Людмилa Чуpcинa: «Я кaялacь, чтo злющaя, пьющaя и куpящaя, a cвятoй oтeц улыбнулcя»
Исповедь самой молодой Народной артистки СССР о нищете и алкоголе
Жизнь не спрашивает, готова ли ты к её ударам. Она просто обрушивает их — то в виде разрывающих небо снарядов, то в виде оглушительной, удушающей славы, от которой хочется спрятаться в темный угол. Со стороны я, наверное, всегда казалась той самой «твердокаменной» советской красавицей с гордым разворотом плеч и величавым лицом, застывшим, точно в дорогой раме.
Ни подступиться, ни прикоснуться. В двадцать восемь — Заслуженная, в тридцать девять — Народная артистка СССР, самая молодая в истории. Президентские приёмы, фестивали, аплодисменты двух с половиной тысяч зрителей в Театре Армии…
Но боже мой, как же мало эта внешняя броня имеет общего с тем, что происходило у меня внутри. Я рано поняла одну простую и горькую вещь: чем выше подмостки, на которые тебя возводят, тем холоднее дует ветер и тем страшнее падать.
Всю жизнь я прожила с этим дурацким, въевшимся в кровь детским ощущением: «Извините, пожалуйста, что я есть». И всё, что со мной происходило — мои роли, мои безумные побеги от любимых мужчин, мои капризы, мои роли «королев» и ночные слезы, — было лишь попыткой доказать самой себе, что я имею право просто дышать.
Девочка, уцелевшая в перепаханном поле
Я родилась в июне сорок первого, прямо в дороге, под Псковом — в полевом медсанбате, под грохот бомбежки. Мама потом рассказывала, как после очередного налета колонна беженцев двинулась дальше, и только через пару верст она обнаружила, что корзины со мной на подводе нет. Вернулась назад — а поле перепахано снарядами.
Она искала меня на ощупь и очумела от счастья, когда увидела едва заметный холмик земли, под которым я, засыпанная, тихонько сопела. Уцелела. Удобная цифра в паспорте — сорок первый год, подруги потом завидовали, говорили: «Единицу же так легко переправить на семерку!». А я никогда не скрывала свой возраст. Зачем? Я — как у Ахмадулиной: старый глагол в современной обложке.
Детство мое прошло в эвакуации, в Сталинабаде, в бараке, где мы ютились огромным кагалом. До сих пор помню, как взрослые брали меня на базар, а там — горы лакированных, пахнущих солнцем дынь, арбузов и горячих лепешек.
Прошло двадцать лет, я уже стала известной артисткой, прилетела в Душанбе на гастроли и первым делом, прямо из аэропорта, потребовала везти меня на рынок. Надо было закрыть тот детский гештальт нищеты и голода.
Потом были бесконечные переезды по гарнизонам — отец был военным. Грузия, Камчатка, Заполярье… В Грузии я прожила десять лет, нахваталась акцента, научилась дзякать и цокать, а еще верховодила мальчишками во дворе и абсолютно не верила, что когда-нибудь стану красивой.
Рост под метр восемьдесят, худая, длинная, сутулая, в школьных спектаклях играла исключительно Бабу-Ягу или Лягушку. Когда позже на съемках «Донской повести» меня впервые увидел Женя Леонов, он от ужаса онемел: «Господи, как же я буду сниматься с этой жерделой?!». Я не растерялась: «А вы подставьте скамеечку, Евгений Павлович».
В Москву я поехала поступать в Авиационный институт. Мечтала стать капитаном корабля или председателем колхоза — на меньшее не соглашалась! А в театральный пошла за компанию с подружкой. Подруга срезалась на первом же туре, а меня забрали сразу везде. Я выбрала Щукинское училище. В семье моё решение приняли спокойно, только муж тети, летчик-испытатель, потом всю жизнь под рюмочку вздыхал: «Эх, Людок… А ведь могла стать человеком!».
В училище я была зажата до судорог. Вокруг блистали столичные штучки, а я смотрела на них как на музейные экспонаты. Когда однокурсники шептались: «Смотри, Чурсина идет, весь Арбат оглядывается!», я лишь куталась в плащ и ускоряла шаг.
Нам, девушкам из гарнизонных семей, казалось непристойным даже слово «сука», сказанное со сцены. Голос у меня был писклявый, высокий, несоответствующий росту. Спасибо великой старице Елене Полевицкой — она научила меня пользоваться «третьим этажом» голоса, голосом страсти, и буквально вбила в меня профессию.
А еще был Владимир Этуш… Наш педагог. Он ставил со мной чеховскую «Ведьму». О наших отношениях потом долго шептались, а он спустя годы честно написал в мемуарах, как сопротивлялся вспыхнувшему чувству к студентке, но сдался перед ее целомудрием. Это был мой первый, невинный и трепетный прикосновение к миру взрослых чувств.
Любовь, пропитанная валерьянкой и перегаром
В фильм «Донская повесть» я приехала гордой, как мне казалось, актрисой — на каблуках, с высокой прической-«халой». Режиссер Владимир Фетин посмотрел на меня и скривился: «Робкая двоечница. Даю тебе десять дней. Чтобы обабилась!». Меня поселили в станице у казачки, запретили мыться мылом, велели забыть про маникюр и отъедаться. И я отъелась. И сыграла Дарью — роль, которая перевернула мою жизнь.
На этих съемках я влюбилась в Фетина. Он был старше на шестнадцать лет, дворянского рода (настоящая фамилия Феттинг), умница, снявший «Полосатый рейс». У него были невероятно красивые, тонкие руки. Руки для меня — это вообще продолжение души. Любовь наша росла из глубочайшего уважения. Мы поженились, я бросила Вахтанговский театр, уехала к нему в Ленинград.
А дальше началась пытка, растянувшаяся на семь лет. Володя безбожно, страшно пил. Он мог не работать годами, ждал «своего» сценария, простаивал, а я пахала как проклятая. Почти все наши семейные расходы, включая алименты его сыну от первого брака, лежали на моих плечах. Мы жили в коммуналке на Малой Посадской, спиной спали на реквизиторской кровати, погрызенной тиграми из «Полосатого рейса».
К нам приходили Евтушенко, Папанов, Леонов, Луспекаев… Я варила огромные кастрюли борща, Павел Борисович хвалил: «Какая ты там артистка — не знаю, но готовишь отменно!». Было весело, но когда гости уходили, я оставалась один на один с тонущим человеком.
Я пыталась его спасать, возила по врачам, устраивала в клиники. В какой-то момент от безысходности сама начала брать в руки стакан — думала, испугаю его, он увидит меня такой и опомнится! Не помогло. Однажды дошла до грани: пришла на берег Невы, стояла над черной, ледяной водой и всерьез думала шагнуть вниз. Спасла какая-то прохожая, окликнула…
Свое тридцатилетие я отмечала в ресторане «Ленинград», было пятьдесят гостей, а когда все разошлись, выяснилось, что Володя забыл про меня, ушел домой и уснул, закрывшись на задвижку. Я просидела на скамейке во дворе до самого утра. С тех пор я ненавижу юбилеи.
Мы развелись, но я не бросила его. Оставила ему квартиру на Кировском, в ремонт которой вложила все гонорары от трех фильмов. Покупала ему лекарства, навещала. Когда из его дома исчезали мои портреты, я понимала: появилась новая женщина. Позже он женился на певице Галине Каревой. Но когда в восемьдесят первом году его не стало, хоронила его я. И до сих пор его портреты стоят в моей комнате. Я отдала ему все, что могла.
Западные соблазны и советские паркеты
После «Журавушки» в 1968 году на фестивале в Сан-Себастьяне ко мне подошли американские продюсеры. Предложили контракт с Голливудом на три года и пятнадцать фильмов! По тем временам — немыслимая сказка. Но чиновники из Госкино быстро опустили с небес на землю: «Людмила Алексеевна, вы что? Вдруг вас попросят сняться в обнаженном виде? Вы — советская женщина!». И я не поехала. Жалею ли? Наверное, нет. Мне хватало работы и здесь. «Угрюм-река», «Виринея», «Олеся», «Любовь Яровая»…
Народ про меня сочинял легенды. Газетчики и обыватели шептались, будто я ежедневно танцую на столах у членов Политбюро, что у меня роман с главой Ленинградского обкома Григорием Романовым. Я только хохотала: Романов был низенького роста, при встрече протягивал ручку лодочкой, и кроме этих официозных рукопожатий нас не связывало вообще ничего!
А когда один артист с похожей фамилией остался на Западе, пустили слух, что Чурсина бросила родину ради португальского миллионера. Мне даже перепуганная мама из Великих Лук звонила: «Люда, это правда?!».
Слава опережала меня, а я хотела просто играть. Выпросила в «Двух билетах на дневной сеанс» роль шальной Инки-эстонки, хотя режиссер кричал: «Ты с ума сошла, ты же положительная героиня!». Мечтала о театре. Ходила пробоваться в БДТ к Георгию Товстоногову. Оробела так, что при входе своротила вешалку.
А когда начались репетиции «Оптимистической трагедии», я поняла, что при виде Товстоногова всё внутри меня сжимается в ледяной комок. Я терялась, когда на меня кричали. Олег Борисов шептал: «Да оставайся, я десять лет его ор терплю!». А я не смогла. Собрала вещи и ушла в Александринку. Не могу работать в атмосфере страха.
Мой второй брак — с океанологом Владимиром Залитисом — был попыткой найти тихую гавань. Он был красив, похож на Алена Делона, забирал меня после спектаклей, возил на машине в Ригу. Но через пару лет я четко осознала: мы не вместе, мы просто рядышком. Права была моя наставница Роза Сирота: нельзя актрисам выходить замуж «за публику». Нам нужен равный накал духа.
В сетях Кремля и призрак фамилии
В 1984 году меня позвали в Москву, в Театр Советской Армии — играть Настасью Филипповну в «Идиоте». Это была роль-наваждение, она преследовала меня с юности. Сдала ленинградскую квартиру Минобороны, долго скиталась по чужим углам.
Жила даже у своей поклонницы в выселенном доме рядом с театром — из двенадцати комнат коммунлки была занята только наша, да еще обитала одна душевнобольная соседка. Ни воды, ни тепла. Но я смотрела на эти облупленные стены и думала: господи, да это же идеальные декорации для Достоевского!
И именно в Москве произошел мой самый странный, громкий и тяжелый сюжет. Я познакомилась с Игорем Андроповым, сыном недавно скончавшегося генсека Юрия Андропова. Мы встретились в гостях. Я была в ударе — хохотала, рассказывала байки, танцевала. А он сидел в углу, скромный, тихий, всё время трогал дужку очков. Пошел меня провожать, взял за локоток. Я пошутила: «Ого, да вы собственник!».
В восемьдесят седьмом мы расписались. Игорь настоял, чтобы я взяла его фамилию. В афишах и на фото я стала писáться как «Чурсина-Андропова». Боже, как я завязывалась узлом от этой нелепости! В обществе тут же зашипели: «Ага, примазалась к кремлевской верхушке!». А я просто уступила мужу. Игорь был израненным, сложно организованным человеком. Потрясающе эрудированный, писавший стихи, дипломат… и абсолютно неуравновешенный в быту. Он ревновал меня к каждому столбу, к телефонной трубке, к прохожим. И — тоже пил.
Это был какой-то замкнутый круг. Я уходила от него с вещами, потом возвращалась, снова вытаскивала… Бывали совсем анекдотические истории: после очередной ссоры я приходила в квартиру, а мои платья свалены в кучу, а на комоде лежат украшения его первой жены, с которой он в мое отсутствие искал утешения. В итоге я поняла: хватит.
Я отдала этому браку несколько лет жизни, но разбитую чашку не склеить. При разводе я честно отсудила свою половину квартиры на улице Александра Невского. Я привыкла рассчитывать только на себя — с детских лет, с сырых комнат Великих Лук.
Тишина, с которой не страшно
Каждые семь лет в моей жизни происходил взрыв. Я меняла либо мужей, либо квартиры, либо города. Друзья смеялись: «Люда, тебе бы матерей играть, а ты всё в любовницах бегаешь!». А может, это я была такой бездарной и непутевой, что никак не могла найти свой покой?
Я никогда не делала из профессии культа. Завидовала Жанне Моро, которая на мой вопрос о кураже перед съемкой ответила: «Мне нужно пятьдесят граммов коньяка и свидание с любимым человеком». Мне коньяк не нужен. Мне нужно понимать, ЗАЧЕМ я выхожу к людям. Я ездила к солдатам в Афганистан, бывала на стройках века, выступала перед бойцами в Чечне.
Мой отец был военным, и я всегда ощущала себя солдатом в строю. Когда нужно было выбивать квартиры родственникам или помогать коллегам, я забывала, что я «звезда», и обивала пороги жилконтор. Елена Драпеко мне как-то сказала: «Эх, Люда, мне бы твои связи, я бы горы свернула!». А я не умела торговать лицом ради карьеры.
В девяностые и нулевые, когда многие мои ровесницы сидели без работы и плакали о прошлом, я перешагнула через гордыню. Снималась в сериалах — «Интерны», «Маргоша», «Закрытая школа». В один только 2012 год у меня было девять проектов! Пусть роли небольшие, но я не чувствовала себя «гарнирным горошком». Я работала.
Сегодня я живу одна в маленькой однокомнатной квартире возле театра. Драгоценностей не ношу. Однажды шла с рынка с тяжелыми авоськами, без грамма косметики, в каком-то стареньком плаще. Прохожая уставилась на меня: «Вы… Чурсина?! А я-то думала, вы настоящая…». С тех пор я стараюсь держать фасон на людях, но дома… Дома я простая.
Самые близкие мои люди ушли. В тринадцатом году от инсульта умерла моя младшая сестренка Эвелина, которую я опекала всю жизнь. Через пару месяцев не стало мамы, Геновефы Ивановны — она прожила долгую жизнь, и последние тридцать лет они с папой были для меня как дети. Папа ушел еще раньше, в 2006-м. Теперь моя семья — это племянник Алексей и его дети. Ради них я живу, им отдаю свое тепло.
Я по-прежнему выхожу на сцену Театра Армии, иногда езжу в любимый Петербург. Я не вожу машину, спокойно езжу в метро, а на съемочной площадке могу примериться к детскому самокату. Больше всего на свете я боюсь стать от кого-то зависимой, обузой.
Недавно я ходила в храм на исповедь. Подошла к священнику, вздохнула и говорю: «Батюшка, каюсь… Злющая я, пьющая, курящая…». А он посмотрел на меня с такой теплой хитринкой в глазах, улыбнулся в бороду и тихо ответил: «Ничего, матушка. Время еще есть».
И знаете… Он прав. Пока мы способны улыбаться собственным ошибкам и без страха смотреть в темноту за кулисами — время действительно есть.
В свои последние годы я жила тихо, скромно, без суеты и ложного блеска. Одна в маленькой однокомнатной квартире возле театра. Никаких драгоценностей, никакой помпы. Бывало, выйдешь с рынка возле дома — с тяжелыми авоськами, в стареньком плаще, ненакрашенная… Прохожая окликнет, всплеснет руками: «Вы… Чурсина?! А я-то думала, вы настоящая…». С тех пор я все-таки старалась «держать фасон» на людях, но в душе всегда оставалась простой.
Все мои самые близкие ушли один за другим. В тринадцатом году от инсульта не стало младшей сестренки Эвелины, которую я опекала всю жизнь. Через пару месяцев тихо ушла мама, Геновефа Ивановна, а отец умер еще в 2006-м. Последней моей опорой и семьей оставались племянник Алексей и его дети. Им я отдавала нерастраченное тепло, ради них старалась держать строй до последнего.
Пока хватало сил, я продолжала выходить на сцену Театра Армии и ездить в любимый Петербург — город, где прошла моя молодость и с которым была связана вся жизнь. Я спокойно ездила в метро, не боясь быть узнанной, шутила с молодежью на съемочной площадке… Больше всего на свете я боялась стать для кого-то беспомощной обузой или вызвать жалость.
В последний год бороться с тяжелой болезнью становилось все труднее. Полгода пришлось провести вдали от подмостков, без любимого театра. Недавно, чувствуя угасание сил, я ходила в храм на исповедь. Подошла к священнику, вздохнула: «Батюшка, каюсь… Злющая я, пьющая, курящая…» А он посмотрел на меня с такой теплой хитринкой в глазах, улыбнулся в бороду и тихо ответил: «Ничего, матушка. Время еще есть».
Время истекло 10 июня 2026 года. Сердце остановилось в Санкт-Петербурге — городе, который забрал мою молодость и вернул мне покой. Отпевание прошло в Спасо-Преображенском соборе, а упокоение я нашла на Сестрорецком кладбище, среди высоких невских сосен и тишины.
Занавес опустился. Но пока вы помните моих героинь и способны улыбаться своим ошибкам без страха смотреть в темноту за кулисами — жизнь продолжается.
