Нa Нoвый гoд я уcтупилa. Нa Cтapый Нoвый гoд oни peшили, чтo я уcтуплю cнoвa

Нa Нoвый гoд я уcтупилa. Нa Cтapый Нoвый гoд oни peшили, чтo я уcтуплю cнoвa

Телефон на кухонном столе звякнул, высветив уведомление из семейного чата «Родные люди». Надя, вытирая руки полотенцем, бросила взгляд на экран и замерла. Внутри всё похолодело, будто она проглотила кубик льда.

На фото, отправленном золовкой Аней, красовался Надин камин. Тот самый, который она с любовью выкладывала изразцами ещё при жизни папы. Но не камин привлёк внимание, а подпись под фото: «Наша уютная дачка. Как же хочется вернуться в наше гнёздышко на Старый Новый год! Планируем меню!»

— «Наша»? — прошептала Надя, чувствуя, как к горлу подступает ком. — «Гнёздышко»?

Толя, её муж, сидел рядом и спокойно жевал бутерброд, не замечая состояния жены. Для него это было нормой. Подумаешь, родня радуется.

История эта началась две недели назад, перед самым Новым годом. Свекровь, Людмила Николаевна, включила режим «сироты казанской»: внукам нужен воздух, в городе слякоть, а у Нади дача простаивает — большой, тёплый дом, доставшийся ей от родителей.

— Наденька, ну будь человеком, — гудел тогда Толя. — Мы же в городе остаёмся, я работаю. А Димка с Аней и детьми съездят, проветрятся. Они же аккуратные.

Надя сдалась. Уступила, чтобы не быть «жадиной». Отдала ключи, попросив только об одном: не трогать запертую комнату на втором этаже, где хранились папины коллекции и личные вещи.

Они вернулись третьего января. Счастливые, румяные, но какие-то странно суетливые. Ключи вернули бегом и тут же уехали. А Надя, поехав проверить дом пятого числа, схватилась за сердце.

В доме пахло чужим табаком. На её любимом белом ковре красовалось пятно от вина, стыдливо прикрытое креслом. Но самое страшное ждало наверху. Замок на «запретной» комнате был сбит. Внутри всё было перевёрнуто: книги на полу, ящики выдвинуты.

— Мы искали обогреватель, думали, он там, — небрежно бросила Аня по телефону, когда Надя позвонила с дрожащими руками. — Ой, да не будь ты мелочной, ничего же не пропало. Подумаешь, замок хлипкий был.

Толя тогда сказал свою коронную фразу:

— Надь, ну они же родня. Ну сломали, с кем не бывает. Я починю. Не раздувай скандал на ровном месте.

Надя промолчала. Проглотила обиду, как горькую пилюлю. Толя действительно починил замок, и вроде бы всё улеглось. Но слово «наша» под фотографией в чате стало последней каплей. Они не просто погостили. Они пометили территорию.

Тринадцатое января. Старый Новый год.

Звонок в дверь был настойчивым, требовательным, хозяйским. Надя ещё не успела открыть, а в прихожую уже ввалилась шумная толпа: Людмила Николаевна в норковой шапке, похожая на ледокол, за ней Димка с ящиком пива, Аня с пакетами из супермаркета и дети, которые с порога начали орать и носиться по коридору.

— Ну, хозяева, встречайте! — зычно крикнул Димка, брат Толи. — Мы уже замариновали шашлык! Шесть килограммов шеи, всё как положено!

Толя выбежал из комнаты, расплываясь в улыбке:

— О, привет! А вы чего не предупредили?

— А чего предупреждать? — удивилась Людмила Николаевна, расстёгивая шубу и бросая её прямо на пуфик, где лежала Надина сумка. — Праздник же! Мы решили повторить. Детям так понравилось на даче, они всю неделю ныли. Так что давайте ключи, мы быстро, пока пробки не начались.

Надя стояла в дверном проёме кухни, скрестив руки на груди. Её никто не спросил. Её просто поставили перед фактом. Для них она была не хозяйкой дома, а швейцаром, который обязан выдать ключи и исчезнуть.

— Ключи я не дам, — тихо, но чётко произнесла Надя.

В коридоре повисла тишина. Даже дети притихли, почувствовав напряжение.

— Что значит «не дам»? — Аня округлила глаза, подведённые ярким карандашом. — Надя, у нас мясо пропадёт. Мы уже настроились.

— Это ваша проблема, — Надя смотрела прямо в глаза золовке. — В прошлый раз вы взломали мою личную комнату. Вы испортили ковёр. Вы курили в доме, хотя я просила этого не делать. Дачи больше нет. Для вас — нет.

— Ты попрекаешь нас куском ковра? — всплеснула руками Людмила Николаевна, хватаясь за сердце (этот жест был отработан годами). — Толя! Ты слышишь, что несёт твоя жена? Родную мать, брата с детьми выгоняет на мороз? У нас, между прочим, традиции! Семья должна быть вместе!

— Надь, ну правда, — Толя метнулся к жене, понизив голос. — Ну они же уже приехали. Ну мясо купили. Ну пусть съездят, последний раз. Я с них слово возьму, что всё уберут. Не позорь меня перед мамой.

— Толя, они назвали мою дачу «нашей», — отчеканила Надя. — Они не уважают ни меня, ни тебя. Ты для них просто ресурс.

Тут в разговор вступил Димка, по-хозяйски опираясь плечом о косяк:

— Слышь, Надь, ты давай корону-то сними. Дача общая, семейная. Толян там тоже пахал, крышу чинил. Так что не надо тут из себя барыню строить. Давай ключи, время идёт.

Надя усмехнулась. В этот момент она вспомнила историю, которую ей подруга рассказала.

— Знаете, — вдруг спокойным голосом начала она, глядя поверх голов родственников. — У моей подруги была похожая ситуация. Жила она летом на даче в деревне, и повадилась к ней лиса ходить. Сначала она умилялась, курочкой её подкармливала. Лиса осмелела, начала во двор заходить, потом на крыльцо. А потом подружка смотрит, а лиса уже в сенях сидит и на неё рычит, мол, чего пришла, это мой дом. Пришлось ей ту лису лопатой гнать. Но самое смешное, что соседи осудили подругу: «Бедное животное, оно же просто кушать хотело».

— Ты нас с животным сравниваешь? — взвизгнула Аня, краснея пятнами.

— Я сравниваю поведение, — парировала Надя. — Вы пришли в мой дом, испортили мои вещи и теперь требуете добавки. Нет.

Людмила Николаевна вдруг грузно осела на банкетку.

— Ой, сердце… Ой, валидол… Довела… Змею пригрели… Толя, сделай что-нибудь! Ты мужик или тряпка? Твои племянники должны дышать свежим воздухом!

Толя побледнел. Он метался взглядом между матерью, которая закатывала глаза, и женой, которая стояла несокрушимой скалой. Страх перед материнским гневом перевесил.

— Надя, хватит! — рявкнул он, пытаясь придать голосу твёрдость. — Не устраивай цирк. Маме плохо.

Он рывком подошёл к тумбочке в прихожей, выдвинул ящик и достал связку ключей с брелоком в виде домика.

— Вот, — он сунул ключи Димке. — Поезжайте. Отдыхайте. А с тобой, — он зло зыркнул на Надю, — мы потом поговорим.

Надя не шелохнулась. Она не стала вырывать ключи, не стала кричать. Она лишь посмотрела на мужа с каким-то странным, почти жалостливым выражением.

— Хорошо, Толя, — сказала она очень тихо. — Это твой выбор. Но учти: ответственность за их поездку теперь полностью на тебе.

— Ой, да какая ответственность! — обрадовалась Аня, выхватывая ключи. — Всё, погнали! Мам, вставай, на даче полегчает!

Свекровь, мгновенно исцелившись, похватала сумки и выкатилась из квартиры. Людмила Николаевна напоследок бросила торжествующий взгляд на невестку: «Знай своё место». Дверь захлопнулась.

Толя выдохнул и пошёл на кухню, наливать себе, кажется, уже не чай.

— Ты пойми, Надя, так проще, — крикнул он оттуда. — Они сейчас уедут, и будет тишина. Зачем нервы мотать?

Надя прошла в спальню, взяла книгу и села в кресло.

— Тишина будет, Толя. Это я тебе обещаю.

Прошло три часа. На улице стемнело, мороз крепчал — синоптики обещали до минус двадцати пяти в области.

Надя спокойно читала, попивая горячий чай с мятой. В квартире было тихо и уютно. Вдруг тишину разорвал телефонный звонок. На экране высветилось: «Свекровь».

Надя не взяла трубку. Следом позвонил Димка. Потом Аня. Телефон вибрировал и прыгал по столу, как одержимый.

Через минуту в спальню влетел бледный Толя с телефоном у уха.

— Надя! Что происходит?! Они там! Они не могут открыть дверь!

— Да ты что? — Надя неспешно перевернула страницу. — Странно.

— Димка говорит, ключ в скважину не лезет! Они замёрзли, дети плачут, мать в машине греется, но бензин не бесконечный! Что с замком?!

Надя закрыла книгу, положила её на колени и посмотрела на мужа ясным, спокойным взглядом.

— С замком всё в порядке, Толя. Просто он новый.

— Что?.. — Толя опустил телефон, из которого доносились истеричные вопли Ани и мат Димки.

— Я поменяла замки пятого января, — спокойно пояснила Надя. — Сразу после того, как увидела, что они взломали мою комнату. Я не стала тебе говорить, потому что знала: ты всё равно отдашь им ключи, если они надавят. Ты же не умеешь говорить «нет». А я умею.

Из трубки Толи донёсся визг Людмилы Николаевны:

— Толя!!! Сделай что-нибудь!!! Мы тут околеем!!! Тут ветер, в дом не попасть!!! Ломай дверь!!!

— Ломать дверь я не советую, — громко сказала Надя, чтобы слышали и в трубке. — Я поставила дом на охрану. Датчики движения и взлома. Группа быстрого реагирования приедет через пятнадцать минут. Договор на моё имя. Их просто повяжут как взломщиков.

Толя плюхнулся на кровать, хватаясь за голову.

— Надя… Ты что наделала? Им же ехать назад два часа… По пробкам… С мясом…

— Ну, мясо можно пожарить и дома, на сковородке, — пожала плечами Надя. — А урок усвоить полезно. Чужой дом — это чужой дом. И если хозяин сказал «нет», это значит «нет», а не «попроси погромче».

— Мама мне этого не простит… — простонал Толя.

— Тебе — не простит, — согласилась Надя. — Потому что это ты дал им неработающие ключи. Ты их обнадёжил. А я сразу сказала: не дам. Так что все претензии — к тебе, дорогой.

Скандал был грандиозный. Родня вернулась в город только к полуночи — злые, голодные (шашлык в машине потёк), уставшие. Аня в истерике проклинала Надю в семейном чате, Людмила Николаевна обещала с ней судиться (непонятно за что), а Димка грозился набить морду брату.

Толя пытался оправдываться, но его никто не слушал. Для своей родни он стал предателем, который «подставил семью».

А Надя? Надя в этот вечер впервые за много лет чувствовала абсолютное, кристальное спокойствие. Она вышла из семейного чата «Родные люди», заблокировала номера золовки и деверя.

Когда Толя, измученный телефонными разборками, зашёл в спальню и начал:

— Надя, как ты могла, это же жестоко…

Она перебила его, глядя на него с холодной улыбкой:

— Жестоко, Толя, — это считать меня бесправной прислугой в моём собственном доме. А то, что произошло сегодня — это просто санитарная обработка. И, кстати, если тебе так жалко маму, можешь поехать к ней. Утешить. Ключи от этой квартиры у тебя пока работают. Но это пока.

Толя замер, открыв рот. Он посмотрел на спокойное лицо жены и понял, что сегодня, на Старый Новый год, старая жизнь закончилась. И если он сейчас скажет хоть слово в защиту «бедных родственников», то следующий замок, который сменит Надя, будет на входной двери этой квартиры.

Он молча взял подушку и ушёл спать в гостиную.

Надя выключила свет, укуталась в одеяло и улыбнулась. За окном выли метель и сирены далёких машин, но в её доме, в её крепости, наконец-то наступила настоящая, честная тишина. Добро, как оказалось, должно быть с кулаками. Или, как минимум, с новыми замками.

Читать далее

Нe вepнулиcь oни. Ни вeчepoм, ни утpoм cлeдующим. Ни cпуcтя нeдeлю, кoгдa oт Тpoшa oднa тeнь ocтaлacь… Oн пo пepвocти pвaлcя, кoнeчнo. Cкулил, чувcтвуя, кaк жecткaя вepeвкa в шeю впивaeтcя. Нo oн тepпeл. A кoгдa coвceм нeвтepпeж cтaлo… Ocoзнaл нaкoнeц…

Нe вepнулиcь oни. Ни вeчepoм, ни утpoм cлeдующим. Ни cпуcтя нeдeлю, кoгдa oт Тpoшa oднa тeнь ocтaлacь… Oн пo пepвocти pвaлcя, кoнeчнo. Cкулил, чувcтвуя, кaк жecткaя вepeвкa в шeю впивaeтcя. Нo oн тepпeл. A кoгдa coвceм нeвтepпeж cтaлo… Ocoзнaл нaкoнeц…

Трошу оставили за городом. Завели глубоко в лес, привязали к стволу старого дерева короткой верёвкой и ушли, не обернувшись ни разу…

Он поначалу даже не понял, что произошло. Испугаться толком не успел. Подумал — игра такая, мало ли. Пару раз гавкнул в ответ шелесту крон, лениво махнул хвостом и приготовился ждать. Верно, терпеливо, так, как умеют ждать только собаки.

Но никто не вернулся. Ни к вечеру, ни следующим утром. Ни через неделю, когда от Троша остались кожа да кости.

Сначала он, конечно, дёргался. Тихо скулил, чувствуя, как грубая бечёвка впивается в шею до крови. Грыз кору, пытался жевать траву… Очень хотелось пить. Но он терпел. Как не терпеть, если хозяин приказал? Разве можно ослушаться?

А потом стало совсем невыносимо. Рёбра так выпирали, что о них, казалось, можно было порезаться. Тогда он понял. Хотел завыть, но язык пересох и прилип к нёбу — пасть не открыть, как ни старайся. Сил не осталось ни на что. Даже дышать было трудно, а значит…

Конец? Тихий, никому не нужный… Медленный и мучительный. И только одна мысль путалась в мутнеющем сознании: за что? Разве так можно? Предать. Бросить. Оставить умирать… Ведь он умирает…

Он давно перестал считать дни. Вчера, сегодня, завтра — какая разница, если всё одно и то же. Верёвка, врезавшаяся в шею, оставившая некрасивые, воспалённые рубцы, уже не жгла. Он её просто не чувствовал.

А вот зубы, сточенные о жёсткую кору, продолжали ныть. Как и лапы, содранные в кровь — они перепахали неровный круг земли вокруг дуба, к которому он был привязан.

Этот клочок земли, когда-то покрытый травой, стал его личным адом. Ни шагу дальше. Ни вырваться. Ни дотянуться лапой за исцарапанные границы. Клетка. Клетка, наполненная пением птиц.

Совсем скоро всё закончится. Он это знал. Чувствовал. С обречённой покорностью прикрыл слезящиеся глаза, провалился в темноту, из последних сил едва заметно вильнув хвостом, и…

— Давай, хороший, давай… Просыпайся! Ты дышишь, я вижу, дышишь! Всё остальное — ерунда. Главное — дыши. Андрюш! Андрюша, держи его, вот так… Давай ещё, ещё чуть-чуть!

Трош вздрогнул. На сухой язык упали первые капли воды. Они прохладной струйкой потекли по горлу и тяжело рухнули в пустой желудок, заставив тело болезненно дёрнуться.

— Умница… Какой же ты умница… Ещё глоточек… Вот так… — снова вода, и он с огромным трудом разлепляет веки.

Их двое. Два человека, стоящих рядом на коленях. Парень и девушка. Девушка беременна — округлый живот натягивает пуговицы на кофте. Молодые, суетливые… почти как…

Нет. Вспоминать он не хочет. Ни глупый страх в глазах прежней хозяйки. Ни тревожный шёпот хозяина: «А вдруг укусит?»…

Боли и так достаточно. Он просто слушает. Ласковые, уговаривающие голоса. Цепляется за них, как за последнюю соломинку.

Наверное, жизнь всё-таки зачем-то нужна. Иначе почему он так за неё держится…

— Тор! Ко мне, мальчик! — Настя, его новая хозяйка, машет рукой.

И он со всех лап мчится к ней через залитый солнцем парк, не забыв прихватить почти перекушенную палку. У её ног, на тёплой траве, пахнущей летом и цветущими липами, возится маленькая Сонечка.

— Толь! — радостно лепечет она, обнимая мощную шею пса пухлыми ручками.

Звонко смеясь, она целует его в мокрый нос — липко, сладко, со вкусом ванильного мороженого. Он терпит. Хотя если честно — ему это нравится. Безумно нравится.

Ему нравится его новая семья: живая, шумная, но добрая Настя и строгий, надёжный Андрей. Он помнит, как тот нёс его на руках из леса, как осторожно уложил на заднее сиденье, положив его измождённую голову на колени жены…

Нравится Сонечка — годовалая, недавно научившаяся ходить, держась за его тёмный бок.

Нравится дом, где у него есть своя лежанка, пахнущая им и вечно засыпающей рядом Соней.

Нравится жизнь. Новая жизнь, начавшаяся после лесного кошмара, о которой он и мечтать не смел в те дни, когда Андрей и ещё беременная тогда Настя случайно нашли его, остановившись передохнуть на обочине.

— Сонь, Тор у нас всё-таки собака, а не пони, — смеётся Андрей, видя, как дочка пытается залезть на улёгшегося пса.

Переглянувшись с женой, он подхватывает визжащую малышку, и уже через минуту вся семья, включая подпрыгивающего рядом «Толю», направляется к выходу из парка.

И никто не успевает понять, как пёс срывается с места и за секунды преодолевает расстояние до дороги. А там…

У края проезжей части — ребёнок. Девочка. Розовый бантик, рюкзачок-слоник, блестящие сандалики и… пронзительный визг тормозящей машины!

Крик растерянной матери. Отец, бегущий с вытянутыми руками и понимающий, что не успевает. Замершие прохожие. И тёмная тень собаки, оказавшейся рядом в последний миг.

Рывок. За шкирку. Выдёргивает. Успел.

Люди плачут, прижимают ребёнка, ощупывают её, говорят много и бестолково… А потом приходит понимание.

— Трош… — почти одновременно шепчут Андрей и Настя, поднимая глаза от живой, целой дочери. — Троша…

Он не оборачивается. Стоит, уткнувшись лбом в ноги Андрея. Дрожит. Чувствует, как Настя и Соня обнимают его с боков. И дышит. Он жив. Он любим. Он — Тор.

А на тех, других, он не смотрит. Хотя не забыл ничего. Просто незачем. Он теперь предан этим людям — Андрею, Насте и маленькой Сонечке. Предан до кончика виляющего хвоста.

Ненужный там, в прошлой жизни. Преданный. Но спасённый.

Читать далее

1901 гoд. Eё звaли Кaлaнчoй. Пpo нeё пуcтили cплeтню, oт кoтopoй мaзaли вopoтa дeгтeм. Нo этa дeвицa нe cтaлa oтмывaтьcя — oнa пoшлa и нaшлa, чeй poт эту пaкocть paзнёc

1901 гoд. Eё звaли Кaлaнчoй. Пpo нeё пуcтили cплeтню, oт кoтopoй мaзaли вopoтa дeгтeм. Нo этa дeвицa нe cтaлa oтмывaтьcя — oнa пoшлa и нaшлa, чeй poт эту пaкocть paзнёc

Луговое село, утопающее в зелени и летнем зное, жило размеренной, укорененной в земле жизнью. Его судьбы, подобно переплетенным корням вековых дубов, росли неторопливо и основательно. В одной из крепких, пахнущих смолой и свежим хлебом изб, под низко нависшей матицей, происходил негромкий, но судьбоносный разговор.

— А невеста-то порченая, замараться успела, а жениха не проглядела… приведет Лукьянка порченую.

— Ты что, Ерофеем зовут того, кто белены объелся? Мелешь языком, да не все подряд, а то бока намну.

Тимофей Громов, хозяин дома, почтенный и степенный, готов был в тот миг сквозь землю провалиться от стыда и гнева. Слова соседа, впущенные в тишину горницы, жгли уши, как раскаленное железо. Все потому, что еще по весне его сын, Лукьян, статный и работящий парень с ясным взором и золотистыми от солнца волосами, попросил заслать сватов к Ульяне, дочери соседа Никифора. Выбор юноши многих удивил, ибо Ульяна слыла «каланчой» — была высока, статна, на полголовы выше самого Лукьяна. Но взгляд у нее был чистый, а душа, как знали многие, — прямая и открытая.

Тимофей тогда закряхтел неодобрительно, перетирая в мозолистых ладонях кусок воска. Его супруга, Анфиса, лишь жалостливо взглянула на сына — уж больно хорош был ее Лукьян для такой невесты, пусть и работящей, и пригожей. Но видя непреклонность в глазах сына, родители смирились. Приглядевшись, и Тимофей, и Анфиса со временем признали: Ульяна — девка ладная. Брови темные, соболиные, коса — густая, темная, до самого пояса, а глаза — будто летнее небо после дождя, ясные и бездонные. И в работе ей равных не было, так же как и Лукьяну. Казалось, сама судьба протянула между ними незримую, прочную нить.

И вот теперь, стоя у лавки и «глотая» обидные слова Ерофея, Тимофей чувствовал, как подступает к горлу ком обидного недоумения. Неужели его Лукьян, такой зрячий и твердый, ошибся? Неужели впустил в свое сердце «гулену»?

— Говори, Ерофей, кто слух пустил про Ульяну? — потребовал он, и голос его прозвучал сухо и жестко, как удар бича.

Ерофей спрятал хитрую усмешку в седую, лопатой, бороду.

— А ты на ворота глянь, к Никифору ступай. С утра чернущие, вымазали Ульянке ворота, не отмыть теперь. Весь околоток уже судачит.

Не медля ни мгновения, Тимофей поторопил своего гнедого мерина. Телега затарахтела по ухабистой дороге, унося его к усадьбе Никифоровой, с которой он намеревался породниться. Сердце ныло тяжелым предчувствием. Подъехав, он глянул — и в самом деле, свежие ворота, некогда цвета спелой сливы, были замыты липкой, черной грязью. Словно злобная, невидимая рука провела по чести семьи жирную, грязную черту. Охнул Тимофей, сжимая в кулаке вожжи:

— Стыд-то какой… Вот тебе и «каланча».

В горнице у Никифорых стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием хозяина.

— Говори, кобыла, с кем путалась? — Аверьян, широкоплечий и грозный, замахнулся вожжами, готовый с силой опустить их на плечи дочери.

Ульяна, бледная как полотно, стояла, прижавшись спиной к резным косякам двери. Но в ее высоко поднятой голове не было страха, лишь достоинство и боль.

— Ни с кем я не гуляла, отец. Кроме Лукьяна ни одна душа мне не нужна и не мила!

— Оставь ее, Никифор, — умоляюще прошептала его жена, Гликерия, прижимая к груди краешек фартука. — Оставь, не гневайся так, дитё ведь это наше, кровная наша.

— Тятя, клянусь тебе материнской памятью, — голос Ульяны дрогнул, но не прервался. — Чиста я, как первый снег. Кто озлобился на меня — не ведаю. Но как мне теперь в глаза Тимофею смотреть?

Никифор швырнул вожжи в угол, тяжело рухнув на дубовый сундук. Голова его бессильно опустилась на руки.

— Опозорили… Как есть, опозорили. Лукьян, ежели прознал, то десятой дорогой тебя обойдет. Никто ему не указ.

— Нет! — вырвалось у Ульяны, и в этом слове зазвенела сталь. Она распрямилась во весь свой высокий рост, и глаза ее, обычно ясные, вспыхнули холодным, твердым огнем. — Не позволю я злым языкам и черным делам украсть у меня судьбу. Не позволю.

В доме Тимофея бушевала иная буря.

— А вот пусть она мне сама в глаза скажет! Тогда лишь и поверю! — Лукьян с такой силой сжал кулаки, что костяшки побелели. Он только что вернулся с покоса, и весть, обрушившаяся на него, казалась дичее и нелепее лесного бурелома.

— А ежели правда, женишься что ли? — Тимофей, хмурый, говорил сквозь зубы. — Опозорить себя и весь род хочешь? Эх, жалко… Мы уж с Никифором, можно сказать, породнились в мыслях.

Лукьян не слушал. В ушах стоял гул, а перед глазами — образ Ульяны: то смеющейся, с охапкой луговых цветов, то серьезной, склонившейся над прялкой. Не могла… Не могла она так.

Тем временем Ульяна, убрав в тугую косу растрепавшиеся волосы, плеснув на лицо ледяной воды из ковша, уже шла. Не шла — летела, словно подхваченная ветром отчаяния и решимости, в другой конец села, к старой, покосившейся изгороди у пруда. Там по вечерам собирались девчата, тихо перешептываясь в ожидании парней.

Увидев ее, девичий круг замолк. Кто-то смущенно отвел глаза, кто-то едва слышно захихикал, прикрыв рот ладонью. И в этом хихиканье, в этом избегающем взгляде, Ульяна прочла все.

— Степанида, — голос ее прозвучал звеняще-тихо в наступившей тишине. — Не ты ли смеялась над Лукьяном, говорила, что нос у него картошкой?

Крепкая, румяная девка с насмешливыми глазками выступила вперед.

— Я? Да ты, Ульяна, с луны свалилась! Чего на людей напраслину возводишь?

— Подруги, — обвела Ульяна взглядом остальных, и взгляд этот был тверд и спокоен. — Было такое? Ведь насмехалась Степанида, когда Лукьян мимо проходил?

Девчата заерзали, переглянулись. Наконец одна, самая младшая, робко кивнула:

— Было… Было такое.

— А когда Лукьян меня выбрал, — продолжала Ульяна, не сводя со Степаниды глаз, — сватов пообещал, так тебе, видно, покой потерялся. Уж очень не хотелось упускать такого парня. А покажи-ка руки-то свои. Говорят, грязь с чужих ворот долго не отмывается.

Она сделала шаг вперед, желая схватить запястье Степаниды, но та резко отпрянула, спрятав руки за спину.

— На воре, говорится, и шапка горит! — громко, чтобы слышали все вокруг, произнесла Ульяна. — Если чиста — чего бояться?

— Да на! — с вызовом крикнула Степанида, выбросив вперед ладони. — Чистые! Видишь?

Ладонь ее действительно была чиста. Но Ульяна не отступила.

— А кто нынче с утра жаловался, что спины не разогнуть, будто всю ночь на мельничном колесе вертелась? Может, не на колесе, а у чужих ворот?

Догадка, словно искра, пробежала по кругу.

— Верно! — подхватила одна из девушек. — Зависть тебя, Стешка, съела! Смеялась, что «каланчу» Лукьян выбрал, а не тебя, коренастую да приземистую!

— И сейчас смеюсь! — выплеснула Степанида всю свою злобу. — Не пара она ему! Не такой ему невеста нужна!

Тогда Ульяна, не помня себя от обиды и праведного гнева, схватила лежавший у изгороди гибкий прут. Не для удара — для обличения.

— Это тебе за честь мою, поруганную! За ворота, измазанные подлостью! Чтобы впредь язык за зубами держала и напраслину на людей не возводила! А еще всем-всем расскажу, как ты черной грязью не только ворота, но и души людские пачкать пытаешься! Отмойся теперь, коли сможешь!

— Не поверит тебе Лукьян! — крикнула ей вдогонку Степанида, уже чуя поражение. — Все теперь знают, что ты порченая!

— Это мы еще увидим, — тихо, но так, что услышали все, ответила Ульяна.

Бросив прут, она медленно побрела прочь, прочь от этого места, где пахло ложью и завистью. Летнее солнце, уже клонящееся к закату, ласково касалось ее щеки, пытаясь осушить непролитые слезы. И ведь права была Степанида в одном: грязный след долго тянется. Поверит ли ей Лукьян? Поверит ли его сердце, когда кругом столько шепотов?

И будто в ответ на ее беззвучный вопрос, в конце улицы показалась знакомая, дорогая фигура. Лукьян. Он шел быстро, решительно, и даже на расстоянии она увидела не гнев, а тревогу и боль в его глазах. Увидев ее, он ускорил шаг.

И тут с Ульяной случилось то, чего она не ожидала от себя. Силы, что держали ее стойко перед отцом и перед врагами, внезапно оставили ее. Ноги подкосились, и она опустилась на колени в густую, шелковистую траву у дороги, не в силах оторвать от него взгляд — молящий, полный доверия и отчаянной надежды.

— Не верь, Лукьянушка… Нет моей вины. Чиста я, как вода в лесном ключе, что из-под корней бьет. А если не веришь… — голос ее сорвался на шепот, — тогда сам после свадьбы убедишься. Только дай нам дожить до той поры.

Он не дал ей договорить. Быстро подойдя, он не поднял, а сам опустился перед ней на одно колено, взяв ее холодные руки в свои, горячие и сильные. И теперь их глаза были на одном уровне.

— Верю, Ульянушка. Знал сразу, кто это подлость затеял. Уже видели Степаниду, как она с ведрами к пруду бежала, отмывалась… Зададут ей дома, будь спокойна. Дуреха она, злая да слепая. Думала, оклевещет тебя — и я к ней путь поверну. Не бывать этому. Ты мне одна радость, мой свет ясный, мой цветок лазоревый, что на высокой горе расцвел. Выше ты меня, да ведь это мне и на счастье — всегда буду к тебе тянуться.

Осень, щедрая и яркая, как парчовый сарафан, одела село в золото и багрец. Свадьба Лукьяна и Ульяны собрала под свои разукрашенные повети почти весь мир. Пировали шумно и от души. Молодые сидели за браным столом, боясь пошевелиться под лавиной шуток и пожеланий, лишь изредка перекидываясь быстрыми, полными безмерного счастья и легкого испуга взглядами.

Тимофей с Никифором, давно уже обнявшись и распевая заунывные старинные песни, никак не могли решить, где молодым новую избу рубить — ближе ли к сосновому бору, где земля грибная, или к реке, где покосы тучные. Так и не договорились, решив, что само лето укажет.

А когда синее осеннее небо усыпало первую, робкую звезду, молодых повели в горницу. Там, под божницей, тихо теплилась лампада, а на пышной, взбитой, как облако, кровати, возвышались подушки в нарядных, расшитых жуками и цветами накидках.

И обнял Лукьян свою «каланчу», свою высокую, нежную березоньку. Прижал щеку к ее густым, пахнущим медом и травами волосам. И вспомнил вдруг про черную грязь на воротах, про злые шепоты, про то, как едва не позволил сомнению и злу украсть у него это счастье. Сердце сжалось на миг от позднего страха, и он невольно крепче прижал к себе жену.

Она почувствовала это движение и тихо, как шелест листвы, прошептала:

— Все позади, Лукьянушка. Все.

И он понял, что говорить больше нечего. Не нужны слова там, где тишина говорит сама за себя — полная, целительная, пронизанная доверием и тихой радостью. Чиста она была, его Ульяна. Чиста, как тот первый иней, что уже серебрился по утрам на пожухлой траве. И верна будет. Не потому что надо, а потому что иначе ее большое, гордое сердце биться не может.

За окном, в бархатной темноте осенней ночи, густо сияли звезды — холодные, яркие, бесконечно далекие и в то же время бесконечно близкие, как само счастье, что наконец-то, преодолев тень клеветы, поселилось под этой старой, надежной крышей. И было в этой тихой победе что-то большее, чем просто счастливый конец одной истории. Было в ней обещание будущего — долгого, прочного, выстроенного не на пустой сладости, а на испытанной и закаленной в огне невзгод любви, что отныне будет светить им, как та немеркнущая звезда над их общим домом.

Читать далее

— У мeня кaждaя кoпeйкa нa cчeту! Этo твoя дoчь, мaмa, и пoмoгaть eй — твoя зaбoтa. Я нe нaмepeнa вклaдывaть в нeё ни pубля! — oтpeзaлa Лeнa

— У мeня кaждaя кoпeйкa нa cчeту! Этo твoя дoчь, мaмa, и пoмoгaть eй — твoя зaбoтa. Я нe нaмepeнa вклaдывaть в нeё ни pубля! — oтpeзaлa Лeнa

Зубная боль накатывала волнами, пульсировала в виске, отдавая куда-то в затылок. Лена сидела в приемной частной клиники, сжимая в руках сумочку так, что побелели костяшки пальцев. Она ненавидела стоматологов не из-за страха боли — современные анестетики творили чудеса, — а из-за ценника. Каждый визит сюда пробивал в её бюджете брешь размером с хороший крейсер.

Администратор, девушка с идеальной, словно фарфоровой улыбкой, назвала сумму. Лена внутренне содрогнулась, но внешне осталась невозмутимой. Она достала карту. Оплата прошла. На счету оставалась сумма, которую она копила три года. Это был её неприкосновенный запас, её «подушка безопасности», а точнее — мечта. Лена хотела купить машину. Не новую, конечно, подержанную иномарку, но надежную. Ей надоело каждое утро толкаться в переполненной маршрутке, вдыхая ароматы чужого перегара и дешевого парфюма, надоело таскать сумки с продуктами в руках, обрывая пальцы. Машина была для неё символом свободы и того, что она, Елена Викторовна, чего-то стоит в этой жизни.

Она вышла на улицу. Осенний ветер швырнул в лицо горсть колючего дождя. Лена подняла воротник пальто. Ей было сорок два года. Она работала старшим менеджером в крупном строительном магазине, проводила на ногах по двенадцать часов, разруливала конфликты с недовольными покупателями, следила за поставками и знала цену каждой копейке.

Телефон в кармане ожил. Звонила мама, Тамара Игоревна.

— Леночка, здравствуй, — голос матери звучал подозрительно ласково. Обычно такой тон предвещал просьбу, от которой невозможно отказаться без скандала. — Ты как? Зуб вылечила?

— Вылечила, мам. Нерв удаляли, коронку ставить надо. Дорого.

— Ох, бедняжка, — вздохнула трубка. — Ну ничего, здоровье важнее. Ты сегодня заедешь? Мы со Светочкой тебя ждем. Ужин приготовили, шарлотку испекли. Дело есть, разговор серьезный.

Лена поморщилась. Светочка. Её младшая сестра. Разница в возрасте у них была десять лет, но ментальная пропасть казалась размером с Большой каньон. Свете было тридцать два, но для мамы она оставалась «маленькой», «неприспособленной» и вечно нуждающейся в опеке. Лена всегда была «ломовой лошадью», а Света — «хрустальной вазой».

— Мам, я устала. Может, в выходные?

— Нет-нет, Лена, это не терпит отлагательств. Приезжай, не обижай мать. Мы же соскучились.

Отказать было нельзя. Тамара Игоревна умела включать режим «брошенной старой матери» за долю секунды, и Лена, воспитанная в чувстве гиперответственности, всегда сдавалась.

Квартира родителей встретила её запахом корицы и… напряжения. Оно висело в воздухе, густое, хоть ножом режь. Света сидела за кухонным столом, листая журнал с глянцевыми невестами. Выглядела она, как всегда, эффектно: свежий маникюр, нарощенные ресницы, новая кофточка. Лена мельком глянула на свои руки — аккуратный, но короткий маникюр, сделанный самостоятельно дома, кожа, пересушенная от работы с бумагами и пылью.

— Привет, сестренка! — Света лучезарно улыбнулась. — Садись, чай стынет.

Тамара Игоревна суетилась у плиты, накладывая Лене огромный кусок пирога, хотя та сто раз просила не кормить её мучным на ночь.

— Кушай, кушай, совсем исхудала на своей работе. Кожа да кости.

Разговор начался с пустяков: погода, цены на ЖКХ, сплетни про соседей. Лена ела шарлотку, пила чай и ждала. Она знала, что сейчас будет «подводка».

— Леночка, — начала мама, присаживаясь напротив и складывая руки в замок. — Ты же знаешь, как я за вас обеих переживаю. Хочется, чтобы у вас всё было хорошо. Вот ты у нас молодец, самостоятельная, пробивная. Карьеру сделала, зарабатываешь прилично…

Лена напряглась. «Зарабатываешь прилично» — это была красная тряпка.

— Мам, я работаю как проклятая. Это разные вещи.

— Ну не прибедняйся, — отмахнулась Света, откусывая конфету. — Ты же начальница.

— Так вот, — продолжила мама, строго глянув на младшую дочь, призывая ту помолчать. — У Светочки радость. Игорь сделал ей предложение.

Игорь был очередным «любовью всей жизни» Светы. Лена видела его пару раз: вялый молодой человек, который «искал себя» и временно работал таксистом, хотя мечтал стать великим блогером или криптовалютным миллионером.

— Поздравляю, — сухо сказала Лена. — Надеюсь, в этот раз всё серьезно.

— Конечно, серьезно! — вспыхнула Света. — У нас любовь! И я беременна. Четвертая неделя.

Лена вздохнула. Это меняло дело, но не меняло сути.

— Что ж, дети — это счастье. Когда свадьба?

— Через два месяца, пока живот не видно, — быстро сказала мама. — И вот тут, Леночка, нам нужна твоя помощь. Ты же понимаешь, событие какое! Первый брак у Светочки был… ну, ты помнишь, скомканный, студенческий. А сейчас хочется по-человечески. Платье красивое, ресторан, фотограф хороший. Чтобы память осталась.

Лена отложила вилку.

— И?

— Мы посчитали тут… — Света подвинула к ней листок бумаги, исписанный бисерным почерком. — Скромно, без излишеств. Но цены сейчас, сама знаешь. В общем, нужно около семисот тысяч.

Лена пробежала глазами по списку. «Ресторан «Венеция», платье — салон «Элит», лимузин, видеосъемка с квадрокоптера…»

— Скромно? — переспросила она, подняв бровь. — Лимузин — это скромно? Квадрокоптер?

— Лена, не цепляйся к деталям! — вмешалась мама. — Девочка хочет праздника. Она заслужила.

— Допустим. А я тут при чем?

— Ну как при чем? — Тамара Игоревна удивилась так искренне, словно Лена спросила, почему небо голубое. — У нас таких денег нет. У Игоря сейчас временные трудности. А у тебя есть накопления. Ты сама говорила тете Вале, что машину хочешь брать. Значит, деньги лежат.

Лена почувствовала, как кровь приливает к лицу. Тетя Валя. Язык мой — враг мой.

— Мама, это деньги на машину. Я копила их три года. Я отказывала себе в отпуске, в новой одежде, я лечила зубы в самой дешевой клинике до сегодняшнего дня, пока совсем не припекло, чтобы отложить эту сумму.

— Ну машина подождет! — воскликнула Света. — Ты же ездишь на маршрутке, и ничего, не развалилась. А свадьба — это раз в жизни! Ну, то есть, настоящая свадьба. Я же сестра тебе! Неужели тебе для родной племянницы или племянника жалко?

Это был запрещенный прием. Манипуляция чистой воды.

— Мне не жалко, — твердо сказала Лена. — Но я не дам этих денег. Свадьбу можно сыграть скромнее. Расписаться, посидеть в кафе с родителями. Зачем этот цирк с лимузинами, если у жениха нет денег даже на кольца?

— Ты завидуешь! — выпалила Света, и глаза её наполнились слезами. — Конечно, ты старая дева, у тебя никого нет, вот ты и бесишься, что я счастлива! Мама, скажи ей!

Тамара Игоревна встала в позу защитницы, словно наседка, закрывающая цыпленка крылом.

— Лена, как тебе не стыдно? Сестра в положении, ей нельзя волноваться. Ты старшая, ты должна быть мудрее. Деньги — дело наживное. А семья — это святое. Дай ей эти деньги. Считай, это мой тебе материнский наказ.

Лена посмотрела на мать. На её лице не было и тени сомнения. Она искренне считала, что ресурсы Лены — это общесемейный котел, из которого можно черпать по мере необходимости Светы. Так было всегда. Лена училась на бюджете и подрабатывала по ночам — Свете оплачивали платное отделение. Лена сама купила себе квартиру в ипотеку и выплачивала её десять лет, питаясь гречкой — Света жила с родителями, тратила зарплату на наряды и меняла ухажеров.

— Нет, — сказала Лена.

— Что «нет»? — не поняла мама.

— Денег не дам. Ни в долг, ни в подарок. Я могу подарить конверт с посильной суммой в день свадьбы. Но спонсировать весь банкет я не буду.

В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением старого холодильника.

— Ты сейчас шутишь? — тихо спросила мама.

— Я абсолютно серьезна. У меня есть свои цели, свои потребности. Я не банкомат.

— Вон, — прошипела Света, размазывая тушь по щекам. — Уходи. Жмотина.

Лена встала, оделась и ушла. Ей было больно, обидно, но где-то в глубине души зарождалось чувство, похожее на облегчение. Она впервые сказала твердое «нет».

Следующие две недели прошли в режиме холодной войны. Мать не звонила. Света выкладывала в соцсетях грустные картинки про предательство близких и цитаты о том, что «бумеранг вернется». Лена работала, долечивала зуб и продолжала мониторить сайты по продаже автомобилей. Она нашла отличный вариант — «Тойота», пятилетка, ухоженная, от одного владельца. Продавец был готов подождать пару дней.

В пятницу вечером Лена задержалась на работе — была инвентаризация. Она вышла из магазина выжатая как лимон. У служебного входа её ждал сюрприз. Тамара Игоревна.

Мама стояла под моросящим дождем, сжимая старый зонтик. Вид у неё был несчастный и решительный одновременно.

— Нам надо поговорить, Лена.

— Мам, я устала. Давай не здесь.

— Нет, здесь. Ты не берешь трубку. А времени мало. Завтра нужно вносить предоплату за ресторан, иначе дату займут.

Лена вздохнула и жестом пригласила мать отойти под козырек остановки.

— Мама, я все сказала в прошлый раз.

— Лена, послушай, — голос матери задрожал, в глазах заблестели слезы. — Я понимаю, ты копила. Но войди в положение. У Игоря большие долги, как выяснилось. Если они не сыграют свадьбу, его родители не дадут им квартиру бабушки. Там условие такое — официальный брак и торжество, чтобы перед родней не стыдно было. Если ты не дашь денег, Свете негде будет жить с ребенком. Они придут ко мне. В нашу двушку. С младенцем. Ты хочешь, чтобы мать на старости лет жила в крике и пеленках?

Вот оно что. Дело не только в лимузине. Дело в квартирном вопросе и мамином покое. Мама, как всегда, хотела решить свои проблемы за счет старшей дочери.

— Пусть идут на съемную, — пожала плечами Лена. — Игорь же мужчина, пусть работает.

— Он ищет себя! У него тонкая душевная организация! — вспыхнула мама. — Лена, не будь жестокой. Ты же богатая. У тебя зарплата почти сто тысяч!

— Восемьдесят. И я работаю за них без выходных, без праздников, глотая пыль.

— Да какая разница! — мама схватила её за рукав, больно сжав руку. — Я тебя родила, вырастила. Я ночей не спала. А ты теперь жалеешь бумажки? Я приказываю тебе помочь сестре! Это твой долг!

Вокруг начали оглядываться прохожие. Лене стало нестерпимо стыдно и горько. Этот вечный долг. Долг за то, что родилась. Долг за то, что чего-то добилась. Долг за то, что не стала обузой, в отличие от сестры.

— Хорошо, мама, — тихо сказала она, просто чтобы прекратить эту сцену на улице. — Приходи завтра ко мне домой. В обед. Я все обдумаю.

Мама просияла, мгновенно сменив гнев на милость.

— Вот и умница! Я знала, что у тебя доброе сердце. Светочка так обрадуется! Я ей скажу, чтобы она платье уже бронировала.

Лена пришла домой, налила себе бокал вина и села в кресло. Она смотрела на стену, где висела карта города, на которой она мысленно прокладывала маршруты своих будущих поездок. Она думала всю ночь. Взвешивала «за» и «против». Родня ведь… Кровь не водица. Может, правда отдать? Купить машину через год? Ну подумаешь, еще год в маршрутках. Зато мама будет довольна. Зато в семье будет мир.

Но потом она вспомнила слова Светы: «Ты старая дева, вот и бесишься». Вспомнила Игоря, который сидел без работы и ждал, пока ему подарят квартиру за красивую свадьбу. Вспомнила маму, которая ни разу не спросила, не болят ли у Лены ноги после смены, зато всегда знала, какой новый телефон хочет Светочка.

Утром Лена позвонила продавцу «Тойоты».

— Я беру машину. Сегодня. Деньги наличными.

— Отлично, — обрадовался продавец. — Подъезжайте к двум.

В час дня в дверь позвонили. На пороге стояли мама и Света. Света сияла, как начищенный самовар, мама выглядела торжествующей победительницей. Они уже, видимо, распределили деньги Лены до последнего рубля.

— Ну что, сестренка, спасибо тебе! — Света попыталась обнять Лену, но та отстранилась. — Мы уже список гостей составили, тебя посадим рядом с женихом, как почетного спонсора!

— Проходите, — сказала Лена, пропуская их на кухню.

Они сели за стол. Лена не стала предлагать чай. Она положила на стол конверт. Обычный белый почтовый конверт.

Глаза Светы загорелись хищным блеском. Она потянулась к нему дрожащей рукой.

— Ой, тут все? Семьсот? Или ты больше положила, на подарки?

Лена накрыла конверт ладонью.

— Здесь пять тысяч рублей.

Света замерла. Улыбка сползла с её лица, как старая штукатурка.

— Что?

— Пять тысяч. Это мой подарок тебе на свадьбу. Купи себе букет или туфли.

— Ты издеваешься? — прошептала мама, бледнея. — Мы же договорились! Ты вчера сказала…

— Я сказала, что подумаю. Я подумала.

Лена встала, выпрямилась во весь рост. Сейчас она чувствовала себя скалой, о которую разбиваются волны чужой наглости.

— У меня каждая копейка на счету! Это твоя дочь, мама, и помогать ей — твоя забота. Я не намерена вкладывать в неё ни рубля! — четко произнесла Лена. — Я еду покупать машину. Свою мечту. А вы можете делать что хотите. Кредиты берите, гостей сокращайте, платье шейте сами. Это ваша жизнь и ваши проблемы.

— Ты… ты чудовище! — взвизгнула Света, отшвырнув конверт. — Я тебя ненавижу! Чтоб ты разбилась на этой своей машине! Чтоб она сгнила!

— Света! — ахнула мама, но тут же повернулась к Лене с ледяным, чужим лицом. — Если ты сейчас не дашь деньги, можешь забыть, что у тебя есть семья. Мы вычеркнем тебя. Ты останешься одна. Совсем одна. Никто стакан воды не подаст.

Лена посмотрела на них. На искаженное злобой, красивое личико сестры. На поджатые губы матери, которая готова была проклясть одну дочь ради каприза другой. И вдруг поняла, что она УЖЕ одна. Давно. Эти люди рядом с ней только тогда, когда им что-то нужно. Когда у неё все хорошо — они завидуют. Когда у неё проблемы — они говорят «разбирайся сама».

— Хорошо, — спокойно ответила Лена. — Я принимаю ваш выбор. А теперь, пожалуйста, покиньте мою квартиру. Мне нужно собираться. Меня ждут.

— Пошли отсюда! — мама схватила Свету за руку. — Ноги нашей здесь не будет! Подохнешь в одиночестве со своими бумажками!

Дверь захлопнулась. Лена осталась стоять посреди кухни. Тишина звенела в ушах. Руки дрожали. Она села на стул и закрыла лицо руками. Хотелось плакать, но слез не было. Было чувство, будто ей только что сделали сложную операцию — вырезали опухоль, которая отравляла организм годами. Больно, страшно, но ты знаешь, что теперь пойдешь на поправку.

Через час она уже сидела за рулем своей серебристой «Тойоты». Запах салона — смесь ароматизатора «морской бриз» и старой кожи — показался ей лучшим запахом в мире. Она ехала по городу, включив музыку погромче, и впервые за долгое время улыбалась искренне. Она ехала не в маршрутке, зажатая потными телами. Она ехала в своей жизни, за рулем которой сидела она сама.

Прошло полгода.

Лена не общалась с родней. От общих знакомых она знала, что свадьба все-таки состоялась. Мама взяла кредит, Света набрала микрозаймов. Свадьба была «дорого-богато», с лимузином и цыганами. Фотографии в соцсетях были шикарными — Света в платье принцессы, Игорь в костюме с отливом. Правда, сказка закончилась быстро.

Через два месяца Игорь, не выдержав прессинга долгов и криков тещи (жить-то пришлось в той самой двушке, родители Игоря квартиру так и не дали, узнав о долгах), сбежал в неизвестном направлении. Говорят, уехал на заработки на север и пропал с радаров, оставив беременную жену разгребать коллекторов.

Света жила с мамой. Теперь они ютились втроем (родился мальчик Денис) в двухкомнатной квартире, выплачивали бешеные проценты банку с маминой пенсии и декретных, и, как доносили «добрые люди», каждый день поминали Лену незлым тихим словом, обсуждая, какая она предательница.

А у Лены дела пошли в гору. Получив машину, она стала мобильнее, начала брать дополнительные проекты, которые раньше не могла потянуть из-за логистики. Через три месяца её повысили до регионального управляющего. Она записалась на йогу, начала учить итальянский и даже съездила в санаторий на выходные. Она не чувствовала себя одинокой. У неё появились новые друзья — такие же самостоятельные люди, которые ценили её не за возможность занять денег, а за характер и надежность.

Однажды, выходя из супермаркета с полными пакетами (которые теперь легко помещались в багажник), она увидела маму. Тамара Игоревна сильно сдала. Она стояла у кассы и пересчитывала мелочь, выкладывая обратно на ленту пачку дешевого творога.

Сердце Лены сжалось. Всё-таки мама.

Она подошла.

— Привет, мам.

Тамара Игоревна вскинула голову. В её глазах мелькнул испуг, потом узнавание, а потом — привычная маска обиженной добродетели.

— Здравствуй. Явилась?

— Как вы?

— Как видишь. Выживаем. Благодаря тебе. Дениске памперсы купить не на что. Коллекторы звонят. Света плачет день и ночь.

Лена молча оплатила мамины покупки. Потом добавила в пакет хорошего мяса, фруктов, детского питания и большую упаковку памперсов.

— Возьми. Я отвезу тебя домой.

В машине они ехали молча. У подъезда мама повернулась к ней.

— Может, зайдешь? На внука посмотришь? Мы простим тебя, если ты поможешь кредит закрыть. Света так и сказала: пусть Лена закроет хотя бы половину, и мы будем общаться.

Лена грустно усмехнулась. Ничего не изменилось. Никакого раскаяния, никакого понимания. Только торг.

— Нет, мам. Я не зайду. И кредит я закрывать не буду. Продукты я вам привезла и буду привозить иногда. Но денег не дам.

— Жестокая ты, — выплюнула мама, выбираясь из машины с пакетами. — Бог тебя накажет.

— Может быть, — тихо ответила Лена. — Но пока что он меня наградил. Свободой.

Она смотрела, как ссутулившаяся фигура матери скрывается в темном подъезде. Ей было жаль их. Искренне жаль. Но она понимала: если она сейчас даст слабину, если закроет их долги, они никогда не научатся жить. Они снова сядут ей на шею и будут погонять, пока она не упадет. А ей падать нельзя. У неё еще вся жизнь впереди.

Читать далее