год проката фильм посмотрели почти 40 миллионов зрителей – Павлу пророчили блестящее кинобудущее. Он снялся еще в нескольких картинах: "Первое свидание", "Звёздочка", "Друзья и годы", киноальманахе "Путешествие".

Пробы на роли

Пробовался на главную роль в "Вожде краснокожих", но не прошел из-за слишком доброго взгляда. В фильме "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён" режиссер выбирал между Полуниным и Витей Косых – снова не повезло.

Всего Павел снялся в семи фильмах. К тринадцати годам у него начал ломаться голос, и на роли подростков уже не брали.

Мальчик хорошо учился в школе, серьезно занимался спортом. В семнадцать лет выступал за взрослую команду в первенстве Московской области по футболу. Имел первый разряд по лыжам и второй по акробатике.

– Одноклассники частенько поколачивали меня, – вспоминал Павел. – Когда наш класс переводили в другую школу, перешли все ребята, кроме меня. Решили, что меня оставили по блату.

Три попытки поступить во ВГИК

После школы Павел отслужил в армии и решил всё-таки получить профессию актёра. Но первая попытка поступить во ВГИК провалилась. Провалилась и вторая.

– Я не стал кичиться своей работой в кино и сказал родителям, что попробую самостоятельно поступить на актерский, – рассказывал Полунин. – К тому же после развода с отцом мама вышла замуж за Евгения Полунина, который дал мне свою фамилию. В титрах к "Судьбе человека" я значился как Паша Борискин, так что фамилия Полунин никому ни о чем не говорила.

На третий раз подключилась мама. Она уговорила Сергея Бондарчука посмотреть на сына.

– Сергей Фёдорович, посмотрите на него, – умоляла она.

Но даже протекция великого режиссера не помогла. Таланта экзаменаторы у парня не обнаружили.

Жизнь за кадром

С актёрством у Полунина не сложилось. Он пошел работать на деревообрабатывающий завод учеником слесаря. Потом были другие места: обком комсомола, бюро молодежного туризма. В восьмидесятые открыл автобизнес – торговал запчастями. Но прогорел и остался с долгами.

С середины двухтысячных работал в Москве водителем такси. С апреля 2010 года устроился водителем в компанию Volkswagen Group Rus.

Павел был женат трижды. От первого брака родился сын Тимофей, но когда мальчику исполнилось шесть лет – тот же возраст, в каком Павел потерял своего отца, – брак распался.

– Теща запретила мне видеться с сыном, – вспоминал Павел. – Ни я, ни Тимофей потом не искали контакта. Когда отец ушел от нас, мне было около шести лет. Общение прекратилось вообще. Он поступил не по-мужски. Если он оставил мою мать, это не значит, что он должен был оставлять своих детей.

От второй жены родились две дочери, но и этот брак не выдержал. С детьми отношения не сложились.

Счастье Павел обрел только с третьей супругой Зинаидой, когда был уже в зрелом возрасте. Она поддерживала его, помогала справляться с проблемами.

– Моя любимая Зиночка дает мне почувствовать себя настоящим мужчиной. Я искал ее всю свою жизнь! – говорил Павел.

Зинаида стала единственной опорой, когда начались проблемы со здоровьем. Двух её дочерей от предыдущего брака Павел считал своими, полагая, что духовное родство важнее кровного.

Павел Полунин с супругой Зинаидой

"Обратитесь к кому-то другому"

С Сергеем Бондарчуком Павел встретился спустя много лет – на 25-летии фильма "Судьба человека".

В 2004 году, к 45-летию выхода картины на экраны, Павел связался с сыном великого режиссёра Фёдором Бондарчуком.

– Когда фильму исполнилось 45 лет, я ему позвонил, – вспоминал Полунин. – Хотел предложить провести юбилейные мероприятия. Фёдор ответил сухо: мол, обратитесь к кому-то другому. Я такими вопросами не занимаюсь. Ну, я и решил: если родному сыну не надо, тогда мне это зачем?

В мае 2009 года, в год пятидесятилетия выхода картины, Павел Полунин принял участие в ежегодном фестивале "Шолоховская весна" в станице Вешенская. Тогда о нём вспомнили журналисты, пошли интервью. Но к этому времени у Павла уже были серьезные проблемы со здоровьем, начавшиеся на фоне стресса.

Последние годы он перебивался случайными заработками таксиста, но не жаловался. Занимался спортом, ездил на рыбалку, читал русскую литературу.

– Во время съемок я зарабатывал больше, чем сейчас, – говорил он в одном из последних интервью. – Оклад был тысяча рублей. Мама получала восемьсот.

30 марта 2021 года Павел Полунин умер от сердечного приступа. Ему было 68 лет. Похоронен на Дятловском кладбище города Балашиха Московской области.

Он ушел, оставив после себя яркий образ Ванюшки – мальчишки, чьи детские слёзы стали символом послевоенной боли. Мальчика, который в фильме обрел отца и счастье. А в жизни потерял родного папу, но всё же нашел того, кто смог дать ему настоящую отцовскую любовь.

Иногда жизнь повторяет кино. Иногда – пишет свой сценарий, ещё более драматичный. Но всегда оставляет место для надежды и любви.

Читать далее

Кoмaндиpoвкa зaкoнчилacь, a дoмa eгo ждaл cюpпpиз — aдcкaя вoнь, гopы муcopa и жeнa, вpocшaя в дивaн. Oн пoпpoбoвaл пoгoвopить пo-хopoшeму, нo в oтвeт уcлышaл тoлькo

Кoмaндиpoвкa зaкoнчилacь, a дoмa eгo ждaл cюpпpиз — aдcкaя вoнь, гopы муcopa и жeнa, вpocшaя в дивaн. Oн пoпpoбoвaл пoгoвopить пo-хopoшeму, нo в oтвeт уcлышaл тoлькo

Лев стоял на пороге, и мир, который он помнил, рассыпался у него на глазах. Он только что вернулся из длительной командировки, измученный дорогой и бесконечными трудовыми днями, мечтая о тишине, покое и тепле домашнего очага. Но вместо этого его встретила ледяная, густая атмосфера запустения. Воздух в прихожей был тяжелым, насыщенным странными, неприятными ароматами, от которых горько першило в горле. Это был не просто запах невынесенного мусора или пыли. Это было что-то более глубокое и гнилостное, словно само пространство пропиталось апатией и распадом.

Он не стал снимать обувь. Его взгляд скользил по липкому ламинату, усеянному неопознанными пятнами, по курткам, сброшенным в углу как ненужные тряпки, по раздавленной пластиковой бутылке, из которой медленно сочилась темная жидкость. Каждый шаг вглубь квартиры был подобен погружению в чужой, враждебный мир. Гостиная, когда-то светлая и уютная, теперь напоминала пещеру отшельника, потерявшего рассудок. В полумраке, нарушаемом лишь мерцанием огромного телеэкрана, высились причудливые формы — горы картонных коробок от доставленной еды, груды грязной посуды, пустые банки и бутылки, разбросанная одежда. На дорогом ковре, будто нарочито-пренебрежительно, валялось нижнее белье. Воздух гудел от тишины, прерываемой лишь звуками из динамиков.

И в центре этого хаоса, на диване, утопая в подушках и пакетах, лежала Зоя. Её фигура казалась скульптурой, олицетворяющей полное безволие. Рука механически тянулась к пачке с чипсами, лицо освещалось призрачным синим светом экрана. Она не пошевельнулась, не подала знака, что заметила его возвращение. Казалось, она стала неотъемлемой частью этого пейзажа запустения, его закономерным завершением.

— Зоя.

Голос его прозвучал негромко, но в звенящей тишине это было подобно удару гонга. Он не узнавал своего голоса — он был усталым, проржавевшим от невысказанных вопросов.

— Зоя, выключи это. Посмотри на меня.

Фигура на диване медленно ожила. Голова повернулась, глаза, привыкшие к телевизионному мельканию, сфокусировались на нем с видимым усилием. В них не было ни радости, ни удивления — лишь раздраженная скука, как у человека, которого оторвали от важного, но бессмысленного занятия.

— О, вернулся, — произнесла она, и её голос, хриплый от бездействия, прозвучал неприветливо. — Сразу же начинается. Только переступил порог — уже нотации. У меня голова болит, я отдыхала.

— Отдыхала? — Лев сделал шаг вперед, и его ботинок наткнулся на пустую жестяную банку. Громкий, дребезжащий звук покатился по комнате. — Это ты называешь отдыхом? Я смотрю на это и не понимаю. Что здесь произошло? Это же наш дом.

— Дом, дом, — она передразнила его, с раздражением щелкнув пультом, чтобы убавить громкость. — Наконец-то вспомнил, что у тебя есть дом. Две недели тебя не было, а теперь я должна отчитываться? Ну, не убрала. Случилось. Мир рухнет? У меня было право побыть одной, право не делать ничего. Ты же не ждал, что я буду встречать тебя с пирогами?

Он прошел мимо нее, заглянув на кухню. Зрелище, открывшееся там, было еще безрадностнее. Раковина исчезла под горой немытой посуды, из которой уже пробивалась легкая, пушистая плесень. На столе стояли открытые банки, тарелки с засохшими, неопознаваемыми остатками еды, повсюду были разлиты пятна. В воздухе висел сладковатый, тошнотворный запах гниения. Это была не просто неубранная комната. Это было активное, почти осознанное разрушение.

— Я не прошу пирогов, Зоя. Я прошу элементарного порядка. Прошу уважения к пространству, в котором мы живем. Я работал, чтобы содержать это место, а ты… ты превратила его в свалку. Посмотри на это! Ты не видишь?

Она резко поднялась, и с дивана посыпались крошки. Её лицо, некогда такое милое, исказилось от внезапной, кипящей злобы.

— Вижу! Вижу, как ты стоишь и читаешь мне мораль! Я тебе не служанка! Не рабыня! Если тебе не нравится — вот тряпка, вон раковина! Хочешь чистоты — убери сам! А если голоден — закажи себе еды, у тебя же деньги есть! Или уже все потратил? — её голос взвизгнул, наполняясь ядовитыми нотками.

Лев замер. Эти слова, произнесенные с таким презрением, прозвучали как приговор. Он смотрел на женщину, которая была его женой, и видел незнакомку. В её глазах не было ни капли тепла, ни тени былой близости. Только холодное, потребительское высокомерие. В этот миг что-то внутри него оборвалось, тихо и бесповоротно. Гнев, кипевший секунду назад, угас, сменившись ледяным, кристально ясным спокойствием.

— Тряпку, — тихо повторил он. — И еду из ресторана. Понятно.

Он развернулся и твердыми шагами направился на кухню. Зоя, удовлетворенно хмыкнув, плюхнулась обратно на диван и снова включила телевизор, полагая, что одержала легкую победу. Она не видела его лица. Не видела того решения, которое застыло в его глазах.

Кухня встретила его тем же ужасающим беспорядком. Лев включил свет. Тусклая лампочка, засиженная мухами, выхватила из мрака все детали этого апокалипсиса: страшноватую гору в раковине, жирные разводы на фасадах шкафов, пол, усыпанный осколками чего-то съедобного. Он стоял и дышал этим воздухом, впитывая последние доказательства краха. Потом его взгляд упал на рулон прочных черных мусорных пакетов в углу. Он взял его. Полиэтилен зашуршал в его руках, звук был сухим и деловым.

Он не стал ничего мыть или протирать. Его действия обрели методичную, безжалостную точность. Он раскрыл первый пакет и подошел к столу. Одним движением смахнул в его черную пасть всё: скорлупу, упаковки, банки с полужидким содержимым, сморщенные овощи. Потом подошел к раковине. Он не пытался спасти посуду. Он счищал с тарелок остатки пищи прямо рукой, без брезгливости, отправляя засохшую лапшу, кости, окурки из чашек в тот же пакет. Его движения были быстрыми, решительными, лишенными эмоций. Он опустошил холодильник, выбрасывая протухшие продукты, открытые пачки, бутылки с закисшими напитками. Всё летело в черную бездну. Завершающим штрихом стала огромная пепельница-банка, доверху наполненная окурками и мутной водой. Он выплеснул и это в общую массу.

Пакет стал тяжелым, влажным и невероятно вонючим. Лев крепко затянул его края и, неся эту зловонную ношу, вернулся в гостиную.

Зоя увлеченно смотрела сериал, пощелкивая чипсами. Она даже не обернулась на его шаги. Лев остановился прямо за спинкой дивана. На мгновение он задержался, глядя на её расслабленную спину, на экран, где разыгрывались чужие, яркие драмы. Потом он поднял пакет.

— Ты хотела ресторан, — произнес он спокойно. — Вот твой ужин.

И он перевернул пакет.

Грохочущий, влажный поток обрушился на нее. Звук был отвратительным — тяжелый, сочный шлепок. Прокисший суп, гнилые овощи, каша из макарон, окурки в мутной воде, крошки, кости и жир — всё это накрыло ее с головой, залило волосы, лицо, хлопковую футболку, затекло за шиворот. На секунду воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием падающих с неё на диван мелких обломков. Потом запах — густой, удушливый, всепоглощающий — поднялся волной, заполнив комнату.

Зоя не двигалась. Она сидела, превратившись в статую, покрытую отходами. Потом она медленно, очень медленно, провела ладонью по лицу, счищая липкую, теплую массу. Она посмотрела на свою руку, потом подняла глаза на Льва. В них не было ни шока, ни страха. Там вспыхнул чистый, неразбавленный адский огонь ярости.

— Ты… — прошипела она, и это был звук рвущегося металла. — Ты… животное!

Она вскочила, сбрасывая с себя комья грязи, и бросилась на него. Но Лев был готов. Он не отступил, а просто перехватил её летящие, скрюченные пальцы. Она вырывалась, кричала что-то бессвязное, полное ненависти, пиналась, но его хватка была железной. Бессилие лишь подлило масла в огонь её бешенства. Её взгляд метнулся по комнате, выискивая способ причинить боль. Он остановился на большом телевизоре.

— Ах, так?! — закричала она с истеричным торжеством. — Тебе дорог твой порядок? Дорога чистота? На, получай!

Она вырвалась, схватила первую попавшуюся тяжелую вещь — хрустальную пепельницу, подарок, — и изо всей силы швырнула её в экран. Раздался оглушительный, сухой хруст. Экран почернел, покрылся паутиной трещин. Но этого ей было мало. Она, рыча, опрокинула журнальный столик, с грохотом швырнула на пол вазу, сорвала со стены картину.

Лев наблюдал за этим разрушением с тем же ледяным спокойствием. Он видел, как гибнут вещи, на которые они когда-то копили, которые выбирали вместе. И с каждой разбитой, испорченной вещью в его душе умирала последняя, слабая тень сожаления. Когда её рука потянулась к его коллекционной модели старинного фрегата, он понял, что достаточно.

Он подошел к ней быстро и решительно. Зоя, увидев его приближение, попыталась отскочить, но он был уже рядом. Он не ударил ее. Он просто взял её за руки, мягко, но неотвратимо развернул и повел к выходу из комнаты, как ведут капризного, вышедшего из-под контроля ребенка.

— Пусти! Я тебя уничтожу! Ты сядешь! — вопила она, цепляясь ногтями за дверные косяки, за обои, но он был неумолим. Он тащил её через коридор, мимо разбросанной обуви, к входной двери.

В подъезде было прохладно и пусто. Он вывел её за порог и отпустил. Она пошатнулась, босая, стоя на холодном бетоне, вся в грязи и ярости.

— Ключи, — сказал он, стоя в дверном проеме.

— Ни за что! Это мой дом! — выкрикнула она, но в её голосе уже пробивалась трещина. Холод и осознание ситуации начинали доходить до её сознания.

— Ключи, — повторил он ровным тоном. — Твои вещи я соберу в пакеты. Они будут ждать тебя у мусорных контейнеров завтра утром. Если успеешь — заберешь.

Он исчез в квартире и через мгновение вернулся, бросив к её ногам её же сумочку и телефон.

— Вызывай кого угодно. У тебя есть час, чтобы уйти отсюда. После я поменяю замки.

— Лев! — её крик был уже не яростным, а почти отчаянным. — Ты не можешь так! Это незаконно!

— Прощай, Зоя, — тихо произнес он.

И закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно. Снаружи еще некоторое время били в дверь и кричали, но звуки быстро стихли, растворившись в ночной тишине подъезда.

Лев прислонился спиной к холодному металлу и закрыл глаза. Вокруг царил хаос и вонь. Разрушения были огромны. Но впервые за многие месяцы, а может, и годы, он мог дышать полной грудью. Воздух, несмотря на все запахи, был свободным. Он был один. Один среди руин своей прежней жизни.

Он открыл глаза и медленно прошел по квартире, теперь уже внимательно осматривая нанесенный ущерб. Потом направился на кухню, к раковине. Он открыл кран, и вода зашумела, чистая, прозрачная, могущественная в своей простоте. Он подставил под струю ладони, позволил воде смыть с кожи остатки прошлого, и умыл лицо. Холодная вода была как бальзам.

Затем он взял телефон. В его списке контактов был номер не только мастера по замкам. Были номера клининговых компаний, продавцов строительных материалов, мебельных магазинов. Он сделал первый звонок.

Потом подошел к окну и распахнул его настежь. Ночной воздух хлынул внутрь, свежий, с запахом далеких дождей и влажной земли. Он смотрел в темноту, где внизу, на пустой лавочке, возможно, еще сидела сгорбленная фигура в грязной одежде. Но это его больше не касалось. Его путь лежал вперед, через этот хаос, к чистому листу.

Он знал, что впереди — бесконечная уборка, ремонт, долгие юридические формальности, сложные разговоры. Но он также знал, что с этой минуты каждый его шаг будет вести к чистоте, к свету, к порядку. Он начал с самого главного — вынес за дверь источник распада. А всё остальное, даже самые стойкие пятна и самые глубокие трещины, можно было отмыть, зашпаклевать, перекрасить.

Рассвет уже таял где-то на краю горизонта, готовый пролиться мягким, розовым светом на новое утро, на первый день его новой, очищенной жизни. И Лев стоял у открытого окна, вдыхая будущее, готовый встретить его с пустыми, но чистыми руками и сердцем, в котором наконец воцарилась тишина.

Читать далее

«Жaднaя чepтoвкa!» — кpичaли coceди в 1926-м, глядя, кaк oнa coбиpaeт гнилыe яблoки, нe знaя, чтo этoт cуп cпacёт дecятepых oт гoлoдa, дoнocoв и якутcкoй мepзлoты

«Жaднaя чepтoвкa!» — кpичaли coceди в 1926-м, глядя, кaк oнa coбиpaeт гнилыe яблoки, нe знaя, чтo этoт cуп cпacёт дecятepых oт гoлoдa, дoнocoв и якутcкoй мepзлoты

Лето 1926 года было щедрым на солнце и тихие, звенящие жарой дни. Небо над садом, раскинувшимся на окраине села, купалось в мареве, а ветерок, будто уставший от собственной лени, лишь изредка шевелил листву старой антоновки. Под её раскидистой сенью, в прохладной тени, сидела тоненькая девочка. Звали её Алиса. Ей едва минуло шесть лет, и всё её существо казалось хрупким, почти невесомым. Она водила острой палочкой по утоптанной земле, выводя невидимые узоры. Рядом стояла большая плетёная корзина, прутья которой давно потемнели от времени и многих урожаев. Она была наполнена до половины — яблочными паданцами, румяными, с нежными бочками, упавшими с ветвей от тяжести и зноя.

Задание у неё было простое и серьёзное: сидеть здесь до самого вечера и «охранять» семейный участок в общем саду. Чтобы не скучать — собирать то, что само просилось в руки. Тогда у многих в селе были такие наделы, и семья Вальтер, к которой принадлежала девочка, бережно ухаживала за своими яблоньками.

Из-за низкого плетня, оплетённого сухой повиликой, донёсся сдержанный смешок. Алиса медленно подняла голову. На пыльной тропинке, петлявшей между участками, стояла соседская девчонка, чуть постарше её. Солнце золотило её растрёпанные волосы.

— Что, Ася, стережёшь? — протянула она, и в голосе её плескалась усмешка. — Страшно одной-то, небось? Вон, в камышах у речки, говорят, волки водятся. Ночью воют.

— Не страшно, — тихо, но твёрдо буркнула Алиса. — И нет тут никаких волков. Это сказки.

— Ничего, ничего, стереги, — не унималась соседка, уперев руки в боки. — У вас, Вальтеров, всегда так. Каждое яблочко подобрать надо. Жадины! — И она, скорчив смешную гримасу, показала язык.

Девочка промолчала, лишь крепче закусила губу. Не она придумала целыми днями сидеть здесь. Так велела мать. Её слова звучали в ушах тихим, неумолимым напевом: «В хозяйстве всё сгодится, дочка. Ничего зря пропадать не должно». Анна-Луиза, опуская в корзину очередное яблочко с едва заметной гнильцой, говорила это без укора, как о чём-то само собой разумеющемся.

Мать была женщиной стойкой, выкованной из тихого, но несгибаемого металла. Все в селе дивились, когда Анна-Луиза, вдова, оставшаяся с восемью детьми, решилась вновь выйти замуж, а затем родила второму мужу ещё двух дочерей — Маргариту и нашу маленькую Алису.

— Ну что, страж наш? — раздался над головой Алисы знакомый, немного усталый голос. Мать легко подхватила тяжелую корзину, и жилы на её смуглых руках напряглись. — Много нападало сегодня?

— Вот, всё в корзине, мама. На земле больше нет.

— Молодец. Пойдём домой. Будем резать да сушить. Завтра снова придёшь.

Они шли по узкой дороге, утопая в вечерней пыли. Их обогнала пустая телега, запряжённая усталой лошадью. Мужик, правивший ею, обернулся и крикнул с притворной весёлостью:

— Анна, опять яблоки сушить будешь? У тебя их, поди, на десять зим хватит!

Анна-Луиза даже не повернула головы. Её слова прозвучали тихо, но отчётливо, будто капли падали в глубокий колодец:

— У меня, Генрих, десять детей и муж, их кормить надо. Да и у тебя трое, но ты вот с поля с пустой телегой едешь, да насчёт чужого добра судишь.

Дома их уже ждала привычная работа. Старшие дочери поставили на огромный кухонный стол большой деревянный лоток, сверкающий от частого мытья, и наточили ножи. Яблоки резали дольками, быстро и ловко, движения их рук были отточены годами. Кусочки белой, сочной мякоти, пахнущие летом и медом, летели на чистые, грубые холсты, разостланные на протопленной печи и широких лавках. Анна-Луиза руководила этим слаженным действом, не присаживаясь ни на минуту, её фигура была стержнем, вокруг которого вращался весь домашний мир.

— Рита, потоньше режь, быстрее высохнут. Клара, раскладывай так, чтобы не кучкой было, проветривались.

А вечером, когда за окном сгустились сумерки и запели сверчки, Анна поставила на стол большую чугунную миску. В ней дымилось что-то бледно-жёлтое, густое, источавшее сладковато-кислый, до боли знакомый аромат.

— Ужин готов, — просто сказала она.

Это был компот из сушёных яблок, такой густой, что ложка стояла в нём почти прямо. Но Анна-Луиза называла его иначе.

— Опять компот, — тихо вздохнула младшая Маргарита, помешивая в своей тарелке тёплую, янтарную массу.

— Это суп, дочка. Яблочный суп. Компот он пожиже будет.

Именно этот суп стал их спасением в грядущие голодные годы, в начале тридцатых, когда Анна-Луиза доставала из глубокого подпола заветные холщовые мешки, туго набитые сморщенными, тёмными дольками. Их замачивали в ледяной воде, а потом долго-долго варили в большом чугунке, добавляя горсть муки или отрубей, если они чудом находились. Получалась кисло-сладкая, питательная похлёбка, которая трижды в день согревала и давала силы. Она помогла этой большой, шумной семье выстоять, не рассыпаться под ударами судьбы.

Осень 1933-го выдалась слякотной, унылой, затяжной. Небо почти не просветлялось, а земля превратилась в липкое, холодное месиво. Но в один из октябрьских дней, после ночного ливня, выглянуло бледное, вымытое солнце. Его лучи заиграли в бесчисленных лужах, когда к дому Вальтеров подкатили двое верховых. Высокие, молчаливые мужчины в длинных чёрных шинелях, от которых веяло чужеродным холодом.

— Анна-Луиза Вальтер?

— Я, — отозвалась женщина, вышедшая на крыльцо. Она вытерла руки о фартук, и в её глазах мелькнула быстрая, как у затравленной птицы, тень страха.

— Есть сведения, что у вас имеются излишки продуктов, но вы их не сдаёте. Живёте на широкую ногу, скрывая свой достаток, в то время когда ваши соседи испытывают лишения.

— Да вы что! — вырвалось у неё, и голос, обычно такой ровный, задрожал от возмущения. — Да у меня одна корова, которая кормит меня, мужа и десятерых детей. Яблочный суп — вот что мои дети чаще всего видят в своих тарелках. Хотите, угощу? Он у нас и на завтрак, и на обед, и на ужин.

— А вот у нас информация иная. Поступило заявление, которое требует проверки. Собирайтесь, в управление пойдём.

— Заявление… — горько усмехнулась Анна-Луиза. — Так и говорите, что самый настоящий донос.

Она дрожала внутри, но, войдя в горницу, движением, полным гордого достоинства, надела свою лучшую обувь — парусиновые ботинки, что муж в прошлом году привёз из города, надела своё единственное выходное платье и накинула сверху выцветшее пальто и шерстяную шаль. В таком, почти праздничном виде, она вышла обратно к ожидавшим её людям.

— Иди посередине, не отбивайся! — бросил один из них, тронув коня. Она зашагала между всадниками, но дорога была исковеркана колдобинами и залита водой. Анна, стараясь уберечь свою единственную приличную обувь, петляла, пытаясь обойти особенно глубокие лужи.

— Тебе сказали идти ровно посередине! — рявкнул тот же голос, и в нём зазвенела сталь.

Анна-Луиза остановилась и подняла своё худое, иссечённое морщинами лицо с упрямым, твёрдым подбородком. Глаза её, серые и глубокие, смотрели на мужчину без страха, с какой-то даже насмешливой укоризной.

— Если я строго посередине пойду, то вся эта грязь с моих ботинок уделает ваши полы в правлении. Убирать потом будете вы?

— Дерзкая очень? — усмехнулся тот, чьё лицо казалось самым суровым.

— Не дерзкая. Простому рассудку ясно, что коли человек будет идти по грязи, то всю её понесёт с собой в дом.

— Иди как знаешь, только пошевеливайся, — с досадой, молчаливо признав её правоту, махнул рукой сопровождающий.

В управлении, в душной, прокуренной комнате с портретами на стенах, разбирательство началось сразу. Сосед, тот самый, что зарился на их упитанную рыжую корову Звёздочку, на крепкий двор и всегда обильный огород, и, видимо, тот самый, что написал донос, горячился и кричал:

— Жируют они, я сам видел! Надо проверить, всё ли в колхоз сдали, что по норме положено. Погреба их обыскать! Мы тут от нужды страдаем, а по ним и не скажешь, что их лишения коснулись.

Анна-Луиза сидела на краешке стула, стиснув на коленях шершавые, потрескавшиеся от работы руки. Она молчала. Что можно было сказать? Жируют? В такое-то время? Да в прошлом году две её старших дочери чуть не отдали Богу душу, вся семья держалась на волоске. Каждая ложка молока была на счету. А корова упитанная — так за ней уход, да муж сено впрок запасал, не жалея спины. И она сама с девками не покладая рук трудилась: грибы, ягоды, те же яблоки…

И вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошёл ещё один человек — в добротном драповом пальто, с кожаным портфелем. Его узнали все моментально — большой начальник из города, прибывший в село по каким-то своим делам. В комнате замерли. Он обвёл взглядом собравшихся, и его взгляд остановился на Анне-Луизе. Она тоже его узнала — Фёдор Семёнович, два года назад покупавший у неё сушёные яблоки для своей городской семьи. А ещё она, искусная вязальщица, подарила его маленькой дочке ажурную кофточку, связанную своими руками. И её необычное имя он, видимо, запомнил.

— Анна-Луиза? Вальтер?

— Я, — тихо ответила она, и в голосе её прозвучала едва уловимая благодарность. — Спасибо, что вспомнили.

— Что же это за собрание? Чего с таким видом? В чём дело?

Ему быстро, сбивчиво объяснили суть. Лицо Фёдора Семёновича потемнело, а затем залилось краской гнева. Он ударил кулаком по столу так, что все вздрогнули, а чернильница подскочила.

— Безумие! Да что же вы творите? — прогремел он. — У женщины десять детей, одна корова на всю ораву! И это вы называете «жированием»? Да вам ей помогать надо, а не последнее выпытывать! Немедленно прекратить это безобразие! Кто автор жалобы?

Сосед потупился, съёжившись. Фёдор Семёнович сухо велел ему остаться после всех. Анну-Луизу отпустили. Она шла домой по той же раскисшей дороге, не чувствуя под ногами ни холода, ни липкой грязи. Чудо. В те годы только так это и можно было назвать. Иначе как объяснить это своевременное, почти провидческое появление Фёдора Семёновича?

Несколько лет после этого никто не смел трогать семью Вальтеров, помня, что за ними стоит «знакомство» с большим человеком. Особенно сосед, который теперь, отбыв тогда трое суток, даже взглядом боялся задеть Анну-Луизу, радуясь, что отделался так легко.

Наступил 1939 год. В колхозе объявляли новые, неподъёмные планы. Столько-то масла, столько-то яиц и шерсти… Но главным ударом стали яблони. Установили норму сдачи, и Анна-Луиза, сидя на задней лавке в сельсовете, слушала сухие цифры и думала о том, что теперь её дети вряд ли увидят даже любимый яблочный суп.

Потом она медленно поднялась. Все взгляды устремились к ней. В наступившей тишине было слышно, как за окном каркает ворона. Анна-Луиза вытянула перед собой руку и раскрыла ладонь — узловатую, с грубой кожей, испещрённую мелкими шрамами.

— Видите? — её голос, всегда твёрдый, слегка дрогнул. — Видите эту ладонь? Попробуйте вырвать отсюда один волосок. Всего один. Что, не можете? Не можете найти? Вот и я не могу найти лишнее, то, чего в помине быть не может. Где я должна взять то, чего у меня просто нет? Масла? Яиц? У меня десять дочерей! Одна корова, которая всех нас кормит, да две дюжины кур!

Она стояла с протянутой рукой, а в тишине, повисшей после её слов, была слышна лишь тяжёлая, сдавленная тишина. Никто не ответил, хотя многие в душе были с ней согласны. Но никто не решился её поддержать, и план не отменили. Сдавать пришлось всё, до последней крохи. Выкручивались, как могли. Выжили. И всё же по осени, украдкой, удавалось заготовить хоть немного яблочных долек — не в прежнем изобилии, но достаточно, чтобы поддерживать в душах слабый огонёк надежды.

1941 год. Великую войну младшая дочь Анны-Луизы, Алиса, встретила в Энгельсе, только что получив диплом педагогического училища. Она стала преподавателем немецкого языка. Старшие сёстры к тому времени разъехались, с родителями оставалась лишь Маргарита.

Алиса едва успела приехать в родное село, чтобы повидаться с семьёй, как за ней уже пришли. Как неблагонадёжную, по национальному признаку, её подвергли ссылке. Позже она узнала, что её семью — мать, отца и сестру — погнали в бескрайние казахстанские степи. Саму же Алису отправили совсем в другую сторону — в суровую якутскую тайгу.

Гнали пешком, везли в грязных, промозглых «теплушках». Где-то в сибирском селе их выгрузили и заставили убирать чужой урожай. Копали картошку, падая от усталости, а когда уходили, старухи на обочине плакали в свои подолы, причитая:

— Детки, куда ж вас, сироток, гонят-то? Оставили бы у нас, мы бы и приютили, и работу по силам дали.

— Есть предписание! Не ваше дело! — рявкал милиционер, сопровождавший колонну.

До Якутии доехали не все…

Поселили их в длинном, продуваемом всеми ветрами бараке в одном из лесных посёлков и отправили на лесозаготовки. Хрупкая Алиса, мечтавшая о тишине школьных классов и поэзии Гёте, теперь день за днём валила лес. Руки покрывались кровавыми мозолями, душа немела от боли и холода.

Однажды на соседних нарах заплакала девушка, её ровесница, Мария. Рыдала горько, беззвучно, уткнувшись лицом в жёсткую подушку. Рядом сидела её мать и, сдерживая собственные слёзы, уговаривала:

— Вставай, доченька. Надо идти. Нельзя не пойти.

— Мама, не могу. Я не могу больше. Если пойду, то сегодня же умру, — выдохнула Мария, не поднимая головы.

— Что ты говоришь? А я как? Всем тяжело. Посмотри на Асю, на Марту. Они идут, и ты сможешь.

И девушка пошла. И на неё, уже под вечер, рухнуло подрубленное кем-то соседнее дерево. Крик был коротким и страшным, оборвавшимся на полуслове. После работы принесли её бездыханное тело обратно в барак. Алиса смотрела на это, и слёз у неё уже не было. Только ледяной холод внутри, пронзительнее якутского мороза. И в этот миг ей до тоски захотелось маминого яблочного супа — того самого, что согревал не только тело, но и оттаивал душу.

1945 год. Барак, где Алиса жила с такими же, как она, ссыльными, стал подобием дома. Она привыкла к нему, почти потеряв надежду когда-либо вернуться. Ей сказали — дома у неё больше нет, его давно передали в ведение государства.

Каждое утро она шла в лес, и в памяти её всплывало лицо Марии, будто предвидевшей свой последний день. Вечерами Алиса сидела на нарах, закутавшись во всё, что могло дать тепло. Иногда она брала потрёпанный томик Гёте, который сумела пронести с собой её подруга Марта. Читала шёпотом, на родном языке, чтобы не забыть его звучание, чтобы не забыть, кто она.

С Виктором, таким же сосланным немцем, судьба столкнула её буквально. Возвращаясь с делянки в сумерках, усталая, уткнувшись взглядом в снег, она не заметила выехавшие из-за штабеля брёвен сани-волокуши.

— Осторожнее! — крикнул он, когда она споткнулась. — Ты куда смотришь? Не ушиблась?

Она потерла ударенную коленку и подняла глаза. Перед ней стоял парень, явно моложе её лет на пять. На нём был залатанный, но тёплый полушубок и поношенная ушанка.

— Простите, — прошептала она, отряхивая снег с валенок.

— Ничего страшного. В следующий раз смотри под ноги.

Она кивнула и уже хотела идти дальше, когда он окликнул её:

— Эй, постой! Тебя не Асей звать?

— Да. А вы откуда знаете?

— Ты же на делянке с Мартой работаешь? Она про тебя говорила.

— Работаю.

— А сама откуда будешь? Тоже из наших?

— Саратовская. Село Вальтер. А вы?

— Я тоже из немцев. Из-под Сталинграда. Меня Витей звать.

Так они и познакомились. Двое молодых людей, выброшенных войной и несправедливостью на край земли. Виктору было всего восемнадцать, Алисе — двадцать пять, но разница в годах растаяла перед общностью их судьбы. Они много говорили о прошлом, которое теперь казалось невероятно далёким и светлым сном. О родных сёлах на Волге, о яблоневых садах, о книгах. Он успел окончить только пять классов, но был смышлёным и жадно слушал, когда она рассказывала о стихах или переводила отрывки из немецкой классики.

Однажды, в редкий, почти тёплый вечер, они сидели на огромном, замшелом пне на краю посёлка. Рабочий день закончился, и они не спешили расходиться по своим холодным углам.

— А помнишь запах? — вдруг спросила Алиса, глядя в густую таёжную чащу. — Настоящих яблок? Только что сорванных, тёплых от солнца?

Виктор помолчал, затягиваясь самокруткой.

— Помню. А у нас на хуторе ещё абрикосы росли. Мама из них варенье варила, — он отвернулся, смахнув непрошеную слезу. Мать его не перенесла дороги и умерла в первую же зиму. Парень остался совсем один.

Словно почувствовав его боль, Алиса тихо сжала его руку.

— Витя…

— Что?

— Ты теперь не один. Я с тобой.

Он повернулся к ней. В его глазах, обычно озорных или усталых, появилась новая, серьёзная глубина.

— Ася… — она улыбнулась, услышав это домашнее имя. Так её называли в детстве. — Ася, я люблю тебя. Выходи за меня. А когда всё кончится, когда нам разрешат, мы поедем на мою родину. Будем жить.

Но война закончилась, а запрет для них — нет. Хотя режим смягчился: исчезли надзиратели, появилась небольшая зарплата, остался только суровый план. Виктор и Алиса подали заявление в поселковый совет, расписались. Им выделили отдельную комнату в том же баракe. Свадьбы не было. Подруги собрали скромный стол: картошка в мундире, кусочек солёной рыбы, чёрный хлеб, и кто-то раздобыл бутылку самогона, чтобы выпить за молодых.

Якутия, 1954 год. Теперь они жили в своём, пусть ветхом, но отдельном домике на окраине посёлка Нюя, который им выделили после рождения второго сына. А детей у них было уже трое: Владимир (1948), Олег (1950) и Яков (1952).

Алиса вела хозяйство, хранила домашний очаг, как велось исстари в их семьях. Виктор, несмотря на молодость, стал умелым плотником, и его золотые руки ценились по всей округе. Казалось, жизнь, пусть и нелёгкая, потихоньку налаживается. Возвращаться было уже некуда — из писем Алиса знала, что их саратовского дома больше не существует. Зато здесь было обжитое место, работа, крыша над головой, дети.

А потом Виктор уехал на свадьбу к приятелю в соседнее село. Уехал на день, а вернулся через три. Вернулся молчаливым, не находящим места взгляду.

— Загулял, Витя? Молодку себе присмотрел? — с горькой обидой спросила Алиса. Она слышала шёпотки, но не хотела верить.

— Да что ты, Ась… С мужиками запили, праздник же. Василий сестру замуж выдавал, вот и засиделись, — пробормотал он, но глаза его бегали по сторонам.

Алиса не поверила. И вскоре её сомнения подтвердились: муж стал часто пропадать из дома. То на дальнюю делянку, то на помощь к знакомым, то на рыбалку, с которой возвращался с пустыми руками. А по посёлку пополз шепоток: «Виктор к той, к Магдалине, похаживает».

Магдалина была известной на всю округу особой — весёлая, яркая, с двумя дочками от разных мужчин. Замуж её никто не брал, но в её доме всегда находилось место для гостей.

Алиса молчала, стиснув зубы, стараясь не замечать и не слышать. Но однажды Виктор, вернувшись, сел на табурет и, не глядя на жену, опустив голову, выговорил:

— Ася, прости меня. Слышишь? Прости. Я ухожу.

В избе повисла тишина, нарушаемая лишь размеренным посапыванием маленького Яши на печи. Алиса не обернулась, продолжая месить тесто для хлеба.

— Ася, ты меня слышишь? — спросил он, поднимая голову.

— Слышу. Уходишь. К Магдалине, значит?

— К ней. Она ребёнка ждёт. Я должен ответственность на себя взять…

— Ответственность, — тихо усмехнулась Алиса, а потом резко обернулась. Глаза её горели. — А передо мной и нашими тремя сыновьями ответственности нет?

— Я помогать буду! — горячо воскликнул он, разбудив малыша. — Я вас не брошу!

— Коли воля твоя такая — ступай. Держать не буду. После чужой бабы мне муж не нужен.

Он ушёл в тот же вечер, растворившись в темноте за порогом. А Алиса осталась одна. Садика не было, и ей пришлось устроиться уборщицей, а в сезон снова выходить на лесозаготовки, брать с собой детей, когда не с кем было их оставить.

Виктор изредка навещал сыновей, приносил немного денег. Однажды сказал:

— Ася, вижу, как тебе тяжело. Давай я Вову к себе на время возьму. Тебе с двумя полегче будет. Хоть ненадолго.

Сердце её сжалось в ледяной ком. Отдать ребёнка?

— Ты с ума сошёл? — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы он жил с той… с Магдалиной? А если она его обижать станет?

— Я не дам его в обиду. Честное слово. И тебе легче. Он же рядом будет, не на край света. В любое время приведу обратно.

Она смотрела на его когда-то любимое, а теперь ставшее чужим лицо и видела в нём слабость, растерянность. И понимала: отчасти он прав. Тянуть одной троих — невыносимо. Ночь она не сомкнула глаз, а утром стала собирать Владимиру узелок.

— Вот, — говорила она, и голос её дрожал, но она держалась. — Свитерок новый связала. Фуфаечку перешила. Валенки эти обуй, они теплее.

Шестилетний Владимир смотрел на неё большими, испуганными глазами.

— Мама, я теперь с папой жить буду?

— Да, сынок. На время. А потом я тебя обязательно заберу. Обязательно.

Виктор увез его на старенькой полуторке, обещая привезти через две недели, в выходной. Но на следующий день сам попал в медпункт — открылась язва. А Владимир остался в доме с беременной мачехой и её двумя дочками. И сразу понял, что он здесь лишний. Утром ему сували кусок чёрствого хлеба и выпроваживали из избы:

— Иди, погуляй, под ногами не крутись.

Мальчик уходил и скитался по посёлку, видя, как в дом к Магдалине, даже несмотря на её положение, ходят чужие мужчины. Знакомые, видевшие его, шепнули Алисе:

— Ася, твой Володька целыми днями на берегу реки сидит, камушки в воду кидает. Один, как пёсик заброшенный.

— А где же Виктор?

— Да в медпункте он, разве не знаешь? У Дмитрия Савельевича лежит.

Не желая встречаться с Магдалиной, Алиса отправилась прямо в медпункт. Войдя в палату, она тихо, но твёрдо потребовала у Виктора немедленно вернуть сына.

Выслушав её, он кивнул:

— Привезу. Завтра. Меня утром выписывают. Ась, прости… Я не думал, что так получится…

— Ты вообще думать перестал, — с холодным презрением ответила она. — И не у меня прощения проси. У сына.

Он привёз Владимира на следующий день, как и обещал. Шёл густой, мокрый снег, заметая дорогу. До их дома оставалось полкилометра, но проехать уже было невозможно. Виктор побоялся, что полуторка застрянет. Вытащив сына из кабины, он сказал:

— Ты уже большой, сам дойдёшь. Ступай прямо, вот по этой тропке. Я как дорогу расчищу — приеду.

Владимир, маленький, в лёгком пальтишке (тёплые вещи, видимо, «затерялись» у Магдалины), вылез в снежную круговерть.

— Папа, а ты?

— Я потом. Иди, не замёрзни.

Мальчик побрёл, проваливаясь в сугробы, плача от холода и обиды. Вот таким, обледеневшим, с покрасневшим от слёз лицом, он ввалился в избу и бросился матери на шея. Алиса отпаивала его тёплым молоком, и в её сердце затвердела клятва: больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не отдавать своих детей.

1955 год. Через несколько месяцев у Магдалины родилась дочь. Слишком рано, чтобы быть от Виктора. Сперва он записал её на себя, но сомнения разъедали душу. И однажды, собрав нехитрые пожитки, он отправился обратно, в посёлок, где жила его законная жена.

Алиса в тот день была на работе. К ней подошла соседка.

— Ася, муж твой вернулся. Дома сидит, ждёт.

— И пусть ждёт, — не поднимая головы, ответила женщина. — Я его не звала.

— Может, поговорить?

— Не о чем нам говорить.

После работы она зашла со стороны огорода и увидела Виктора. Он сидел на крыльце, курил одну папиросу за другой. Она не подошла, спряталась за старым деревом у забора. Видела, как он, наконец, встал, взвалил на плечо тот же мешок и, постояв немного, ушёл прочь.

Соседка потом вздыхала:

— Ну что ж ты, Асенька? Мужик вернулся, каяться хочет. Приняла бы. Всё же трое деток…

— Ничего, справлюсь. Мама моя восьмерых одна поднимала, пока замуж не вышла. И я смогу.

— Неужто любви не осталось? Совсем?

Алиса молча отвернулась. Любила ли она его? Да, наверное, часть души так и осталась с тем юношей из барака. Младший, Яков, рыжий, вылитый отец, был её тихой радостью. Но принять обратно — не могла. Доверие, разбитое вдребезги, не склеить. Его уход был раной, которая саднила каждую ночь.

Она вспомнила своего отчима, того, что когда-то принял мать с восемью детьми на руках, любил их как родных, с аппетитом ел яблочный суп и в самые трудные годы даже взглядом не позволил себе посмотреть на сторону. И ей снова, до боли, захотелось того супа — вкуса детства, когда самой большой бедой был голод, но эта простая еда спасала, давая не только силы, но и чувство защищённости, дома. Вспомнив его кисло-сладкий вкус, она тихо заплакала в пустой, холодной избе.

— Как, говоришь, твоя девичья фамилия? — спросил как-то Леонид, молодой специалист, недавно приехавший в посёлок. Он подружился с тихой, всегда занятой Алисой, наслышанный о её нелёгкой доле.

— Вальтер. Немецкая. Да у нас тут почти весь посёлок из таких.

— Знавал я в Куйбышеве одну Вальтер, Маргаритой звали.

Сердце Алисы замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Она широко распахнула глаза.

— Рита? Маргарита Вальтер? Это же сестра моя!

— Кстати, и у неё фамилия девичья. Могу адрес дать, завода, где она работает.

Весть о найденных родных перевернула всё. Письмо из Куйбышева она перечитывала снова и снова, пока бумага не истончилась на сгибах. Маргарита жива! И мама жива! Отчим, увы, не перенёс ссылку. Они писали, что из Казахстана пытались вернуться в родное село, но дом был занят, тогда они уехали в Куйбышев, устроились, получили работу. Маргарита вышла замуж, родила детей. Живут в небольшой, но отдельной квартире. И главное — бесконечно рады, что Алиса нашлась, и зовут её к себе.

Решение созрело мгновенно. Она поедет. Ничто не держит её здесь больше. Виктор, узнав, лишь опустил голову:

— Поезжай. И детям там будет лучше, климат не такой суровый. Может, твоя мама и сварят им тот самый яблочный суп, о котором ты им столько рассказывала.

Но для выезда нужна была справка, разрешение, а значит — «благодарность» местному начальству. Денег не было. Единственная ценность — диплом об окончании педучилища, бережно хранимый все эти долгие годы. Диплом, который ни разу не пригодился в тайге.

Она пришла к жене председателя поссовета, молодой якутянке, которая когда-то обмолвилась, что жаждет получить такое же образование. Алиса знала, что та неплохо говорит по-немецки, живя бок о бок с ссыльными. Диплом, лежавший на столе, девушка разглядывала с нескрываемой жадностью.

— Ты отдаёшь его мне? — недоверчиво переспросила она.

— Вы говорили, что хотели бы иметь такой. Только не пойму, как он вам пригодится с моей фамилией.

— Милая, фамилию — дело поправимое. Я с мужем поговорю. Оставляй.

Так Алиса с тремя сыновьями оказалась в тесной, но невероятно родной и тёплой квартире сестры Маргариты в Куйбышеве, где та жила со своей семьёй и их старой, поседевшей, но не сломленной матерью.

Алиса долго плакала, обнимая мать, будто боясь, что это сновидение. А вечером, сидя рядом с ней на кухне, попросила тихо, по-детски:

— Мама, сваришь яблочный суп? Пусть мои мальчики узнают вкус моего детства.

***

Прошли годы. Алиса устроилась в городе, работала, одна подняла сыновей, со временем получила своё скромное жильё.

Уже в двухтысячных её внучка, девушка с пытливым умом и упрямым характером, разыскала родню со стороны деда Виктора и Магдалины. Отправив письмо в Якутию, она вскоре получила ответ. Короткий, обрывистый, на клочке бумаги: «Ваш дед умер. Больше не пишите». Письмо было от Лидии, взрослой дочери Магдалины от первого сожителя.

Как выяснилось позже, в той семье случился скандал. У Виктора и Магдалины всё же родился общий сын, уже после отъезда Алисы. Узнав о письме, он разгневался на сводную сестру и сам разыскал через социальные сети своих племянников, детей Алисы. Состоялась даже короткая, сдержанная встреча перед его отъездом на историческую родину, в Германию.

Алисы не стало в январе 2002 года. Она ушла тихо, во сне. Последнее, что она успела, уже почти не видя, — это связать из мягкой белой шерсти крохотную кофточку для своего правнука, которому только-только исполнилось полгода. Её последний подарок, тёплый и нежный, как материнская ладонь.

Дети Анны-Луизы разлетелись по свету — кто в Самаре, кто в Мурманске, кто в Казахстане, кто за океаном. Но история их семьи, горьковатая и кисло-сладкая, как тот самый яблочный суп, дававший силы в самые голодные годы, передавалась из уст в уста, от матери к дочери, от отца к сыну. Она стала частью большой саги — не о подвигах и славе, а о тихом ежедневном мужестве, о любви, что сильнее предательства, о гордости, что не позволяет сломаться, и о неистребимой, чудесной живучести человеческой души, которая, как антоновка под зимним небом, даже в стужу хранит в своих глубинах память о летнем солнце и надежду на новую весну.

Читать далее