Пoкa шoфёp Жукoвa cидeл нa Лубянкe, люди Вacилия Cтaлинa выбpocили eгo жeну c пepинoй нa улицу в мopoз, a бpaтa пocaдили
На рассвете двадцать седьмого апреля 1950 года в комнату на пятом этаже, где бывший шофёр маршала Жукова Александр Бучин спал с женой на перине, брошенной прямо на пол, постучали громко и нетерпеливо.
Он встал, спросил, кто там, и услышал «открывай». Четверо ввалились в прихожую и разбежались по жилищу, где искать было решительно нечего, потому что всё имущество семьи состояло из перины, кухонного стола, сделанного пленным немцем-столяром, и гоночного мотоцикла, который хозяин с трудом втащил на пятый этаж. Старший заорал «Где оружие?», Бучин пожал плечами и предложил искать, а полуодетая Нина дрожала на табуретке. Ордер на арест ему показали только когда обыск закончился.
Пока искали оружие, один из четверых, мордатый, вытряхнул на пол старый комсомольский билет хозяина и нашёл в нём фотографию Жукова размером на паспорт.
— Что ты эту дрянь держишь? — он швырнул карточку на пол. — Что он тебе, отец?
Отцом маршал ему не был, но семь лет, от Западного фронта до Берлина, Бучин просидел за рулём его машины, накрутив, по собственному подсчёту, сто семьдесят тысяч километров фронтовых дорог.
Тульский парень из семьи потомственных шофёров, мотогонщик, он попал к Жукову в сорок первом и ушёл от него в январе сорок восьмого, когда маршала уже сослали командовать округом.
Самым дорогим воспоминанием этих лет у него осталось одно: летом сорок пятого в Берлине, после встречи с союзниками, Жуков сел в машину, обнял его и сказал «Спасибо, Саша, за все».
Больше маршал так его не называл ни разу. После армии Бучин вернулся в мотогонки, тренировал команду ВВС и гонялся сам, а весной пятидесятого рассчитывал взять призовые на соревнованиях и купить Нине мебель, о расстановке которой она мечтала вслух.
Пока четверо шарили по комнате, кто-то из них снял с гвоздя единственную ценную вещь в доме, наручные часы, подаренные братом Алексеем, и ни хозяин, ни хозяйка не заметили, как это было сделано (соавтор Бучина историк Николай Яковлев, сам прошедший внутреннюю тюрьму, добавил, что у него в одиночке украли даже нижние рубашки).
Потом «государственного преступника» усадили на заднее сиденье между двумя чекистами с пистолетами и повезли на Лубянку, дом два, во внутреннюю тюрьму.
Постановление на арест утвердил замминистра госбезопасности Огольцов ещё двадцать первого апреля, и две фразы из него я приведу дословно. Бучин, значилось там, будучи враждебно настроен, распространял среди окружения «гнусную клевету по адресу руководителя партии и правительства» и имел «подозрительные связи с бывшим военным атташе США в СССР Файнмонвилем».
Связь эта состояла в том, что в тридцать седьмом году шофёр случайно встретился с американским атташе, а подозрительность её усиливалась тем, что в сорок пятом он по долгу службы несколько раз возил по Берлину генерала Эйзенхауэра.
Из этого следствие вывело три статьи: два пункта измены Родине, 58-1 «а» и «б», за которые полагалась высшая мера, и антисоветскую агитацию довеском.
Вдумайтесь, читатель, в эту конструкцию обвинения.
Водитель передаёт сведения в Вашингтон через главнокомандующего союзными войсками или, на худой конец, через его сына, и следователи ночами, в тысячный раз, добиваются, чтобы он это подтвердил. Сам Бучин потом сказал, что временами ему казалось, будто он попал в дом умалишённых, и, согласитесь, у него были основания.
Первый протокол допроса от тридцатого апреля начат в двадцать два пятьдесят и окончен в четыре десять, а дальше отметки о времени почти пропадают, потому что записывать их было бы неловко. Его, как это называлось, поставили на конвейер.
Отбой во внутренней тюрьме был в половине одиннадцатого, и почти сразу после отбоя надзиратель поднимал арестанта и вёл на допрос, по дороге нередко запирая на несколько часов в бокс, а глубокой ночью вводил в кабинет к зевающему следователю, который, чтобы разогнать собственный сон, орал и грозился.
В камеру возвращали около шести, в шесть был подъём, а спать днём не давали, и краны отопления, выведенные в коридор, надзиратели прикручивали по своему усмотрению, так что зимой из тёплого кабинета арестант шёл в холодильник (одеяло Бучин назвал тряпкой, которая пропускала свет).
Дело вели полковник Герасимов, а затем подполковник Мотавкин, и у последнего был свой набор аргументов. Режим внутренней тюрьмы, доведший подследственного до умопомрачения, Мотавкин именовал санаторным и обещал перевести упорствующего в Лефортово, где с такими говорят как следует. А на пальцах с неопрятными ногтями он показывал, как берут к ногтю козявку, потому что, по его словам, обламывали и не таких.
Шпионаж был только разминкой перед главным. Довольно быстро выяснилось, чего от шофёра хотят на самом деле, и Мотавкин сформулировал это без дипломатии: «Твой Жуков — Моська, а Сталин слон».
От Бучина требовали показаний о мародёрстве маршала, о трофейном имуществе, о вагонах из Германии, и водитель, видевший все машины и все чемоданы Жукова за семь лет, отвечал следствию, что в моральном отношении маршал «чист как хрусталь», чем очень расстраивал подполковника.
Вместо этого он признавался в собственных грехах, и грехи эти, читатель, стоит перечислить по протоколам. Хвастаясь близостью к Жукову, он не жалел красок для его восхваления. Он утверждал, что маршал в опале несправедливо, сравнивал его с Суворовым и говорил, что «придёт время, когда Сталин ещё пойдёт на поклон к Жукову». В сорок шестом, свозив Жукова с Эйзенхауэром в образцовый подмосковный колхоз, он заметил кому-то, что колхоз этот показывают иностранцам для отвода глаз.
Яковлев, читавший дело как юрист, назвал линию его защиты точно: подследственный бросился на амбразуру и прикрыл собой маршала, взяв на себя всё, что можно было взять.
Дальше начинается то, о чём в заголовке. Через несколько месяцев после ареста Бучина ночью подняли и отвели в бокс, где обычно проводили обыски, раздели, продержали несколько часов под лампами, а под утро заспанный надзиратель принёс свёрток с одеждой и предложил принять её по квитанции на имя А. Н. Бучина. Развернув свёрток, арестант узнал бушлат своего брата Алексея.
— Так я Александр, а не Алексей, — повторил он несколько раз, пока до тюремщика не дошло, что он перепутал заключённых.
На следующем допросе Бучин не отказал себе в удовольствии спросить у Мотавкина, за что посадили брата, и подполковник рявкнул «Откуда знаешь?», а выслушав рассказ о ночной прогулке за бушлатом, помрачнел.
Историю Алексея Бучин узнал позже, уже на воле. Брат пытался его вызволить, добрался до Жукова, когда тот был в командировке в Москве, и получил в ответ то, что маршал мог дать в пятидесятом году, то есть ничего, потому что сам ждал ареста со дня на день. Алексей рассказывал знакомым, что с братом поступили несправедливо, высказывался о властях, как думал, и отправился поближе к брату, во внутреннюю тюрьму.
Следователи сводили их на очных ставках и зазывали коллег полюбоваться на дураков, у которых брат стоит за брата. Младший, Виктор, инструктор по лыжам в шестом управлении МГБ, был выгнан со службы грубо и сразу. Историк Смыслов приводит легенду, будто Бучину удалось передать через освобождавшегося сокамерника записку маршалу из трёх слов «Помогите, товарищ маршал» и получить ответ «Александр Николаевич, сам сижу на чемоданах, жду!». У самого Бучина этой записки нет, но есть брат, дошедший до маршала, и ответ, полученный братом, по смыслу тот же.
Про Нину Мотавкин бросал тёмные намёки, что её «прижали», а как именно, муж узнал на свидании уже в лагере. Зимой к дому подкатил грузовик с автоматчиками, и люди некоего Соколова, которого Бучин сам когда-то рекомендовал на работу к Василию Сталину, поднялись на пятый этаж и выбросили Нину из комнаты прямо на улицу вместе с периной, кухонным столом и мотоциклом.
На вопрос, куда ей деваться, ей ответили «Куда хочешь» и велели, чтобы её ноги вблизи дома не было. Соколова Бучин встретил случайно после освобождения и спросил, как можно было выбросить женщину на мороз, а тот, не смущаясь, ответил, что только исполнил приказ Василия Иосифовича занять комнату, и выяснять предложил у него. Заметьте, читатель, что комнату семье так и не вернули, ни после амнистии, ни после реабилитации.
Александр Бучин, 1949 год
Летом пятьдесят первого безнадёжного арестанта перевезли в Лефортово, и там Мотавкин превзошёл самого себя в брани, а дело, по всем признакам, шло к побоям, к которым «жуковскому холую» рекомендовали готовиться. Бучин, по его словам, решил стоять до конца и тоскливо шёл на очередной допрос, но ничего не случилось. Его вдруг оставили в покое на несколько месяцев, а когда осенью допросы возобновились, велись они вяло и без угроз (в июле пятьдесят первого арестовали министра Абакумова, который и добивался изобличения Жукова, и Яковлев назвал это везением по-крупному).
Весной пятьдесят второго надзиратель отвёл его к бородатому прокурору, где он расписался, что Особое совещание дало ему пять лет лагерей по одной лишь статье об агитации, а шпионаж и измена испарились из дела так же бесшумно, как в него попали.
Потом были Бутырка с полусотней человек в камере, вагон, в котором на обед выдали пересоленную кету и всю ночь не давали воды, Унжлаг в Горьковской области, урки с бритвой у горла, снявшие с него сапоги на глазах у равнодушного конвоя, и работа трелёвщиком на лесоповале (вязать брёвна и цеплять их к трактору, дело для здоровых мужиков, каким он после двух лет одиночки уже не был).
Пятого марта пятьдесят третьего охрана в лагере вдруг растерялась, а иные надзиратели плакали, размазывая слёзы по лицам, и третьего мая Бучина с его «детским» сроком освободили по амнистии.
Он вернулся к матери худой и измождённый, устроился в автобусный парк и следил за Жуковым по газетам, радуясь за него и не напоминая о себе. В пятьдесят пятом, устав от шёпота за спиной про «уголовника», он написал Хрущёву, и семнадцатого декабря Военная коллегия его реабилитировала, но жилплощадь возвращать отказалась. А в октябре пятьдесят седьмого, когда Жуков с шумом слетел со всех постов, шофёр по цепочке знакомых добыл дачный телефон и позвонил сказать слова сочувствия. Жуков обрадовался и позвал в Сосновку, охрана у ворот смотрела на гостя как на бандита, а хозяин вышел и оглядел его.
— Вот вы какой стали, Александр Николаевич!
— Да какой есть, — ответил гость.
За обедом маршал расспрашивал, что говорят в народе о его смещении, и, услышав, что убрали неправильно, помолчал и сказал, что царём быть не собирался.
Александр Бучин
Приход Алёши в пятидесятом он помнил и объяснил гостю то, что тот и так понимал: в тогдашнем его положении он ничего не мог сделать. Знакомство возобновилось, Бучин звонил по праздникам и старался не быть навязчивым, но в шестьдесят седьмом признался, что живёт с женой и сыном по углам. Маршал раскипятился, написал письмо председателю Моссовета Промыслову, и через год семья получила две комнаты на тринадцатом этаже (двадцать пять квадратных метров, в которых шофёр жил и четверть века спустя). Не обнаружив у шофёра особого восторга, Жуков упрекнул его, почему тот не пришёл, когда он был министром обороны, тогда квартира была бы хорошая. Бучин объяснил, что его бы и не пустили. «Нужно было быть понахальнее», сказал маршал, и шофёр пообещал учесть на будущее. В ноябре семидесятого он получил от Жукова первое издание «Воспоминаний и размышлений» с надписью «моему лучшему шофёру, безупречно прошедшему со мной все дороги фронтов Великой Отечественной войны».
К этому остаётся добавить одну подробность. Человека, которого два года допрашивали как американского шпиона на связи с Эйзенхауэром, впервые выпустили за границу в восемьдесят втором году, когда ему было шестьдесят пять, и до пенсии он гонял тяжёлые автопоезда в Италию, Францию и Германию. Ни одна разведка мира, насколько мне известно, к нему так и не обратилась.
