Oceнь 1944 гoдa. Я зaлeтeлa oт фeльдшepa, пoкa муж был в oкoпaх, и хлaднoкpoвнo cплaвилa cвoeгo peбёнкa вдoвoй cecтpe. Cпуcтя гoды я явилacь нa пopoг их „идeaльнoй ceмьи“ умиpaть — и вывepнулa вceм души нaизнaнку oднoй-eдинcтвeннoй фpaзoй

Oceнь 1944 гoдa. Я зaлeтeлa oт фeльдшepa, пoкa муж был в oкoпaх, и хлaднoкpoвнo cплaвилa cвoeгo peбёнкa вдoвoй cecтpe. Cпуcтя гoды я явилacь нa пopoг их „идeaльнoй ceмьи“ умиpaть — и вывepнулa вceм души нaизнaнку oднoй-eдинcтвeннoй фpaзoй

Осень 1944 года. Деревня Ольховка.

Таисия стояла у окна и смотрела, как ветер безжалостно срывает последние листья с раскидистой липы. В комнате пахло сухими травами и тлеющими углями из печи. На стук в дверь она обернулась не сразу — хотелось сохранить в груди этот момент тишины, предчувствуя, что визит младшей сестры не принесет ничего хорошего.

Евдокия влетела в горницу стремительно, мокрая от мелкого дождя, с лихорадочным блеском в глазах. Она сбросила платок на лавку и прижала озябшие ладони к печке.

— Тая, пропала я. Совсем пропала, — выдохнула она, не оборачиваясь.

Таисия неторопливо прошла к столу, поправила скатерть и села, сложив руки. Она была старше всего на четыре года, но разница в характере делала эту пропасть непреодолимой.

— Говори толком. Что стряслось-то?

— Тяжелая я. В положении.

Тишина в комнате стала звенящей. Таисия медленно поднялась и подошла к сестре, развернув ее за плечи к свету. Вгляделась в раскрасневшееся лицо, в испуганные, но не кающиеся глаза.

— Как же так вышло, Дуся? От кого? Ведь Федор твой третий год как на фронте.

— А ты не догадываешься? — Евдокия нервно дернула плечом. — От Трофима, фельдшера нашего. Помнишь, приезжал скотину лечить? Вот и долечилась…

— Господи помилуй, — Таисия отошла к окну, вцепившись пальцами в подоконник. — Ты хоть понимаешь, что натворила? Федька, если вернется, он же тебя по бревну раскатает. Он мужик горячий, ревнивый до бешенства. Ты забыла, как он кузнецу Прохору челюсть своротил за косой взгляд?

— Все я понимаю! — Евдокия почти кричала, и в голосе ее звенели слезы. — Думаешь, я не знаю, какая петля на моей шее затягивается? Но я не думала, что так выйдет. Трофим сказал, что Федька погиб. Люди говорили. Похоронка же приходила…

— Похоронка была ошибочной. И ты это знала уже тогда, когда вы с Трофимом последний раз виделись. Знала ведь, что письмо от Федора пришло, что искалечен он, в госпитале отлеживается, но живой! — Таисия резко обернулась. — Ты когда грешила, о чем думала?

— Не смей меня осуждать! — взвилась Евдокия. — Ты, которая сидит тут, как монашка, в своей келье! У тебя-то жизнь простая да понятная. Игнатушку твоего в первый же год войны убили, так ты по нему и чахнешь. А мне двадцать пять лет! Мне жить хочется!

Таисия побледнела так, что даже губы стали бескровными. Она молча прошла к комоду, где стояла фотография, и долго смотрела на лицо человека с открытой и доброй улыбкой.

— Ты, Дуся, сейчас мою рану не трогай, — произнесла она глухо. — Я по своему Игнату каждый вечер вою. До сих пор вою в подушку. И жить мне не хотелось так, что я на петлю смотрела. Но ради памяти его живу. А ты… ты предала живого. Это разные вещи. И не смей равнять мое вдовство со своим блудом.

Евдокия рухнула на табурет и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Плакала она долго, по-детски размазывая слезы по щекам.

— Что мне делать-то теперь, Тая? Научи. Ты же у нас всегда рассудительная была. Я совсем одна. Трофима того и след простыл, как Федькино письмо пришло, он в соседний район перевелся. Сказал: «Сама расхлебывай». А куда мне с брюхом? В петлю, как ты?

Таисия долго молчала. В печи потрескивали дрова, где-то под полом скреблись мыши. За окном уже совсем стемнело.

Ей вспомнилось, как они с Игнатом мечтали о детях. Как он, прощаясь на станции, шептал ей на ухо: «Вернусь — нарожаем целую ораву. Дом без детского смеха — не дом». А через два месяца пришла казенная бумага с гербовой печатью. И дом опустел навсегда.

— Ладно. Горю твоему слезами не поможешь, — наконец произнесла Таисия, и голос ее был ровным, как натянутая струна. — Надо думать, как жить дальше, пока Федор в госпитале, а потом воевать ему еще неизвестно сколько. До родов месяца четыре осталось.

— Я придумала! — Евдокия вдруг вскинула голову, и в заплаканных глазах загорелся знакомый сестре опасный огонек. — Ты поедешь со мной.

— Куда?

— Говорят, в Белорецке лесоповал открылся новый. Рабочих рук не хватает, баб туда берут. Я договорюсь, меня поварихой возьмут, а тебя — в швеи или в прачечную. У тебя золотые руки, ты всем нужна. Уедем на полгода, я там рожу. А ребенка… ребенка ты себе запишешь.

Таисия оторопела.

— Ты в своем уме? Чтобы я материнство себе купила чужой ценой, да еще и лгать до конца дней?

— Почему чужой? Это будет и твой ребенок! — горячо зашептала Евдокия, вцепившись в руку сестры. — Ты его воспитаешь, любовью окружишь. А я помогать буду, всегда рядом буду. Никто ничего не узнает. Федор не тронет меня, не уйдет, ведь трое мальцов его растут, что с ними будет без матери? А этот ребеночек… ну что ему с нами? Лишний рот для Федькиного гнева.

Таисия молча смотрела на сестру. Ей было и горько, и больно. Где-то в глубине души, в потаенном уголке, куда она боялась заглядывать даже сама, шевелилось предательское чувство — надежда. Она вдруг представила маленькое теплое существо, которое можно баюкать по ночам, которому можно петь колыбельные, которые она так и не спела никому за всю свою жизнь. Эта мысль согрела ее оледеневшее сердце.

— Если я и соглашусь, то с одним уговором, — Таисия строго взглянула на Евдокию. — Ты навсегда забудешь, что ты ему мать. Сердце не разрывай ни себе, ни ему, ни мне. Теткой будешь, Дуся. Теткой и крестной.

— Согласна! — выпалила Евдокия и бросилась обнимать сестру.

— Погоди радоваться. Нам до Белорецка еще добраться надо и выжить там. И вернуться так, чтобы вся Ольховка не судачила.

Зима 1944 — весна 1945. Поселок Белорецк.

Судьба, словно решив, что сёстры и так слишком много вынесли, на этот раз им благоволила. Председатель сельсовета, старый Афанасий Петрович, которому Евдокия когда-то помогла с лекарствами для больной жены, быстро выписал нужные бумаги. Уже через десять дней сестры тряслись в товарном вагоне, уезжая за сто пятьдесят верст от родных мест.

Белорецк встретил их морозной стужей и запахом свежей древесины. Место было суровое — бараки вдоль железной дороги, бесконечные штабеля бревен, пронзительный визг пил, не умолкавший даже ночью. Поселили их в крохотную комнатушку при столовой, где предстояло работать Евдокии. Таисия устроилась в швейную мастерскую, где чинила брезентовые рукавицы и ватные телогрейки для лесорубов.

Дни потекли тяжелые, до изнеможения. Евдокия, скрывая растущий живот под широкими юбками и фартуком с оборками, целыми днями стояла у раскаленных котлов, мешая баланду да кашу из ячменя. Таисия вечерами валилась с ног от усталости, но все равно успевала помогать сестре — растирала ей отекшие ноги теплым гусиным жиром, доставала у завхоза по блату клюквенный морс, следила, чтобы Дуся не надорвалась, таская тяжелые баки с водой.

А в конце марта, когда с крыш закапала первая капель, в нетопленой больничке при лесопилке, под крики роженицы и бормотание старой повитухи, на свет появилась девочка. Крохотная, сморщенная, но горластая — весь барак перебудила.

— Ну, мамаша, принимай дочку, — устало улыбнулась повитуха, протягивая сверток Таисии, которая стояла ближе всех.

И Таисия, замерев, приняла.

Она заглянула в мутные, еще ничего не видящие глазенки, и в этот миг мир перевернулся. Пальцы дрогнули. Ей показалось, что само небо разверзлось и благословило ее. Евдокия, измученная, лежала на кровати, а Таисия шептала:

— Агния… Будешь Агнией. Светлой моей девочкой.

— Хорошее имя, — слабо отозвалась Дуся. — Забирай. Она твоя.

Спустя три недели Евдокия, скрепя сердце, перетянула грудь холщовым полотенцем и выпила отвар шалфея, чтобы перегорело молоко. Таисия кормила малютку козьим молоком, которое выменяла у местной доярки за новую шерстяную кофту. Девочка быстро окрепла и начала набирать вес.

В Ольховку они возвращались в начале лета. Позади остались месяцы изнурительной работы — у Таисии на руках была Агния, и в документах, выправленных хитростью и добрым отношением писаря, значилось: «Таисия Петровна Некрасова, вдова, дочь Агния».

Евдокия возвращалась с пустыми руками, и сердце ее ныло. Но страх перед мужем был сильнее материнской тоски.

Ольховка встретила их обычным любопытством. У колодца собрались кумушки во главе с вездесущей Пелагеей Спиридоновной, которая первой заметила приближающуюся телегу.

— Глянь-ка, Некрасова-то наша с приплодом! — ахнула она, всплеснув руками. — Вот тебе и тихоня. Уезжала вдовой, а вернулась с ребеночком. Интересно, от кого?

Телега остановилась, и Евдокия, спрыгнув первой, грозно уперла руки в бока:

— Ты, Пелагея, язык свой поганый попридержи. У моей сестры мужа война забрала, так хоть одна живая душа ей осталась. А ты со своей злобой до седых волос дожила, и ни мужа у тебя, ни внуков. Вот и бесишься от зависти.

— Дуся, не надо! — Таисия прижала сверток с девочкой к груди. — Пойдем домой.

Скандал замяли, но слухи по деревне все равно поползли. Впрочем, шепотки быстро стихли — жизнь ставила перед людьми слишком серьезные задачи, чтобы долго судачить о чужом ребенке. Фронт еще гремел, хоть и далеко от Ольховки, а в домах оплакивали новые похоронки.

Муж Евдокии, Федор, вернулся только в начале осени 1945 года. Без ноги, на грубо сработанном костыле, с перекошенным от контузии лицом, но живой. Евдокия кинулась к нему на шею, обливаясь слезами. Таисия смотрела на эту сцену, стоя на крыльце с Агнией на руках, и чувствовала странное облегчение. Тайна пока оставалась тайной.

Началась другая жизнь — трудная, послевоенная. Федор, узнав, что у свояченицы появился ребенок, лишь хмыкнул и, пряча глаза, сказал: «Правильно, Тая. Кому теперь твоя верность нужна? Мертвым не поможешь, а живым радость нужна».

Осень 1945 — лето 1950.

Время покатилось своим чередом. Агния росла, хорошела и все больше становилась похожей на мать — на настоящую мать. У нее были такие же, как у Евдокии, русые вьющиеся волосы и удивительные глаза, менявшие цвет от серого до зеленого в зависимости от погоды. Таисия души в ней не чаяла. Она шила девочке самые красивые платьица на зависть всем ольховским детям, учила грамоте по старому букварю, рассказывала сказки на ночь.

Евдокия приходила каждый день. Сначала — надолго, с гостинцами, под предлогом помощи по хозяйству. Сажала дочь на колени, вдыхала запах ее волос и бледнела лицом. Но постепенно визиты становились короче. Федор хмурился, когда жена часто пропадала у сестры, требовал внимания, а забота о трех сыновьях отнимала последние силы. И мало-помалу Евдокия стала заходить через день, потом — раз в неделю, а затем и вовсе когда придется.

Таисия всё видела, всё понимала, но молчала. Она боялась того момента, когда Агния подрастет и начнет задавать вопросы. Пока что девочка называла ее мамой, а Евдокию — тетей Дусей, и от этого слова «тетя» у Таисии каждый раз теплело на сердце.

Летом 1946 года в Ольховке появился новый человек — Даниил Стрельцов. Он вернулся из армии в родную деревню, но не на пепелище, как многие — его дом сохранился, а родители умерли в сорок третьем от тифа. Даниил был высок, спокоен, с большими руками плотника и немногословным нравом. Он знал Таисию еще до войны, был другом Игната, но тогда он сам был женат и счастлив. Теперь же он вдовел так же, как и она — его молодая жена погибла при бомбежке эшелона.

Однажды он починил Таисии покосившееся крыльцо. Потом перестелил пол в сенях. Потом принес из леса и наколол дров на всю зиму. Таисия благодарила его смущенно и все пыталась расплатиться молоком и пирогами, но он только отмахивался.

— Не надо мне ничего, Тая. Мне в радость помочь.

К зиме у его поступков появилась молчаливая, но очевидная решимость. Он сделал для Агнии деревянную люльку со сказочными узорами, а потом и первую куклу — тряпичную, но с удивительно живым лицом. Девочка тянулась к нему всем своим маленьким существом и называла «дядя Даня».

И в один из морозных январских вечеров 1947 года, когда Агния уже спала, Даниил сказал:

— Тая, я знаю про Игната. И знаю, что ты его помнишь. Но жизнь продолжается. Ты не можешь вечно носить этот траур в одиночку. Выходи за меня.

Таисия долго молчала, глядя на огонь в печи.

— А как же Агния? — спросила она тихо.

— А что Агния? Она станет моей дочерью. Я ее уже люблю. Ты разве не видишь?

Свадьбу сыграли без лишнего шума — просто пришли близкие: Даниил, Таисия, Агния и Евдокия с семьей. Но для Евдокии этот день стал настоящим испытанием. Она сидела за столом белая как мел, и рука ее дрожала, когда она поднимала стакан за здоровье новобрачных. Когда Даниил взял Агнию на руки и поцеловал в макушку, Евдокия тихо вышла из-за стола и долго стояла на морозе, глотая слезы.

Прошло два года. У Таисии и Даниила родился сын, которого назвали Степаном. Агния обожала младшего брата и ревностно следила за тем, чтобы ему было тепло и сытно. Казалось, жизнь семьи вошла в спокойное, счастливое русло.

Но тени прошлого не уходят просто так.

Когда Агнии исполнилось шесть лет, Евдокия все чаще стала ловить на себе задумчивый взгляд сестры, которая словно ждала какого-то подвоха. Атмосфера в их отношениях сгустилась. Однажды после ссоры с Федором, который в припадке гнева от контузии кинул в нее миской, Евдокия прибежала к Таисии и с порога заявила:

— Отдай мне мою дочь. Я больше так не могу жить.

Таисия и Даниил замерли. К счастью, Агния в этот момент была в детском саду.

— Что ты сказала? — голос Таисии был ледяным.

— Я хочу, чтобы моя дочь знала, что я ее мать. Я не могу больше притворяться теткой. Я готова все рассказать.

— И что же ты ей расскажешь? — Даниил поднялся, закрывая собой жену. — Что ты бросила ее во младенчестве, потому что боялась гнева своего мужа? Что Таисия выходила ее, недосыпая ночей, вымаливая молоко, когда маленькая болела? А теперь ты пришла забрать ребенка у единственной матери, которую она знает?

— Ты не имеешь права мне указывать! Ты вообще здесь чужой! — закричала Евдокия.

— Это ты здесь чужая. — Таисия шагнула вперед. — Ты сама сделала свой выбор, Дуся. Ты выбрала свое спокойствие и свой брак. Я выполнила твою просьбу, но то, что ты требуешь сейчас… это невозможно. Она моя дочь. По документам, по духу, по крови, пролитой мной за ее здоровье.

Евдокия ушла, громыхнув дверью. Но через несколько дней она вернулась. На этот раз с улыбкой и корзиной ягод. Она играла с Агнией, смеялась, а потом, когда Таисия вышла на минутку в хлев, наклонилась к девочке и прошептала:

— Агния, милая, а ты знаешь, что тетя Дуся — это на самом деле твоя мама? А Таисия — просто твоя тетя. Она хорошая, но она тебя забрала у меня…

Вечером Таисия застала Агнию в слезах. Девочка сидела на печи и, увидев мать, отшатнулась.

— Ты не моя мама? — ее голосок дрожал. — Почему ты меня обманывала?

У Таисии подкосились ноги. За четырнадцать лет, которые прошли с того момента, она ни разу не ощущала такой острой, почти животной тоски и ярости. Она присела рядом с дочерью и взяла ее лицо в свои ладони.

— Слушай меня, Агния. Слушай очень внимательно. Я — твоя мама. Я кормила тебя, когда ты была крошечной. Я учила тебя ходить и говорить. Я лечила тебя, когда ты болела, и плакала по ночам, когда тебе снились страшные сны. Но… так сложилось в жизни, что родила тебя тетя Дуся. Это сложная история. Очень сложная. Я расскажу тебе ее, когда ты станешь чуть постарше. Но знай одно: я люблю тебя больше жизни. И никогда, слышишь, никогда я тебя не забирала у нее обманом.

Это признание далось Таисии ценой огромных душевных усилий. Но ложь была разрушена.

Агния долго не могла уснуть в ту ночь. А утром она подошла к Даниилу и тихо спросила:

— Папа, а ты правда мой папа, хоть и не родной?

— Я твой папа, дочка. Самый что ни на есть родной, — Даниил подхватил ее на руки и закружил по комнате. — И не смей в этом сомневаться.

1960 год. Станция Рябиновка.

Прошло еще десять лет. Семья Даниила и Таисии переехала в небольшой поселок при железнодорожной станции Рябиновка, где Даниил получил место главного инженера в депо. Степан подрастал, превратившись в крепкого и смекалистого десятилетнего мальчишку. Агния превратилась в настоящую красавицу, окончила школу и готовилась к поступлению в педагогический институт.

Евдокию они не видели с тех самых пор, как уехали из Ольховки. Таисия оставляла сестре адрес для писем — в глубине души она не могла просто отрезать родную кровь, но все послания возвращались обратно. Дуся обиделась насмерть. Федор умер год назад от последствий старых ран, и Таисия надеялась, что сестра одумается, найдет в себе силы приехать, но этого не случилось. Однажды она написала, что знать их не желает после того, как они «украли у нее последнюю отраду».

И в тот самый момент, когда ее собственная жизнь устоялась так, как она никогда не могла и мечтать, прошлое настигло ее снова.

Однажды дождливым октябрьским вечером в дверь дома на окраине Рябиновки постучали. Агния открыла сама. На пороге стояла женщина в темном платке и поношенном пальто. Лицо ее было изрыто морщинами, но глаза… Агния сразу их узнала. Это были ее собственные глаза, только выцветшие и глубоко запавшие.

— Здравствуй, Агния, — тихо произнесла Евдокия. — Я пришла. Не прогонишь?

Агния не прогонит. Но и не бросится на шею.

Она провела ее в дом, где у самовара сидели Таисия и Даниил.

— Я умирать скоро буду, — просто, буднично сказала Евдокия, когда долгое молчание стало невыносимым. — Сердце износилось. Сыновья меня забрали к себе в город, но мне там невыносимо. Я пришла попросить у вас прощения.

Она повернулась к Агнии:

— Я хочу, чтобы ты знала правду. Всю. Без прикрас. Я не была святой женщиной, девочка моя. Я была глупой, испуганной бабой, которая наделала ошибок и пыталась найти легкий путь. Таисия тебя не крала. Я сама предложила ей тебя взять. Потому что боялась мужа, осуждающих взглядов, сплетен. Я думала, так будет лучше всем. А потом я возненавидела твою мать за то, что она стала тебе настоящей матерью, а я осталась лишь тенью. Я ненавидела ее за то, что ты любишь ее. И за то, что она спасла тебя и себя своим мужеством.

Таисия сидела, не поднимая глаз, и по ее щекам текли слезы.

— Дуся… Сестра моя… Я простила тебя давным-давно. Я каждый день молилась, чтобы у тебя все наладилось.

— У меня наладилось, — горько усмехнулась Евдокия. — У меня все было хорошо. Дом полная чаша, сыновья здоровые. Только дочери не было. Я сама загнала себя в эту ловушку. Сама вырыла эту яму.

Агния встала. Она обошла стол и села рядом с Евдокией, взяв ее холодные руки в свои.

— Я злилась на вас, тетя Дуся. Долго злилась. Называла вас обидными словами в своих мыслях. Но потом я повзрослела и поняла — судить человека за его слабость может только тот, кто сам ни разу не падал. Мне жаль, что вы так и не смогли быть счастливы. Но я счастлива, что моя мама — Таисия. И мой папа — Даниил.

Евдокия заплакала. Тихо, бессильно.

— Я знаю. Я все понимаю. Можно я… останусь у вас ненадолго? Последние дни хочу провести не в злобе, а… с вами.

Эпилог

Евдокия прожила в доме сестры еще полтора года. Она умерла весной, когда на деревьях набухали почки. Умерла тихо, во сне, и на лице ее застыла слабая улыбка. Агния в тот год не стала поступать в педагогический — она решила взять паузу, чтобы ухаживать за ней, и не жалела об этой потере года. За эти месяцы, полные тихих разговоров и горьких признаний, она узнала и, как ни странно, полюбила эту сложную, противоречивую женщину, подарившую ей жизнь.

Агния все же стала учителем. Она вышла замуж за молодого инженера из депо, где работал Даниил, и родила двух дочерей — Таисию и Евдокию. Она назвала их в честь двух матерей, связанных с ней нерасторжимыми узами любви, боли и прощения.

Читать далее

В aвгуcтe 1972-гo тpoe лecных oтмopoзкoв пoхитили дeвушку и бpocили зaгибaтьcя нa гнилoм бoлoтe — oни думaли, чтo зaпугaли вcю oкpугу дo oнeмeния, нo пpocтo eщё нe знaли, чтo у жepтвы ecть мaть, кoтopaя умeeт тoчить нe тoлькo ткaцкиe нoжницы

В aвгуcтe 1972-гo тpoe лecных oтмopoзкoв пoхитили дeвушку и бpocили зaгибaтьcя нa гнилoм бoлoтe — oни думaли, чтo зaпугaли вcю oкpугу дo oнeмeния, нo пpocтo eщё нe знaли, чтo у жepтвы ecть мaть, кoтopaя умeeт тoчить нe тoлькo ткaцкиe нoжницы

Август 1972 года в Залесской глуши, километрах в ста от Костромы, выдался гнилым. Небо над деревней Глухие Мхи прохудилось, казалось, навсегда. Морось висела в воздухе не каплями, а мелкой водяной пылью, от которой не спасали ни плащи, ни зонты. Дороги развезло так, что автолавка с хлебом не могла пробиться уже вторую неделю. Люди доедали прошлогодние соленья и варили студень из павших кур. По радио, которое ловило через пень-колоду, передавали про Олимпиаду в Мюнхене, про досрочный ввод комбината в Костроме, про передовиков соцсоревнования. Но здесь, за высокими штакетниками, за резными наличниками, почерневшими от сырости, жили по иным законам. По законам леса, который подступал к самым огородам, дышал в спину сырым мхом, обещал скорую погибель.

Лидия Градова, сорока лет от роду, сидела у окна своей избы-пятистенки и смотрела, как капли сползают по стеклу, сливаясь в кривые дорожки. Женщина она была видная, статная, с тяжелой косой, уложенной вокруг головы, но красота эта была какая-то выцветшая, присыпанная пеплом усталости. Она работала на дому — ткала половики из старого тряпья на огромном деревянном станке, доставшемся еще от прабабки-старообрядки. Руки у Лидии двигались сами собой: челнок вправо, челнок влево, бердом прибить уток. Вжик-вжик, тук-тук. Монотонный звук ткацкого станка был единственным ритмом ее жизни после того, как два года назад шальной бревноперевозчик снес ее мужа, Ивана, прямо на сельской площади.

Осталась она одна-одинешенька с дочкой на выданье и ветхим хозяйством. Дочка, Евдокия, была ее единственной радостью. Девушка в семнадцать лет расцвела так, что парни сворачивали шеи, когда она проходила мимо. Высокая, с румянцем во всю щеку, с глазами цвета лесного ореха и звонким смехом, который казался чужеродным в этом сером промозглом мире. Дуся мечтала вырваться. Не просто уехать в Кострому, а податься еще дальше — в Москву, может, даже в Ленинград. Она тайком выписывала журнал «Наука и жизнь», зубрила алгебру по старым учебникам и писала стихи в общую тетрадь.

— Мам, я уеду, — говорила она вечерами, когда они пили чай с сушеными яблоками. — Вот увидишь, уеду. Выучусь на гидролога, буду сибирские реки исследовать.

Лидия кивала, но в груди каждый раз что-то болезненно сжималось. Не от страха за нее, а от страха за себя. Что она будет делать одна в этой избе, где пахнет лампадным маслом и старой шерстью? Кому будет варить постные щи? Чей смех будет будить ее по утрам? Однако виду не подавала. Улыбалась, подкладывала дочери сахарку и говорила:

— Конечно, уедешь, доня моя. Только не забывай старуху-мать, пиши письма.

А по вечерам, когда Дуся убегала на посиделки к подругам или в клуб, где крутили индийские фильмы, Лидия садилась за станок и ткала. Вжик-вжик, тук-тук. Ткала свои половики, вплетая в грубую мешковину обрывки чувств, обрывки судьбы, обрывки молитв, которые она помнила от бабки, хотя в церковь не ходила — стыдилась. Парторг в сельсовете, товарищ Епихин, косо смотрел, если кто крестился на людях.

В тот день, шестнадцатого августа, ничего не предвещало беды. Ну, может, только ворон на островерхой крыше раскукарекался не к добру. Да еще соседский рыжий кот Филимон, обычно ленивый и сонный, вдруг зашипел в пустой угол, шерсть дыбом. Дуся наряжалась перед осколком зеркала в новое платье, легкое, в синий горошек, которое Лидия достала по случаю из райцентра. Платье это стоило ей трех пар добротных шерстяных носков, которые она выменяла у завскладом.

— Красота-то какая, — прошептала Лидия, любуясь дочерью.

— Прям Вячеслава Тихонова в «Войне и мире», — засмеялась Дуся и покружилась на месте.

В клубе намечался праздник — Яблочный Спас. Батюшку, ясное дело, не звали, но молодежь решила устроить танцы с патефоном. Лидия не хотела отпускать дочь, сердце ныло. Но как отказать? Дуся смотрела такими умоляющими глазами, что язык не поворачивался сказать «нет». Мать только перекрестила ее украдкой в спину и сказала:

— Ровно в одиннадцать чтобы дома была. Запру дверь на засов, ночевать в сенях будешь.

— Приду, мамуль, честное слово! — Дуся чмокнула мать в морщинистый лоб и выпорхнула за порог.

Лидия слышала, как стучат ее каблучки по деревянному тротуару. Тук-тук, тук-тук. Совсем другой стук, чем у станка. Живой, легкий, многообещающий. Потом звук затих, растворился в шелесте дождя и собачьем лае. Тишина. Та самая тишина, которая предшествует землетрясению.

В одиннадцать вечера Дуси не было. Лидия сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, в котором плавала муха. Половина двенадцатого. Где-то далеко, за огородами, из клуба еще доносилась музыка — духовой оркестр играл фокстрот. В полночь музыка смолкла. Лидия вышла на крыльцо, накинув на плечи ватник. Вгляделась в темноту. Никого. Только ветер качал фонарь над колодцем, и тени плясали на мокрых досках.

В час ночи она поняла, что случилась беда. Такая беда, от которой не спасают ни молитвы, ни половики, ни даже материнское сердце. Она надела сапоги, повязала платок и пошла в ночь.

Деревня Глухие Мхи ночью — место гиблое. Фонари погашены, окна зашторены. Идешь по улице, и кажется, что за каждым забором кто-то стоит и смотрит на тебя. Собаки лают, но не выбегают, прячутся по будкам. Лидия шла, хлюпая по грязи, к дому подруги Дуси, Марфы. Та жила на другом конце, у самых бань. Дверь была заперта. Лидия забарабанила кулаком так, что чуть не выбила филенку.

— Марфа! Отворяй! Где Дуська?

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось заспанное, помятое лицо. Глаза бегают, зрачки расширены от страха.

— Теть Лид, я не знаю. Она раньше ушла.

— Врешь! — рявкнула Лидия и рванула дверь так, что цепочка лопнула, как гнилая нитка.

Марфа отшатнулась, вжалась в стену. В горнице горела керосиновая лампа, на столе стояла недопитая брага, огрызки пирога. Пахло табаком.

— Теть Лид, не кричите. Я правду говорю. Она ушла. Они за ней приехали… Я испужалась.

— Кто — они? — голос Лидии стал похож на хрип.

— Карпов, Ржавый и Плешак.

У Лидии подкосились ноги. Она знала эти имена. Знала, хотя никогда не видела этих людей вблизи. Просто вся округа знала. Эти трое были хозяевами здешних лесов, болот и дорог. Бригадиры лесоперерабатывающей артели, официально числившиеся передовиками, а неофициально державшие в страхе три соседних района. Карпов по кличке Костыль — главарь, мужик лет тридцати пяти, трижды судимый за разбой, но всякий раз выходивший по амнистии. Ржавый — здоровенный детина с красной шеей, у которого вместо мозгов были кулаки. Плешак — молодой, вертлявый, с гнилыми зубами и повадками шакала.

Лидия схватила Марфу за плечи.

— Как они ее забрали? Куда повезли?

— Она вышла из клуба, хотела домой идти. А они подъехали на «уазике». Костыль вышел, начал к ней цепляться. Она его оттолкнула. Тогда Ржавый ее схватил и в кузов кинул. Она кричала, звала на помощь. — Марфа заплакала, размазывая сопли. — Я закричать хотела, а Плешак мне нож показал и сказал, если пикну — язык отрежет. Я испугалась, теть Лид. Простите меня.

Лидия отпустила девчонку и молча вышла на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые она наконец-то позволила себе пролить. Она бежала к сельсовету, к дому участкового, некого лейтенанта Хоботова. Бежала, спотыкаясь о коряги, раздирая ладони в кровь о доски заборов. Колотила в дверь дома, пока та не распахнулась.

На пороге стоял Хоботов, мятый, в несвежей майке и галифе.

— Чего тебе, Градова?

— Дочь… Дочь мою похитили. Костыль, Ржавый и Плешак. Увезли в лес.

Хоботов почесал затылок.

— Да ты что, Лидия Митревна, какое похитили? Девке семнадцать лет, может, она с парнями гулять пошла? Сама прыгнула в кузов, и поехали. Молодая же.

— Вы что говорите? — Лидия задохнулась. — Какое «сама прыгнула»? Ее силой затащили! Свидетели есть!

— Ну, приведешь свидетелей — заявление примем. А так, на слово, я не имею права. Может, она к утру вернется.

И он закрыл дверь перед носом обезумевшей матери.

Лидия стояла на крыльце, и мир рушился. Ей хотелось выть, кататься по земле, рвать на себе волосы. Но вместо этого она вдруг затихла. Слезы высохли мгновенно, будто внутри что-то перегорело. Она развернулась и пошла к дому. Шаг у нее стал другой — твердый, тяжелый, как у солдата, идущего в атаку.

Глава 2. Поиск

Утро наступило сырое и пасмурное. Лидия не сомкнула глаз. Она сидела на лавке в горнице, положив перед собой фотографию Дуси. Девочка смотрела на нее с черно-белого снимка, улыбаясь той самой улыбкой, ради которой стоило жить. Но теперь жизнь кончилась.

В семь утра Лидия снова пошла к Хоботову. На этот раз ее встретил не сам участковый, а его жена, толстая тетка в засаленном фартуке, которая процедила сквозь зубы, что супруг уехал в район по делам. Вернется через три дня. «Через три дня, — подумала Лидия. — За три дня человека можно закопать, сжечь, утопить». Она поняла: в милиции помощи не будет. Хоботов либо купленный, либо просто трус. А может, и то и другое.

Тогда Лидия решила искать сама. Она надела старый мужнин ватник, резиновые сапоги, взяла фонарь, кусок хлеба в узелок и пошла в лес.

Деревня Глухие Мхи находилась на краю огромного болотного массива, раскинувшегося на сотни километров. Лес там был дремучий, страшный. Ели, замшелые и корявые, стояли стеной, переплетаясь корнями так, что не пройти. Почва чавкала под ногами, пахло сероводородом и гнилью. В этом лесу даже бывалые охотники плутали сутками, а про простого человека и говорить нечего.

Лидия углублялась в чащу, раздвигая ветки руками, кричала до хрипоты: «Дуся! Доченька! Отзовись!» Эхо издевательски повторяло ее слова, но ответа не было. К вечеру первого дня она нашла первый знак. На корявой сосне, низко, почти у земли, вился клок ткани. Синий горошек. Она поднесла его к лицу, понюхала. Пахло Дусиными духами, дешевым «Ландышем», и еще чем-то, от чего кровь застыла в жилах — запахом сигарет и машинного масла.

Она обшарила каждый куст вокруг, и через пару часов, когда уже начало темнеть, ее руки наткнулись на что-то холодное и твердое в корнях вывороченного дуба. Золотой портсигар. Тяжелый, с выгравированным волком. Она открыла его. Внутри лежало три папиросы и записка, написанная карандашом на обрывке газеты: «За молчание платим щедро. За болтовню — голову оторвем». Внизу стояла косая буква «К». Карпов. Костыль. Сомнений не было.

Дома, при свете керосиновой лампы, Лидия изучила портсигар. Он был дорогой, явно трофейный, может, еще с войны. И она вспомнила — местный егерь, дед Евсей, рассказывал, что Костыль в прошлом году хвастался таким в чайной. Мало того, она нашла на портсигаре маленькое бурое пятнышко. Кровь. Чья? Дуси? Или кого-то еще?

Лидия пошла к старой знахарке, бабке Зинаиде, которая жила на отшибе в покосившейся избушке. О ней говорили, что она ведьмует, знается с лешими, но на самом деле старуха просто знала лес и людей лучше, чем кто-либо. Зинаида встретила Лидию на пороге, будто ждала.

— Знаю, зачем пришла, — прошамкала она беззубым ртом. — Девку твою увезли в сторону Лысого болота. Там у них схорон. Будку поставили, самогон гонят. Власть у них там своя. Хоботов им дань платит, потому и молчит.

— Как пройти туда, баб Зина?

— По гати, до третьего поворота, потом налево, на запах дыма. Но не ходи, Лида. Пропадешь ни за грош. Их трое, а ты одна. Иди в Кострому, в область, стучи. Может, доберешься до большого начальства.

— Пока я доберусь, Дуся умрет, если уже не умерла. — Лидия посмотрела на свои руки, грубые, с въевшейся краской от пряжи. — Скажи лучше, Зинаида, как мне их одолеть?

Старуха замолчала. Она долго смотрела на Лидию выцветшими глазами, потом полезла в сундук и достала маленький пузырек из темного стекла.

— Это настойка волчьей ягоды и еще кое-чего. Одной капли хватит, чтобы свалить быка. Второй — чтобы отправить на тот свет. Если угостишь их, сама не пей. А там — решай сама, на что рука способна.

Лидия взяла пузырек, спрятала на груди. Она вернулась домой, не чувствуя ног. В ее голове зрел план, страшный и простой. Она сняла со станка готовый половик, свернула его. Потом открыла старый мужнин сундук, где лежали вещи, пропахшие нафталином. Там, на дне, завернутый в промасленную тряпку, хранился охотничий нож. Иван, покойный муж, брал его на кабана. Лезвие длинное, с желобком, рукоятка из березового капа. Лидия вынула нож, и впервые за двое суток ее губы тронула улыбка — холодная, чужая. Она проверила остроту лезвия пальцем и осталась довольна. Ткачиха умела точить не только ножницы.

Глава 3. Преображение

Следующий день Лидия посвятила подготовке. Она понимала: идти в лес в своем обычном виде нельзя. Ее знают, ее видят. Если она появится в чайной у развилки, где обычно ошивались дружки Костыля, ее поднимут на смех или вовсе не пустят на порог. Нужно было стать другой.

Она распустила косу, которую не распускала уже десять лет. Тяжелые русые волосы упали на плечи. Она подвела глаза углем, достала старую помаду, оставшуюся еще с тех времен, когда Иван водил ее в кино в Костроме. Алый цвет лег на губы, как печать, превратив усталую крестьянку в хищную, опасную женщину. Она надела темное платье с красными маками, которое когда-то сшила для свадьбы племянницы. Платье облегало фигуру, делая ее одновременно величественной и вызывающей. Сверху накинула шаль, но не по-деревенски, а по-городскому, небрежно, оставив плечи открытыми.

Когда она вышла из дома, соседка, тетка Варвара, торговавшаяся у колодца, выронила ведро.

— Лида, ты ли это? Святые угодники! Куда ты такая?

— За покупками, Варя, — ответила Лидия и вдруг усмехнулась так, что у Варвары мороз по коже пошел. — За важными покупками.

Она направилась к чайной «У трех дорог», которая стояла на перекрестке тракта и лесной колеи. Место это было мрачное, с дурной славой. Здесь по вечерам собирались темные личности: браконьеры, самогонщики, беглые из колоний, что находились севернее. Хозяйничала там знакомая Лидии, Любаша Прохорова, женщина с непростой судьбой, дважды сидевшая за растрату, но сохранившая остатки совести.

Когда Лидия вошла в прокуренный зал, гул стих. Десятки глаз уставились на нее. Кто-то присвистнул, кто-то заржал в углу. За стойкой стояла Любаша, протирая пивную кружку.

— Ой, Лида, ты чего такая?.. — начала она, но Лидия перебила.

— Люба, мне нужно найти Карпова. Срочно.

Любаша изменилась в лице.

— Ты с ума сошла. Забудь про него. Жива будешь.

— Жива? — Лидия горько усмехнулась. — Я уже мертва, Люба. Дочь мою эти звери убили, я знаю. Теперь мне нужно просто их увидеть. Просто поговорить.

Любаша долго смотрела на нее, потом вздохнула.

— Есть у них одна баба тут, Верка-Мотылек. Она с Плешаком путается. Любит выпить на халяву. Если ты через нее передашь гостинец и скажешь, что вдова Градова хочет откупиться от их гнева — может, клюнут. Но, Лида, если поймают тебя, убьют. Или еще хуже.

— Передавай, — сказала Лидия и выложила на стойку бутылку дорогого самогона из своих запасов.

Через два дня Верка-Мотылек передала ответ. Карпов согласился встретиться, но на своих условиях. Встреча должна была состояться на нейтральной территории — у старой мельницы на реке Белой, в полночь. Без свидетелей. И чтобы Лидия принесла деньги или что-то ценное за выкуп, иначе они не придут. «Что ж, — подумала Лидия. — Я принесу им выкуп. Самый дорогой выкуп».

В назначенную ночь она вышла к мельнице. Река шумела на перекатах, заглушая шаги. Луна то пряталась за тучи, то выглядывала, заливая все мертвенным светом. Мельница чернела на фоне неба огромным гнилым скелетом. Лидия пришла раньше. Она спряталась в тени стены, держа в одной руке бутылку с настойкой Зинаиды, а за пазухой — охотничий нож.

Послышался звук мотора. Из леса, петляя по разбитой колее, выполз «уазик», тот самый, грязный, с заляпанными номерами. Дверцы хлопнули. Вышли трое. Впереди, чуть прихрамывая на левую ногу, шел Костыль — невысокий, жилистый, с лицом, изрытым оспой, и маленькими злыми глазками. За ним возвышался Ржавый — гора мышц, с тупым выражением лица. И сбоку, как привязанный пес, вертелся Плешак, нервно покусывая папиросу. У Костыля на плече висел обрез, у Ржавого — монтировка, заткнутая за пояс.

— Ну, выходи, красавица, — крикнул Костыль, оглядываясь. — Покажись.

Лидия вышла из тени. Она шла медленно, покачивая бедрами, играя роль, которая давалась ей с огромным трудом. На губах играла та самая алая улыбка.

— Пришла, значит, — Костыль оглядел ее с ног до головы, оценивающе. — А ты ничего, Градова. Я-то думал, ты старуха, а ты еще ягодка.

— Я пришла говорить, Егор Матвеич, — голос Лидии был тихим, вкрадчивым. — Скажите, что с моей дочерью.

— С которой? — Костыль засмеялся, и его смех подхватили подручные. — А, с Дусей твоей? Да чего ей сделается? Загуляла девка, нагуляется — вернется.

— Мне нужно знать, — Лидия сделала еще шаг вперед. — Я принесла вам выкуп. Вот. — Она подняла бутылку. — Это не просто водка. Это особая настойка, рецепт моей бабки от всех болезней, из редких кореньев. Одна такая бутылка в Костроме стоит триста рублей. Попробуйте, я откуплюсь за дочь.

Ржавый облизнулся, глядя на бутылку. Плешак захихикал, потирая руки. Костыль прищурился.

— Ну, давай. Откупись, уважь людей. Только сначала сама хлебни.

Лидия ожидала этого. Она медленно открыла пробку, поднесла бутылку к губам и сделала глоток. Горькая жидкость обожгла горло, но она подавила желание закашляться. Она знала: Зинаида дала ей противоядие, которое она выпила заранее, но все равно было страшно. Костыль, увидев, что она пьет, удовлетворенно кивнул, вырвал у нее бутылку и сам сделал большой глоток.

— А ничего настоечка, — крякнул он и передал Ржавому.

Тот, не раздумывая, хлебанул так, что бульканье разнеслось по всей округе. Плешак допил остатки. Лидия смотрела на них и считала про себя: «Раз, два, три, четыре…» Сердце колотилось где-то в горле.

— Ну, поговорили и поговорили, — внезапно резко сказал Костыль. — Откупилась ты за дочку, баба. А теперь иди домой и жди ее. Через три дня вернется.

Он развернулся, чтобы идти к машине, но Лидия схватила его за рукав.

— Врешь ты, гад, — прошептала она.

И тут началось действие настойки. Первым упал Плешак. Он просто рухнул лицом в грязь, как подкошенный. Ржавый замычал что-то нечленораздельное, пытаясь достать монтировку, но его пальцы не слушались, он пошатнулся и сел на землю, тупо глядя перед собой. Костыль дернулся, его обрез соскользнул с плеча и упал в траву. Он попытался поднять его, но ноги стали ватными. Он понял, что отравлен. В его глазах мелькнул ужас пополам с яростью.

— Змея… — прохрипел он, падая на колени. — Отравила…

— Да, — сказала Лидия, вынимая из-за пазухи нож. Лезвие сверкнуло в лунном свете. — Теперь ты расскажешь мне, где моя дочь.

— Я тебе ничего не скажу! — рыкнул Костыль, борясь с параличом, который уже сковывал его мышцы. — Она сама виновата, гордая была. Мы ей предложили по-хорошему, а она царапаться, ногами лягаться. Пришлось усмирить.

— Где она?

— В болоте, — выдавил он, и его губы растянулись в предсмертной ухмылке. — На Лысом болоте. Там и лежит, ветками присыпанная. Иди, ищи. Никто ее оттуда не достанет.

Лидия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Дуся мертва. Надежды больше нет. Осталась только расплата. Она подошла к Ржавому, который сидел тупой куклой, и коротко, без замаха, ударила его ножом в сердце. Тело дернулось и затихло. Плешак даже не проснулся, просто перестал дышать под действием яда. Остался Костыль.

— За Имя Христа, — сказала Лидия, — прощаю тебя в твоем последнем грехе, но земного суда тебе не избежать.

И нож вошел ему под левую лопатку.

Тишина. Только шум реки да далекий крик ночной птицы. Лидия стояла среди трех тел, тяжело дыша. Она сделала это. Она прошла свой путь до конца. Теперь нужно было возвращаться, придумывать, как скрыть следы. Она оттащила тела к мельнице, свалила в подвал, забросала ветошью, мусором, старыми досками. Потом отмыла нож в реке и пошла домой.

Но прежде она зашла к Любаше и сказала:

— Если спросят, где они — ты ничего не знаешь. А если узнают, скажи, что уехали в другой район. Поняла?

— Поняла, — прошептала испуганная Любаша.

— И еще. Дай мне стакан водки.

Она выпила водку, как воду, и заплакала. Только сейчас, когда все кончилось, она позволила себе эту роскошь — слезы.

Глава 4. Следы на болоте

Через два дня после ночи у мельницы Лидия снова пошла в лес, на Лысое болото. Ей нужно было найти тело Дуси и похоронить по-человечески. Она не могла оставить дочь гнить в трясине.

Дорога была страшной. Гнус вился тучей, ноги проваливались в ледяную жижу. После нескольких часов поисков она нашла присыпанное ветками тело. Дуся лежала, будто спала, только лицо было белое как снег. Лидия вытащила ее на сухое место, обмыла болотной водой, завернула в плащ-палатку, которую принесла с собой, и на руках понесла к деревне.

Хоронили Дусю тайно, ночью, на старом погосте за околицей, где спали предки. Лидия сама вырыла могилу, сама опустила тело, сама прочитала молитвы, которые помнила от прабабки. Никто из соседей не пришел, никто не помянул. Деревня молчала, как всегда молчит перед большой грозой.

Прошло три месяца. Дело о пропаже Карпова, Ржавого и Плешака возбудили не сразу. Милиция искала их вяло, больше для галочки. Однако когда из области приехал следователь, мужчина дотошный и некулуарный, он быстро сопоставил факты: пропажа Дуси, исчезновение бандитов, странное поведение Лидии Градовой. Начался допрос.

— Лидия Митревна Градова, — сказал следователь Раздольев, сидя в здании сельсовета за шатким столом, накрытым кумачом. — Мне известно, что ваша дочь пропала в августе, а через несколько дней исчезли трое мужчин, которые, по показаниям свидетелей, имели к этому отношение. Что вы можете мне сказать?

— Ничего, гражданин начальник, — спокойно ответила Лидия. — Дочь потерялась в лесу, я ее нашла мертвой. Кто виноват — не знаю, на все воля Божья.

— А вы знали Карпова?

— Знала. Но видела его только издалека.

Раздольев долго смотрел на нее, потом достал из папки исписанный лист — показания Верки-Мотылек, которую нашли в соседнем районе и которая, спасая свою шкуру, все выложила про встречу у мельницы. Прочитал вслух. Лидия молчала.

— Ваши отпечатки нашли на портсигаре Карпова, который валялся в лесу, — добавил следователь. — И еще кое-что. У Верки нашли дневник, где она описала, как вы просили передать бутылку.

Тогда Лидия подняла голову и сказала:

— Хорошо. Я все расскажу. Только дайте мне сказать по-своему.

И она рассказала. С самого начала, с того, как шила платье для Дуси, как молилась, как бегала к Хоботову, и как лес ответил ей молчанием. Она говорила два часа, и следователь Раздольев, видавший виды мужик, прошедший войну, сидел не шелохнувшись, пораженный силой духа этой женщины.

— Вы понимаете, что вам грозит расстрел? — спросил он наконец.

— Понимаю. Только меня уже расстреляли раньше, когда дочь убили. А эта жизнь — лишь отсрочка.

Раздольев закрыл дело и передал в суд. Однако, учитывая все обстоятельства, а также то, что трое убитых были рецидивистами, державшими в страхе округу, и следователь добавил в рапорт смягчающую формулировку: «Состояние аффекта, вызванное длящейся психотравмирующей ситуацией».

Суд состоялся зимой 1973 года, в Костроме. Зал был набит битком. Люди приезжали из окрестных деревень, чтобы посмотреть на «Лесную мстительницу», как ее окрестили в народе. Лидию ввели под конвоем, в сером платке и том самом темном платье. Она была спокойна, смотрела в одну точку.

Прокурор требовал высшей меры. Адвокат, молодой назначенный защитник по фамилии Соколов, произнес пламенную речь, взывая к милосердию. Судья, пожилой мужчина с орденскими планками на пиджаке, объявил перерыв на два дня. А когда огласили приговор, по залу прокатился вздох: семь лет колонии общего режима с отсрочкой исполнения приговора на год. Фактически это означало, что Лидию отправят не на лесоповал, а в швейный цех при колонии.

— За проявленное мужество и ввиду того, что действия ее фактически пресекли преступную деятельность банды, — зачитал судья.

Лидия выслушала приговор и поклонилась. Она не просила снисхождения, но приняла его.

Глава 5. Река времени

Год Лидия провела дома под подпиской о невыезде. Она продолжала ткать половики, которые теперь никто не покупал — люди боялись ее дома. Но она не роптала. Каждое воскресенье ходила на могилу Дуси, поправляла венки, сажала цветы. А весной, перед тем как отправиться в колонию, она сделала странную вещь: сожгла ткацкий станок. Облила керосином и подожгла. Стояла и смотрела, как горит дерево, пожирая годы ее жизни.

— Хватит, — сказала она сама себе. — Наткалась.

В колонии Лидия работала в швейном цехе, но не на машинке, а на отделке — пришивала воротники к гимнастеркам. Работа монотонная, спокойная. Она ни с кем не ссорилась, но и не дружила. Уголовницы прозвали ее «Ткачихой» и уважали за стойкость. Однажды молодая вертихвостка попыталась устроить с ней стычку, так Лидия так посмотрела на нее, что та отскочила и больше не приближалась.

Через три с половиной года, за примерное поведение и перевыполнение плана, Лидию освободили досрочно. Она вышла на свободу летним днем, когда пахло свежей листвой и пылью. Села на автобус до родных мест, но в деревню не вернулась. Сошла на развилке, пошла пешком до старой мельницы, которая теперь окончательно развалилась. Там, на берегу реки Белой, она построила маленькую избушку из плавника и глины.

Стала отшельницей. Жила тем, что давал лес: грибы, ягоды, рыба из реки. Иногда деревенские смельчаки приносили ей хлеб и молоко, оставляя у покосившегося креста на околице, но разговаривать с ней боялись. Ходили слухи, что по ночам она разговаривает с покойниками и умеет заговаривать болезни.

Прошло десять лет. Однажды, в середине восьмидесятых, к ней пришла молодая женщина, почти девочка, с младенцем на руках.

— Баб Лид, помоги. Муж пьет, избивает меня, ребенка не кормит. Я его боюсь.

Лидия взяла у нее ребенка, маленькую девочку с льняными волосами, посмотрела в небесные глаза и сказала:

— Ты оставайся здесь, поживи. А муж твой… — Она задумалась. — Кто он?

— Сын Хоботова, участкового бывшего. Он теперь в лесничестве служит.

— Хоботова, значит. — Лидия усмехнулась. — Беги от него. Уезжай куда-нибудь. Я помогу деньгами, у меня скоплено немного.

И она дала женщине сверток с купюрами, который хранила под половицей. Женщина уехала в Кострому, а потом, говорили, подалась в Ленинград. А Хоботов-младший через месяц утонул в реке при странных обстоятельствах: лодка перевернулась, а выбраться не смог, запутался в сетях. Был ли это несчастный случай или что-то иное — никто не узнал.

Эпилог

В 1998 году, когда лес окончательно поглотил избушку, а на ее месте выросли дикие малинники, Лидия Градова исчезла. Никто не знает, умерла она или ушла куда-то еще дальше, в самую глубь болот, где, по легендам, стоял древний скит староверов, скрытый от глаз людских.

Рассказывали, правда, что каждый год, в день смерти Дуси, на старом погосте кто-то зажигает лампаду и оставляет букет лесных фиалок. А еще говорили, что в полнолуние у Лысого болота можно увидеть женский силуэт в темном платье с алыми маками, который бродит меж корявых сосен и тихо напевает колыбельную. И если идти за ним — можно найти дорогу домой, даже если заблудился насмерть. Но это лишь слухи. А правда осталась в земле, под корнями старой березы, вместе с охотничьим ножом и тремя пустыми патронами. Лес хранит свои тайны, и, может, оно к лучшему.

Читать далее