Бpиллиaнтoвaя диaдeмa в oгopoдe гeнepaлa. Кaк пpeдceдaтeль KГБ oбoкpaл бeльгийcкую кopoлeву и чуть нe paзвязaл мeждунapoдный cкaндaл

 

Бpиллиaнтoвaя диaдeмa в oгopoдe гeнepaлa. Кaк пpeдceдaтeль KГБ oбoкpaл бeльгийcкую кopoлeву и чуть нe paзвязaл мeждунapoдный cкaндaл

— Где корона, Серов? - Хрущёв покраснел и стукнул ладонью по столу. - На голове у твоей жинки?!

Председатель КГБ молчал. Отпираться было бесполезно, на столе у Первого секретаря лежала докладная записка Шверника «О фактах преступной деятельности Серова», а в бельгийском посольстве уже знали, у кого именно хранится диадема их королевы.

Историк Геннадий Соколов, восстановивший эту сцену по документам, утверждает, что именно после этого разговора всесильный глава госбезопасности впервые в жизни понял, что проиграл.

Но прежде чем рассказать о том, как бриллиантовая диадема бельгийской королевы оказалась закопанной в подмосковной земле, придётся вернуться на тринадцать лет назад, в развалины поверженного Берлина.

В мае сорок пятого комиссар госбезопасности второго ранга Иван Александрович Серов чувствовал себя хозяином в Германии, и для этого у него имелись все основания.

Уполномоченный НКВД по Группе советских оккупационных войск, он расположился в бывшем особняке Геббельса (вкус к чужой роскоши у Ивана Александровича был отменный) и приступил к «оперативной деятельности». Сталин поручил ему операции по пленению нацистской верхушки и взятию фюрербункера вместе с рейхсбанком.

В подвалах рейхсбанка обнаружились мешки с деньгами, и генерал распорядился ими по-хозяйски. Из восьмидесяти миллионов рейхсмарок семьдесят семь были потрачены «на оперативные нужды», а что за нужды были такие, никому отчитываться не пришлось.

Его подчинённый Хренков впоследствии показал на следствии, что «Серов, будучи человеком падким к чужому добру, начал заниматься присвоением ценностей и имущества ещё в Польше».

Вот и судите, читатель, каков был аппетит.

Ещё в Лодзи, ещё по дороге к Берлину, генерал отправил в Москву целый вагон из особняка немецкого гауляйтера, а сопровождала тот вагон его собственная супруга Вера Ивановна с бумагой мужа о бестаможенном пропуске (удобная штука, прямо скажем, когда муж командует безопасностью оккупационной зоны).

В Бабельсберге, из особняка гросс-адмирала Рёдера, Серов велел выломать мраморный камин и установить у себя на московской квартире.

В Польше и Германии его прозвали «Иваном Грозным», и прозвище было вполне заслуженным.

Министр внутренних дел Дудоров, позднее расследовавший похождения Серова, писал в своей рукописи, что из Германии было вывезено «большое количество мебели, дорогой посуды, хрусталя, художественных картин, ковров, фамильного баронского столового серебра, ценнейших сервизов, гобелена и многих других дорогих антикварных предметов, вывезенных из особняков немецких аристократов Потсдама и Берлина».

Для перевозки всего этого добра потребовался пятьдесят один железнодорожный эшелон. (Тут уж, как говорится, не жадность, а размах.)

Иван Серов

И вот среди всех этих гобеленов, мехов и хрусталей обнаружилась вещица особого рода, от которой у любого ювелира перехватило бы дыхание. Платиновая диадема в стиле ар-нуво, вся в завитках и растительных мотивах, с крупным камнем почти в шесть каратов по центру.

Заказала её бельгийская королева Елизавета у французского дома Картье ещё до Первой мировой, и с тех пор корона считалась одним из изящнейших украшений европейских монарших домов. Когда Гитлер оккупировал Бельгию в сороковом году, диадема исчезла, то ли её прибрал Геринг, то ли кто-то из его подручных.

Спустя пять лет она попала в руки человека, которому Сталин доверил потрошить берлинские подвалы.

Что сделал с ней генерал?

Рукопись Дудорова отвечает:

«Серов тайно похитил и привёз для себя так называемую «шапку Мономаха», бриллиантовую корону и закопал её в землю около собственной дачи в Архангельском посёлке под Москвой».

Взял и зарыл, как деревенский мужик прячет горшок с монетами от продразвёрстки.

Признаться, меня это поразило. Какова бы ни была широта натуры нашего героя, но закапывать королевские бриллианты под кустом на дачном участке мог только человек, который отлично понимал, что добыча его такого свойства, за которую при случае не поздоровится и ему самому.

А ведь нашёлся человек, который попробовал остановить это безобразие. Им стал генерал-лейтенант Константин Фёдорович Телегин, член Военного совета Группы оккупационных войск, ведавший всеми хозяйственными вопросами. Боевой политработник, прошедший Сталинград и штурм Берлина, близкий друг Жукова. По фронтовой привычке он не был склонен к дипломатии и говорил то, что думал.

— Без разрешения Военного совета из Германии ничего не вывозить, - сказал он Серову в лицо.

Серов выслушал, кивнул и сделал то, что умел лучше всего. Как пишет Дудоров, «Серов обратился из Германии с письмом к Берии в ноябре 1945 года, после которого генерал Телегин был немедленно арестован и отправлен в лагерь».

Арестовали Телегина, правда, не сразу, а в январе сорок восьмого, но результат был предрешён ещё с ноябрьского письма.

Вот и подумайте, читатель, фронтовик, генерал-лейтенант, прошедший всю войну без единого пятна, попытался призвать чекиста к порядку и получил за это двадцать пять лет лагерей.

На допросах от него требовали показаний на Жукова и самого Серова, и когда Телегин отказался, к нему применили физическое воздействие. По воспоминаниям дочери генерала Крюкова, арестованного по тому же «трофейному делу», Телегина допрашивали так жёстко, что он забыл имена собственной жены и детей.

Когда допрашиваемые уже не могли сопротивляться, им подсовывали протоколы на подпись.

Константин Федорович Телегин

В ноябре пятьдесят первого Военная коллегия Верховного Суда рассмотрела дело Телегина, но на суде он отказался от вынужденных показаний, дело вернули на доследование, а повторный суд в марте пятьдесят второго дал ему полных двадцать пять лет. Реабилитировали Телегина только в июле пятьдесят третьего, уже после ухода Сталина, но сломанное здоровье и потерянные годы ему, понятно, никто не вернул. Эшелоны же с чужим добром к тому времени давно прибыли в Москву.

Тем временем бриллиантовая диадема лежала себе в подмосковном чернозёме, и, казалось бы, о ней можно было спокойно забыть. Но забыть не давали.

В Брюсселе о пропавшей короне помнили очень хорошо. Королева Елизавета Бельгийская, женщина с характером (западные газетчики прозвали её «Красной королевой» за визиты в социалистические страны и дружбу с Москвой), расставаться с фамильной драгоценностью не собиралась.

В первые послевоенные годы бельгийцам было не до розысков, сын Елизаветы, Леопольд III, сотрудничал с оккупантами, и скандал с его отречением занимал страну куда больше, чем судьба ювелирных украшений.

Но к середине пятидесятых настроения переменились, и возвращение диадемы сделалось для бельгийского двора вопросом фамильной гордости.

Помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Дафна Парк (впоследствии баронесса), числившаяся вторым секретарём британского посольства в Москве, а на деле работавшая на разведку МИ-6 (газеты потом назовут её «Джеймсом Бондом в юбке», и это будет недалеко от истины), проделала блестящую штуку.

Она сняла трубку, набрала номер бельгийского посольства и довольно громко сообщила знакомому дипломату, что ей достоверно известно, где находится пропавшая корона, а супругу генерала Серова недавно якобы видели в этой самой диадеме на вечернем спектакле в Большом.

Семья Серова

Уж не знаю, читатель, была ли Вера Ивановна Серова настолько дерзкой щеголихой, чтобы красоваться в чужой короне перед московской публикой (я, признаться, в этом сильно сомневаюсь), но баронесса Парк отлично знала, что каждое слово, произнесённое по её телефону, записывается на Лубянке. Она рассчитывала, что запись окажется в Кремле раньше, чем высохнут чернила на протоколе перехвата, и не ошиблась.

Хрущёв, получив сведения, пришёл в ярость. Надо сказать, что к этому моменту компромат на Серова копился давно и с разных сторон. Досье на него завёл ещё министр госбезопасности Абакумов и передал по наследству, а Дудоров с подачи Хрущёва собрал новые материалы, которые легли на стол председателю Комитета партийного контроля Швернику.

Дудоров даже привёз лично Хрущёву личное дело отца Серова, обнаруженное в архивах Вологды, и выяснилось, что Серов-старший служил «старшим офицером конного урядника полицейской стражи» в Кадомской тюрьме для политических заключённых, а сын это от партии всю жизнь скрывал.

— Как можно допускать такое положение, - говорил Дудоров Хрущёву, - когда папаша двенадцать лет творил расправы над политзаключёнными, а его сын возглавляет Комитет государственной безопасности?

Хрущёв выслушал, забрал дело и молча положил в стол. Выяснилось потом, что Серов приходился Хрущёву сватом, и родственные чувства оказались для Никиты Сергеевича превыше всего. Или почти всего, потому что с бриллиантовой диадемой вышла иная история.

Хрущёв и Серов в годы Великой Отечественной

В последний день пятьдесят восьмого года, тридцать первого декабря, Шверник положил на стол Хрущёву документ, от которого уже нельзя было отмахнуться. Записка называлась «О фактах преступной деятельности Серова» и подробно перечисляла всё, от рейхсбанковской валюты и берлинских ценностей до эшелонов с чужим имуществом и злополучной диадемы.

Тут уж и родственные чувства не спасли.

А корона к тому моменту, по всей видимости, уже вернулась к хозяйке. Весной пятьдесят восьмого бельгийская королева Елизавета прилетела в Москву, как почётная гостья Международного конкурса имени Чайковского (что характерно, Ворошилов пригласил её лично).

По версии историка Соколова, именно тогда диадему передали бельгийской стороне, а обе стороны договорились об этом молчать. Бельгийцам не хотелось объяснять, как их корона оказалась в руках нацистов (вопрос Леопольда по-прежнему многих волновал), а Москве и подавно было незачем рассказывать миру, что первый председатель КГБ хранил чужую корону в огороде.

Два года спустя, в 1960-м, на свадьбе своего внука, молодого короля Бодуэна, восьмидесятичетырёхлетняя Елизавета вышла к гостям в бриллиантовой диадеме, которую никто не видел на ней последние два десятилетия.

Газеты восхищались, публика аплодировала, и ни одна живая душа не спросила, где побывала эта корона между сороковым и шестидесятым годом. Когда же Соколов, расследуя эту историю, спросил самого Серова о короне, тот буркнул: «Корону вернули? Вернули».

И больше не произнёс ни слова.

Для Серова бриллиантовая история стала началом долгого и неостановимого падения.

Серов

В декабре пятьдесят восьмого его пересадили из кресла председателя КГБ в кабинет попроще, начальником военной разведки, ГРУ. Понижение бросалось в глаза, хотя обставили его вежливо, «с сохранением материального содержания».

Ивашутин, сменивший его позже в ГРУ, говорил, что «Серова сняли не только из-за Пеньковского. За ним были и другие «прошлые дела», которые могли подорвать авторитет Хрущёва».

В феврале шестьдесят третьего Серова сняли с должности, в марте содрали генеральские звёзды (из генерала армии он стал генерал-майором) и отобрали Золотую Звезду Героя.

А через два года, в шестьдесят пятом, исключили из партии «за нарушение социалистической законности и использование служебного положения в личных целях».

Оставшиеся двадцать пять лет Иван Александрович прожил в тишине и забвении. Лето 1990 года стало для него последним, до восемьдесят пятого дня рождения оставалось всего два месяца. Ни реабилитации, ни партийного билета вернуть ему так и не удалось, а о Золотой Звезде и говорить нечего.

А вот финал этой истории оказался не менее интересным.

В 2012 году внучка Серова, Вера, затеяла ремонт на дедовой даче в Архангельском. Когда рабочие ломали стену гаража, в кирпичной кладке обнаружились два старых чемодана, набитых рукописями, дневниками и блокнотами.

Оказалось, бывший председатель КГБ тайно вёл дневники с тридцать девятого года и после отставки переработал их в мемуары, которые замуровал в стену от бывших коллег. КГБ после его ухода провёл негласный обыск дачи, но действовал так топорно, что даже не вскрыл обшивку стен.

Бриллиантовую корону генерал не сберёг, а тайные записки сохранил. Вот она, судьба чекиста: чужое добро отобрали, а собственные секреты пережили и хозяина, и его контору.

Читать далее

Чтo cдeлaли c нaчaльникoм OБХCC, кoтopый пoтpeбoвaл близocти oт пpocитeльницы, a oнa oкaзaлacь нaживкoй KГБ

 

Чтo cдeлaли c нaчaльникoм OБХCC, кoтopый пoтpeбoвaл близocти oт пpocитeльницы, a oнa oкaзaлacь нaживкoй KГБ

Начальник областного ОБХСС Ахат Музаффаров откинулся в кресле, окинул посетительницу оценивающим взглядом и деловито сообщил, что потребуется тысяча рублей, а вопрос решим завтра.

Потом вызвал подчинённого и велел устроить женщину в гостиничный люкс, чтобы не уехала. Просительница поняла, что кроме денег от неё ждут кое-что ещё.

Она могла бы просто сесть на поезд до Ташкента и забыть этот кабинет как дурной сон, но вместо вокзала направилась в областное управление КГБ.

Вот и подумайте, читатель, человек, которому по должности полагалось ловить расхитителей социалистической собственности, сам оказался расхитителем покрупнее тех, кого ловил.

В Бухаре начала восьмидесятых Ахата Музаффарова знали все. Директора магазинов и заведующие складами протаптывали к его кабинету потаённые тропинки, и каждый нёс конверт.

Гдлян и Иванов, которые потом приняли это дело к расследованию, писали в «Кремлёвском деле», что взять Музаффарова с поличным можно было в любой день, потому что взятки шли конвейером.

Полковник милиции, борец с хищениями и по совместительству главный хищник Бухарской области, получал свою дань так же буднично, как почтальон разносит газеты, и хранил нажитое практически в открытую, в домашнем сейфе (надо полагать, считая себя настолько неприкасаемым, что и прятать незачем).

А между тем КГБ Узбекистана уже три месяца держал Музаффарова «под колпаком». Началось всё в Москве, когда в ноябре восемьдесят второго генсеком стал Юрий Андропов, бывший шеф комитета, и впервые за долгие годы политический сыск получил прямые указания не копить компромат на мафию, а реализовывать его.

Председатель КГБ республики Левон Мелкумов оказался, как выражались сами чекисты, между молотом и наковальней, ведь секретные инструкции по-прежнему запрещали собирать информацию на партийно-советские органы, а приказ из Москвы требовал ровно противоположного.

И всё-таки приказ есть приказ.

Разрабатывала операцию маленькая группа офицеров из Ташкента, в Бухаре в курсе были от силы четыре человека, все из местного УКГБ, и каждый кивал на Ташкент, мы, мол, только выполняем. В рабочих кабинетах милицейского начальства появились «жучки», телефонные линии взяли на прослушку, а на улицах время от времени мелькали неприметные «наружники».

Три месяца негромкой слежки подтвердили то, о чём и так шептались на базарах, что Музаффаров берёт у всех, много и без стеснения.

Оставалось только дождаться удобного момента. И тут в Бухару приехала эта женщина.

Для иллюстрации

Двадцать шестого апреля 1983 года в Бухару из Ташкента приехала молодая женщина. Дело у неё было самое житейское, один её знакомый отбывал срок в местной спецкомендатуре, и она хотела посодействовать его досрочному освобождению. Люди бывалые подсказали адрес, мол, идите к Музаффарову, он может всё. Женщина и пошла.

Ахат принял её в служебном кабинете, и тут, как ехидно замечали потом Гдлян с Ивановым, полковника повело.

«Не пропускавший ни одной юбки Ахат заёрзал на месте».

Гостья ему приглянулась, но у начальника горело срочное поручение, нужно было мчаться в столицу. Облизнувшись, он коротко бросил, что потребуется тысяча рублей и завтра вопрос будет решён. Подчинённому приказал отвести просительницу в лучший номер местной гостиницы, а расчёт был прост, никуда не денется, подождёт до завтра.

Просительница, однако, оказалась не из робких. Оставшись одна, она быстро сообразила, что одними деньгами плата не ограничится и Музаффаров явно рассчитывал получить кое-что другое. Женщина, судя по протоколу допроса, пришла в ярость, потому что «была возмущена поведением Музаффарова, поэтому обратилась в КГБ».

Я полагаю, Музаффаров потом не раз проклинал свою привычку заглядываться на посетительниц, и именно эта, обычная по его меркам выходка, стоила ему всего.

Чекисты, надо думать, не поверили своей удаче, ведь они-то готовили ловушку сами, а тут заявительница явилась добровольно. Женщине объяснили порядок действий, дали подписать заявление и выдали тысячу рублей, завёрнутых в газету. Серии и номера каждой банкноты загодя внесли в протокол. Просительница стала заявительницей, а рядовой визит к чиновнику превратился в оперативную комбинацию.

— Деньги передадите в кабинете, - объяснили ей. - После этого сразу уходите и сообщите нам.

Женщина кивнула.

На следующий день, ближе к вечеру, заявительница явилась к Музаффарову и положила перед ним газетный свёрток. Полковник принял деньги с видом человека, которому несут положенное, и попробовал завести светскую беседу, но женщина коротко попрощалась и вышла за дверь.

Ахат не забеспокоился (подумаешь, набивает себе цену), а она уже набирала условленный номер. Деньги у него, действуйте. Ташкентская группа к тому моменту расположилась в городе и ждала сигнала.

Брать решили по дороге домой, подальше от управления внутренних дел. Чекисты знали привычку Музаффарова, который, получив очередную мзду, он всегда отвозил деньги домой. Служебная «Волга» с верным водителем Садулло Бурановым за рулём выехала из города по пыльной дороге в направлении Ромитана, где жил полковник.

— Стоп! Выходите из машины!

Музаффаров и Буранов были задержаны, рассажены по разным автомобилям и доставлены обратно в Бухару, в новое здание областного УКГБ. Свёрток с мечеными купюрами нашли при нём, и это делало любые отпирательства бессмысленными.

Изъятие ценностей

А в ту же ночь начались обыски в доме начальника ОБХСС, и результаты (зарплата его была сто восемьдесят рублей в месяц) потрясли даже бывалых оперативников.

В домашнем сейфе Музаффарова лежали миллион сто тридцать одна тысячв сто восемьдесят три рубля наличными, плюс золотые монеты царской чеканки и ювелирные изделия, так что общая стоимость изъятого потянула на полтора миллиона рублей.

Чтобы заработать такую сумму честным трудом на должности начальника ОБХСС, Музаффарову пришлось бы служить лет семьсот (без отпуска и выходных).

Деваться Музаффарову было некуда. Свёрток с мечеными банкнотами, миллион в сейфе, месяцы прослушки. Полковник сообразил, что единственный способ сохранить голову, это выложить всё, и принялся сочинять «явку с повинной» одну за другой, называя фамилии, даты и суммы. Поначалу главных покровителей он обходил молчанием, но следователь КГБ полковник Ганиходжаев быстро дал ему понять, что известно куда больше, чем Ахат рассчитывал, и с каждым новым допросом тот становился разговорчивее.

Параллельно взяли и Шоды Кудратова, директора городского промторга и давнего сообщника Музаффарова. Кудратов был из тех людей, которым власть ударяет в голову, как молодое вино, и он обожал повторять подчинённым: «Закон - это я, Шоды Кудратов».

Его усадьбу перетряхивали трое суток подряд и нашли такое, что оперативники только присвистывали. Полмиллиона наличными, а ещё несколько здоровенных стеклянных бутылей, доверху засыпанных ювелирными украшениями и золотыми монетами (стекло, видимо, считалось лучшей защитой от сырости и моли). Общий итог перевалил за четыре миллиона.

Изъятие спрятанных ценностей

Когда по Бухаре разнеслась весть о двух арестах, в городе поднялся переполох, какого не бывало со времён басмачей. По улицам шныряли автомобили с ташкентскими номерами, а за глиняными дувалами по ночам разгорались костры на которых не плов готовили и не мусор палили. Наутро мальчишки находили в золе обрывки бумаги с полустёртым ленинским профилем, полусожжённые полтинники и сотенные.

Ассигнации летели в огонь пачками, потому что хранить их стало страшнее, лучше сжечь. Чекисты из машин иной раз наблюдали эти костры почти вплотную, но предъявить ничего не могли, потому что хозяин бумажек, если его ловили за руку, только пожимал плечами, мол, мои кровные, хочу в печку, хочу в арык.

Бухарский обкомовский босс Абдувахид Каримов за трое суток полностью очистил свой дом от всего, что могло бросить на него тень.

Милицейский начальник Дустов переплюнул даже его и со стен снял ковры, со шкафов смёл безделушки, так что после его хлопот в квартире остались только гвозди в стене да пыльные прямоугольники на обоях (что называется, перестарался от усердия).

Единственным, кто понадеялся на русское «авось», оказался Кудратов, и зря. После того как в его доме не оставили камня на камне, уже никто в городе не хранил при себе лишней копейки. Нажитое раскидывали по кишлакам мелкими партиями, везли на ослах и в багажниках «Москвичей», а самые ценные вещицы, бриллиантовые серьги и золотые червонцы, доверяли мальчишкам, у которых карманы проверяли реже всего.

А показания Музаффарова тем временем потянули за собой цепочку, которую уже было не остановить. В июне восемьдесят третьего арестовали начальника областного УВД Дустова (помните, с гвоздями вместо ковров). На допросе выяснилось, что за своё кресло он носил деньги и министру республиканского МВД Эргашеву, и первому секретарю обкома Каримову.

Суммы были обговорены наперёд, дополнительные «подарки» золотом шли отдельной строкой,.

Цепочка уходила всё выше, и конца ей не было видно.

Шараф Рашидов и Ахмаджон Адылов

Первого сентября 1983 года дело № 18/58115-83 принял к производству следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Тельман Гдлян. Он, по собственному признанию, поначалу недоумевал, зачем гонять «важняка» из Москвы ради взяточников средней руки.

А потом увидел полтора миллиона из сейфа Музаффарова и четыре миллиона из фляг Кудратова, и недоумение быстро прошло. К делу подключился тридцатилетний Николай Иванов, и началась шестилетняя эпопея, в ходе которой следственная группа разрослась до двухсот девяти человек, а количество возбуждённых дел перевалило за восемьсот.

Под следствие попали больше четырёх тысяч человек, от областных партийных секретарей и милицейских генералов до десятка Героев Социалистического Труда. Даже брежневский зять Юрий Чурбанов, первый замминистра МВД, оказался на скамье подсудимых и получил двенадцать лет.

В мемуарах Егора Лигачёва есть эпизод, который объясняет, как была устроена вертикаль. Андропов вызвал его и сказал:

«Тысячи писем идут из Узбекистана о взяточничестве, пригласите товарища Рашидова и побеседуйте с ним».

Лигачёв замялся. Он всего лишь заведующий отделом ЦК, а Рашидов кандидат в Политбюро. Но андроповский каток было уже не остановить.

Шараф Рашидов, почти четверть века правивший Узбекистаном, не дожил до суда, тридцать первого октября восемьдесят третьего его не стало (ходили упорные слухи, что уход был добровольным, но доказательств так и не нашлось).

А что же Музаффаров?

Сотрудничество со следствием, «явка с повинной» и откровенные показания, благодаря которым посыпалась вся бухарская вертикаль, не помогли ему.

Тринадцатого мая 1986 года Верховный суд Узбекской ССР вынес приговор. Ахат Музаффаров и министр хлопкоочистительной промышленности Вахабджан Усманов получили высшую меру.

Приговор привели в исполнение, и борец с расхитителями разделил участь тех, кого когда-то ловил, а началось всё с масленого взгляда на молодую просительницу, которую он совершенно напрасно велел устроить в гостиничный люкс.

Читать далее

Aтaмaн, кoтopoму нe хвaтилo двух нeдeль дo тpoнa

 

Aтaмaн, кoтopoму нe хвaтилo двух нeдeль дo тpoнa

Мало кто помнит, что весной 1919 года шеститысячный отряд бывшего штабс-капитана царской армии заставил бежать из Одессы двадцать пять тысяч солдат Антанты (французов и греков вперемешку с поляками).

Победитель был награждён орденом Красного Знамени, а через месяц объявил войну тем, кто этот орден ему вручил.

Никифор Григорьев за один год умудрился послужить пяти властям, предать каждую из них и на две майские недели стать самым опасным человеком на всей Украине.

А начиналось всё скромно, даже как-то блекло. Будущий атаман появился на свет в 1884 (по другим данным в 1885) году в захолустных Дунаевцах Подольской губернии, и при рождении звался Никифором Серветником.

Фамилия вышла нескладная, для военной карьеры негодная, и когда семья перебралась в село Григорьевка Херсонской губернии, молодой Никифор долго не раздумывал и взял себе фамилию по названию нового местожительства.

Образования ему хватило на двухклассную школу, после чего служил то акцизным чиновником, то, по другим сведениям, полицейским. Но ещё в семнадцать лет он записался добровольцем в армию, а когда загремели пушки на сопках Маньчжурии, уже дрался под Ляояном и Сандепу.

В германскую войну Григорьев (так мы его теперь и будем звать) отличился ещё серьёзнее, и тут я позволю себе обратить внимание читателя на одну деталь.

Он командовал дивизионной командой разведчиков при штабе 64-й пехотной дивизии, а начальником этого штаба был подполковник Дроздовский, который скоро поведёт свой легендарный отряд добровольцев от Румынии до Дона.

Вот и подумайте, каких людей встречала судьба на пути херсонского крестьянина с поддельной фамилией. Четыре ордена и два ранения, контузия, чин штабс-капитана (потолок для человека без военного училища) и репутация храброго, но слишком уж себялюбивого офицера.

Дальше начался карнавал перебежек, от которого и поныне кружится голова. Февральская революция застала Григорьева инструктором учебной команды запасного полка, и он немедленно подался к украинским эсерам, поддержал Центральную Раду, а после гетманского переворота сделал карьеру при Скоропадском, дослужившись до полковника (что по тем временам было проще, чем в мирное, но всё же).

Когда же осенью восемнадцатого крестьяне подняли оглушительный бунт против немецких реквизиций, наш полковник мигом очутился на стороне бунтующих: собрал двести человек, напал на гетманскую полицию, разгромил карательный отряд и разбил австрийский эшелон на станции Куцовка.

К зиме под его командой стояло уже шесть тысяч штыков.

Атаман Григорьев

Тут появилась Директория, и Григорьев, куда ж без него, тотчас присягнул Петлюре, за что получил пышное звание «атамана повстанцев Херсонщины и Таврии».

Звучало громко, и Николаев с Херсоном он действительно захватил. Но радость оказалась коротка, потому что в январе девятнадцатого на рейде Николаева появились английские корабли с пятитысячным десантом, следом высадились французы и греки, и атамана вышвырнули из всех причерноморских городов, а Директория уступила интервентам без единого слова протеста.

Григорьев скрежетал зубами, а тут ещё арест полковника Болбочана подлил масла в огонь: атаман убедил себя, что Петлюра расправляется с неугодными командирами, и следующим будет он сам.

«В Киеве собралась отамания, австрийские фендрики резерва, сельские учителя и всякие карьеристы и авантюристы», - сказал он напоследок и переметнулся к большевикам.

Раковский, глава советского правительства Украины, не скрывал восторга и отбил в Москву телеграмму, что заключено соглашение с атаманом, который командует крупными партизанскими силами на Херсонщине.

Для красных это был подарок, готовая бригада в шесть тысяч штыков, а если что пойдёт не так, можно всегда сказать, что атаман действовал самовольно. Антонов-Овсеенко, командующий Украинским фронтом, пригляделся к новому комбригу и записал всего два слова: «Честолюбив, обладает военным талантом».

— Ну, положим, талант-то есть, - якобы добавил он в кругу штабных офицеров. - А вот на чью мельницу он воду польёт, поживём, увидим.

В марте бригаду Григорьева бросили на Херсон, где засели около пяти тысяч греков, французов и белогвардейцев. Пять дней шли упорные бои, греков оттеснили в порт, а десятого марта город пал.

Трофеи достались щедрые, шесть орудий, около ста пулемётов и семьсот винтовок. Раковский прислал поздравительную телеграмму, и правильно сделал, потому что «Антанту» формально разбили отряды, за которые советское правительство перед Европой не отвечало. Удобная позиция, вот и судите, читатель, кто кого использовал.

Н. Григорьев в 1907 г.

Но главный триумф ждал впереди. В апреле григорьевцы двинулись на Одессу, где против них стояли двадцать пять тысяч французов, двенадцать тысяч греков, два полка поляков и ещё немцы с белогвардейцами. У станции Березовка дело дошло до захвата пяти танков (это в девятнадцатом-то году!), а второго апреля генерал д'Ансельм объявил эвакуацию.

Шестого числа интервенты покинули город, бежали так спешно, что бросили на причалах горы военного имущества, и григорьевцы разграбили одесские склады с энтузиазмом.

Атаман наложил на одесскую «буржуазию» контрибуцию в пятьсот миллионов рублей, поклялся «поставить к стенке» самого Мишку Япончика и вообще вёл себя так, будто Одесса досталась ему на вечное пользование (что, мягко говоря, не соответствовало действительности).

Начальник штаба бригады Тютюнник вспоминал позже:

«Я мог приступить к осуществлению моей мечты о наступлении на десант Антанты и белогвардейцев, засевших в Причерноморье».

Признаться, я и сам опешил, когда узнал, что григорьевцы в эти же дни заглянули в заповедник Аскания-Нова и истребили редчайших степных зубров. Раковский отправил грозную телеграмму, но атаман на неё и бровью не повёл.

А тем временем тучи над Григорьевым сгущались. Секретарь ЦК КП(б)У Пятаков написал Антонову-Овсеенко прямым текстом:

«Григорьева необходимо как можно скорее ликвидировать».

Командующий, правда, решил, что атаман ещё пригодится для похода в Румынию на помощь венгерской революции, и развязку отложил напрасно. Григорьев отвёл дивизию в родные места, под Елисаветград, и тут всё полетело в тартарары:

крестьяне стонали от продразвёрстки, чекисты арестовывали направо и налево, а продотряды из России вычищали амбары до зёрнышка.

Дивизия заволновалась, и седьмого мая командарм Худяков потребовал навести порядок, но чекисты, посланные арестовать атамана, были встречены пулями его же солдат.

Отступать было некуда, и восьмого мая Григорьев издал свой знаменитый «Универсал», который, по мнению историков, написал за него начштаба Тютюнник.

«Народ украинский! Бери власть в свои руки. Пусть не будет диктатуры ни отдельного человека, ни партии», - звучало в воззвании.

За атаманом стояла нешуточная сила, двадцать тысяч бойцов, полсотни орудий, семьсот пулемётов и шесть бронепоездов.

Уж вы мне поверьте, читатель, большевики тогда были напуганы всерьёз.

Григорьевцы захватили Елисаветград и ворвались в Екатеринослав, заняли Черкассы с Кременчугом, а в Киеве уже готовили эвакуацию.

— Вся Украина горит, - докладывали из штабов. - Григорьев движется на Харьков.

Сам же атаман писал Махно:

«От комиссаров и Чрезвычайной комиссии не было жизни, коммунисты диктаторствовали. Мои войска не выдержали и вынуждены были сами гнать комиссаров».

На две майские недели бывший акцизный чиновник из Дунаевцев, с двухклассным образованием и поддельной фамилией, сделался хозяином половины украинского юга.

Историк Савченко написал о нём точно: «головной атаман» с потенциалом беспощадного диктатора. Вот только для диктатуры требуются хотя бы минимум политического чутья и умение находить союзников, а у Григорьева из всех достоинств в избытке имелось одно лишь самолюбие.

Против мятежников бросили тридцать тысяч штыков, и к концу мая всё было кончено. Ворошилов, Дыбенко и Пархоменко методично выбивали григорьевцев из городов, силы атамана сократились до трёх тысяч, и он бежал в степь, где встретил Нестора Махно.

Два атамана заключили союз:

Григорьев стал главнокомандующим, Махно возглавил военный совет.

Но два медведя в одной берлоге не уживаются, и «батько» это отлично понимал. Когда махновцы перехватили двух деникинских офицеров, везших Григорьеву секретное письмо от белого командования, судьба атамана была решена.

Григорьев (слева) и Антонов-Овсеенко. 1919 год

Двадцать седьмого июля 1919 года в селе Сентово, под предлогом «съезда повстанцев», Григорьева заманили в помещение сельсовета. Чубенко, ординарец Махно, начал обвинять атамана в сношениях с Деникиным.

— А кто слал делегацию к Деникину? - Чубенко подступил ближе, не сводя глаз с атамановых рук. - К кому приезжали офицеры, которых наши хлопцы повесили?

Григорьев покраснел и рванул из кобуры наган, но Чубенко ждал именно этого.

«Я выстрелил в упор и попал выше левой брови, - рассказывал он позднее. - Григорьев крикнул: „Ой, батько, батько!" и кинулся к двери».

Атаман выскочил во двор, а Махно крикнул: «Бей атамана!» Телохранитель Григорьева, дюжий грузин, попытался защитить хозяина, стреляя из маузера, но набежавшие махновцы застрелили обоих и вынесли тела со двора.

— Поспорили, - сказал Махно вбежавшему адъютанту, кивнув на тёмные пятна на полу, и пошёл заниматься делами.

Часть григорьевцев разбежалась по степи, часть влилась в махновскую армию. А Мишка Япончик, которого Григорьев грозился «поставить к стенке», в те дни командовал красноармейским полком, набранным из одесских уголовников, и давил остатки мятежа (вот она, ирония гражданской войны, да и только). Советский поход через Румынию на помощь Венгрии так и не состоялся, и немалая доля вины за это лежала на сгинувшем атамане из Дунаевцев, который две недели водил за нос пол-Украины.

Почти полвека спустя режиссёр Андрей Тутышкин снял «Свадьбу в Малиновке», где Григорьев ожил в образе пана-атамана Грициана Таврического. Зрители хохотали в голос, не подозревая, что у их любимого комического злодея был реальный прототип, и что этот прототип, коли уж на то пошло, совсем не был смешон.

Читать далее

Cиpoты

 

Cиpoты

Они были самыми красивыми отпрысками династии. Их портретами засматривалась Европа, их свадьбы гремели на весь мир, а имена связывались с самыми скандальными событиями при дворе.

Их называли последними романтиками дома Романовых.

«Мама умерла, чтобы я жил»

Имение Ильинское под Москвой, поздняя осень 1891 года. Великокняжеская чета — Сергей Александрович и Елизавета Федоровна Романовы — принимали дорогих гостей: младшего брата Сергея, великого князя Павла Александровича, и его молодую жену, греческую принцессу Александру Георгиевну.

Александра (домашние звали ее Алли) была на исходе восьмого месяца беременности. Несмотря на это, женщина была весела и полна жизни. Ничто не предвещало беды. Гостили шумно, по-родственному: прогулки по парку, долгие чаепития, разговоры до темноты.

В тот вечер Александра Георгиевна, смеясь, рассказывала что-то за ужином, как вдруг осеклась на полуслове. Побледнела, схватилась за живот. Ее отвели в спальню. Сначала думали: просто усталость, обычное недомогание. Но через час стало ясно: начались преждевременные роды, отягощенные тяжелым осложнением — эклампсией. В те годы это был фактически приговор.

Имение Ильинское стояло вдали от больших городов. Телеграммы летели в Москву, к лучшим врачам, но время работало против них. Пока искали экипажи, пока доктора собирались в путь, положение принцессы ухудшалось с каждой минутой.

Единственной, кто был рядом, оказалась повитуха, которую привезли из соседней деревни. Старуха в темном платке, перепуганная до смерти тем, что ей предстоит принимать роды у столь высокой особы, делала, что могла. Но справиться с эклампсией она была бессильна.

— Господи, спаси и сохрани, — шептала она, принимая младенца.

Мальчик родился едва живым. Повитуха растирала его, дула в рот, и наконец сквозь ночную тишину раздался слабый крик.

— Князь, наследник, — выдохнула старуха, протягивая сверток великому князю Павлу.

Тот на сына даже не посмотрел. Великий князь стоял на коленях у постели жены, сжимая ее побелевшую руку. Алли была без сознания. Врачи, добравшиеся до Ильинского только на рассвете, лишь развели руками. Шесть дней цветущая молодая мать была в коме. Шесть дней Павел Александрович не отходил от нее, забыв о существовании новорожденного сына и старшей дочери. 24 сентября 1891 года сердце двадцатилетней принцессы остановилось.

В глубине души Павел Александрович винил крошечного мальчика, названного Дмитрием, в смерти любимой Алли. В мемуарах, изданных много лет спустя, в эмиграции, старшая сестра Дмитрия Мария Павловна напишет об этих днях скупо и точно: «Все произошло так неожиданно, что не успели вовремя привезти врачей… Когда врачи наконец прибыли, мать была уже в коме, из которой так и не вышла».

Строгая тетя Элла и бегство отца

Павел Александрович так и не смог оправиться, уехал за границу, а осиротевших детей — четырехлетнюю Марию и двухлетнего Дмитрия — приютили брат Сергей с супругой. Новой «мамой» стала великая княгиня Елизавета Федоровна (кровных детей так и не родившая), дети называли ее тетей Эллой.

Елизавета Федоровна была женщиной удивительной красоты и столь же удивительной строгости. Фрейлины шептались о болезни, запрещавшей ей иметь детей, полагали, что для Марии и Дмитрия она станет прекрасной матерью, но… Элла была холодна, как мраморная статуя.

— Вы должны помнить, кто вы, — говорила она Марии, когда та, устав от уроков, начинала капризничать. — Но помнить не для того, чтобы гордиться, а чтобы быть выше слабостей. Простота в общении, строгость к себе и милосердие к другим.

Детей держали в строгости. Английские няни говорили с ними только по-английски, так что до шести лет Мария путала русские слова. Дважды в неделю приходил духовник, отец Иоанн, учил Закону Божьему.

Мария вспоминала, как в семь лет впервые исповедовалась. Сгорая от стыда, она прошептала в щель аналоя:

— Батюшка, я… я взяла без спроса конфету из буфета. И съела три штуки… — Мария залилась слезами. Она была уверена, что теперь ее душа непременно попадет в ад.

Но самым тяжелым ударом для детей стала не строгость тетки, а предательство отца. Павел Александрович, вопреки данному себе обещанию никогда больше не жениться, влюбился. Его избранницей стала Ольга Валерьяновна Пистолькорс — жена гвардейского офицера, разведенная, незнатного рода. Когда император Александр III (а затем и Николай II) запретили этот брак, Павел Александрович поступил как герой бульварного романа: тайно обвенчался с возлюбленной в Греции.

Узнав об этом, Николай II пришел в ярость, лишил дядю званий и титулов, запретил ему появляться в России и, самое страшное, — запретил видеться с детьми. Мария и Дмитрий стали «детьми государя» на попечении дяди и тети. Своего отца они теперь видели тайно и урывками.

Взрыв

4 февраля 1905 года Москву потряс взрыв. Карета великого князя Сергея Александровича была разнесена бомбой террориста Каляева. Услышав грохот на Сенатской площади, Елизавета Федоровна выбежала из Кремлевского дворца. Она не кричала, не рыдала — просто подошла к тому, что осталось от кареты, и, как пишут очевидцы, начала сама собирать в носилки кровавые останки мужа.

Вернувшись во дворец, женщина прошла мимо застывших в ужасе фрейлин и направилась в детскую. Мария и Дмитрий, уже знавшие о случившемся, смотрели на нее со страхом.

— Ваш дядя погиб за веру и Отечество, — спокойно сказала она. — Мы должны молиться за него и быть сильными.

Мария позже вспоминала, что именно тогда, глядя на безупречную выдержку тети Эллы, она поняла, что такое аристократическое достоинство. Поведение Елизаветы Федоровны в те дни стало для девушки примером на всю жизнь.

После гибели Сергея Александровича дети переехали в Петербург, под крыло императорской семьи. Мария подружилась с великими княжнами, особенно с Татьяной и Ольгой. Императрица Александра Федоровна, обычно ревностно оберегавшая дочерей от «посторонних» сверстниц, для Марии сделала исключение. Возможно, ее тронула история сиротства девочки, возможно — глубокая религиозность самой Марии.

В семье царя была совсем иная атмосфера, чем у тети Эллы. Здесь было больше тепла, но и больше тревог. Мария видела, что императрица, склонная к мистицизму, все чаще прибегает к молитвам и советам странных людей. Дмитрий, которому тогда было около пятнадцати лет, впервые столкнулся с тем, кто позже перевернет всю его жизнь, — с Распутиным.

Несостоявшаяся свадьба

Дмитрий Павлович рос красивым юношей. Высокий, стройный, с большими серыми глазами и тонкими чертами лица, он был похож на старинные портреты итальянских аристократов. «Писаный красавец», — шептались фрейлины. Но природа наградила его не только внешностью, но и страстным, порывистым характером, а также слабыми легкими — наследство матери-гречанки.

Дмитрий Павлович блестяще учился, обожал лошадей и военное дело. К двадцати одному году он был уже штабс-ротмистром лейб-гвардии Конного полка, а в 1912 году представлял Россию на Олимпийских играх в Стокгольме, выступая в конном спорте, — был гордостью нации.

В 1912 году весь высший свет заговорил о возможной свадьбе Дмитрия и старшей дочери государя, великой княжны Ольги Николаевны. Это был бы идеальный союз: красавец-князь, воспитанный в семье дяди, и нежная, умная царевна. Императрица Мария Федоровна, бабушка Ольги, поддерживала этот брак.

— Они созданы друг для друга, — говорила она сыну.

Но императрица Александра Федоровна была непреклонна. Дмитрий был слишком независим, а главное — он открыто высказывал неприязнь к Распутину.

Когда весть о возможной помолвке просочилась в газеты, «старец» Григорий, по свидетельству Вырубовой, заметил: «Негоже царевне за этого… он чахоточный, заразный». Это была месть за то, что Дмитрий однажды публично обозвал Распутина проходимцем.

Ольга, которая сначала симпатизировала Дмитрию, попала под влияние матери. В дневнике она писала: «Я чувствую, что не могу выйти за него. Что-то держит. Должно быть, Бог и Григорий не велят». Брак расстроился. Для Дмитрия это был удар, отчасти толкнувший его к заговору: старец не только разрушал Россию — он разрушил и личную жизнь молодого человека.

Брак по расчету и возвращение к свободе

В то время как брат блистал на балах и Олимпийских играх, Мария Павловна пыталась построить семейную жизнь. В 1908 году ее выдали замуж за шведского принца Вильгельма, герцога Сёдерманландского. Брак был политическим, но Мария надеялась на счастье. Уже в первую брачную ночь она поняла ошибку.

Принц Вильгельм был человеком замкнутым, педантичным и скучным. Его страстью была военная служба и строгий распорядок дня. Мария же, живая, деятельная, обожавшая верховую езду и стрельбу (она прекрасно стреляла из винтовки и могла объездить любую лошадь), задыхалась в чопорном шведском дворце.

— Не понимаю, почему ты не можешь сидеть смирно и читать книгу, как все приличные женщины? — как-то спросил ее Вильгельм.

— Потому что я не все приличные женщины, я — Романова, — огрызнулась молодая жена.

Четыре года Мария пыталась стать идеальной принцессой, родила сына Леннарта, надеясь, что материнство заполнит пустоту, но муж оставался холоден. В 1912 году Мария приняла решение, которое шокировало монаршие дворы Европы: она собрала чемоданы, попрощалась с сыном (который был наследником шведской короны) и уехала в Россию.

— Ты не смеешь! — кричал ей вслед муж. — Ты бросаешь сына!

— Я оставляю его, потому что он нужен Швеции. А я нужна самой себе, — ответила Мария.

В 1914 году брак был официально расторгнут. Мария потеряла титул королевского высочества, но обрела свободу.

Перемены и потрясения

С началом Первой мировой войны Мария Павловна окончила курсы сестер милосердия и не раздумывая отправилась в госпиталь в Псков. Бывшая великая княгиня делала перевязки гнойных ран, ассистировала на ампутациях, мыла полы в палатах. Солдаты, узнававшие в скромной сестричке особу императорской фамилии, сначала робели, потом привыкли, звали ее «наша Маша» и уважали за храбрость и выносливость.

В декабре 1916 года в госпиталь пришла страшная весть: убит Распутин. А в числе убийц — ее брат, Дмитрий Павлович. Мария немедленно выехала в Петроград. Брата женщина застала под домашним арестом. Дмитрий выглядел осунувшимся, но спокойным.

— Я сделал то, что должен был сделать любой офицер и патриот. Мы спасали династию, — сказал Дмитрий сестре.

Императрица Александра Федоровна была вне себя. Она требовала расстрела для «убийц нашего Друга». Николай II, скрепя сердце, пошел на компромисс: Дмитрия Павловича выслали на Персидский фронт, в отряд генерала Баратова.

— Поезжай, брат, — сказала Мария Павловна на прощание. — Может, это тебя и спасет.

Она оказалась права. В Персии Дмитрий был в безопасности, когда в России грянула революция.

На руинах империи

Вернувшись с фронта после Февральской революции, Мария поселилась в Царском Селе. Вокруг бродили толпы солдат, в городе было неспокойно. В те тревожные дни она и встретила Сергея Путятина, офицера, давнего знакомого. Вспыхнуло чувство.

— Вокруг все рушилось, мы жили в неизвестности и страхе, — писала Мария, — но молодость и умственная энергия брали свое… Нам хотелось счастья.

В сентябре 1917 года, когда прежняя Россия уже лежала в руинах, они обвенчались в Павловске. На свадьбе присутствовала только бабушка, греческая королева Ольга.

Медовый месяц пара провела у родителей мужа. Из последних сил Мария проявила чудеса изобретательности, чтобы спасти фамильные драгоценности: прятала их в шляпы, в подкладку пальто, а одну диадему с длинными подвесками спрятала самым хитрым способом.

— Мари, куда ты денешь эти сапфиры? Они же слишком длинные, в шляпу не влезут, — спросила свекровь.

Мария улыбнулась и сняла подвески. Она перелила чернила из чернильницы, положила на дно камни, залила их воском от свечи и снова налила чернила. Чернильница стояла на столе, и никому из матросов, приходивших с обысками, не приходило в голову ее перевернуть.

Потери

В 1918 году Мария родила сына. Его назвали Романом — в честь династии, которой больше не существовало. Роды были тяжелыми, принимать их пришлось случайной повитухе. Но счастье длилось недолго, начался исход.

Семья бежала на юг, в Одессу, потом в Румынию. Мария и Сергей первыми отправились в Лондон, чтобы подготовить жилье. Романа оставили с родителями мужа — увезти его в Англию планировали позже. Прошло полгода. Мария сняла квартиру, обставила ее, ждала, а получила письмо: кишечная инфекция… Малышу был всего год…

Через месяц пришла вторая весть: в Петрограде расстрелян ее отец, Павел Александрович. Его и еще трех великих князей расстреляли в Петропавловской крепости как заложников. Брат далеко, сын Леннарт потерян, новый сын умер, отец убит. Потери.

Свитера для Шанель

В конце концов Мария Павловна поселилась вместе с мужем в Париже, оказавшемся более милосердным к эмигрантам, чем Лондон. Драгоценности таяли. Нужно было что-то делать. И тут она вспомнила уроки рукоделия тети Эллы.

Первые два связанных свитера пришлось распустить — кривые петли, спутанные нитки. Третий получился сносно. Мария надела шляпку, взяла сверток и отправилась в модный магазин.

— Мадам, не желаете ли купить этот свитер? Ручная работа, — спросила она хозяйку.

Та удивленно подняла брови, но свитер купила за пару франков. Так великая княгиня стала надомницей.

Позже Мария открыла крошечное ателье вышивки «Китмир». Там работали русские эмигрантки — графини, княжны, которые еще вчера блистали на балах, а сегодня корпели над вышивкой, чтобы заработать на кусок хлеба.

Заказы пошли от самой Коко Шанель. Великая княгиня лично встречалась с мадемуазель Коко. Шанель, ценившая русский стиль и качество ручной работы, покупала у «Китмира» вышивки для своих платьев.

Дмитрий и Коко

Дмитрий тоже оказался в Париже. Красавец-князь, герой-любовник, убийца Распутина был принят в высшем свете Франции с распростертыми объятиями. О нем писали газеты, им восхищались женщины.

Габриэль Шанель было уже под сорок, он был на десять лет моложе. Коко начинала свой путь к мировой славе. Дмитрий стал для нее проводником в мир аристократии и символом той самой загадочной «русской души».

Роман продлился около года. Дмитрий жил в ее особняке в Париже и на вилле в Биаррице. Благодаря ему Шанель получила доступ к лучшим русским вышивальщицам (тем самым из ателье «Китмир») и, что важнее, познакомилась с великим князем Кириллом Владимировичем, который представил ей Эрнесто Бо, создавшего знаменитый Chanel № 5. А аромат Cuir de Russie («Русская кожа») был навеян воспоминаниями о русских офицерах, в том числе и о Дмитрии.

Шанель не была красива в классическом смысле, но обладала магнетической энергией. Дмитрий нашел в ней утешение. Коко, в свою очередь, обожала его титул и породу.

— С ним я чувствую себя королевой, — говорила она подругам.

Расставание было неизбежным. Шанель не собиралась замуж, Дмитрию нужна была семья и стабильность. Но они остались друзьями на всю жизнь. Именно Дмитрий подарил Коко любовь к русским мехам, вышивкам и, возможно, к той печали, которая чувствуется в ее лучших ароматах.

Последние годы красавца

В 1926 году Дмитрий Павлович женился на богатой американке Одри Эмери. Она была наследницей внушительного состояния и боготворила мужа. В 1928 году у них родился сын Павел, получивший титул князя Романовского-Ильинского (в память о том самом имении, где умерла мать Дмитрия).

Брак быстро дал трещину: Дмитрий скучал в Америке, его тянуло в Европу. Здоровье, подорванное туберкулезом еще в юности, ухудшалось. Он много пил. Одри пыталась спасти мужа, возила его по лучшим клиникам — тщетно.

В 1941 году, уже после развода, Дмитрий поселился в швейцарском Давосе. Война отрезала его от родины, от сестры. Он угасал медленно и мучительно. В марте 1942 года впал в кому из-за почечной недостаточности и скончался. Ему был пятьдесят один год.

Остров цветов

Мария Павловна пережила брата на шестнадцать лет. Ее жизнь после Парижа была полна скитаний: США, Аргентина, снова Европа. Ателье прогорело, магазин парфюмерии тоже не принес успеха. Вторая мировая война застала ее в Европе, и она с трудом пережила оккупацию.

В конце жизни судьба сделала ей подарок: старший сын от первого брака, Леннарт Бернадот, который вырос и стал принцем шведским, а затем, ради любви, отказался от прав на престол и женился на простой девушке, приютил мать. Леннарт владел сказочным островом Майнау на Боденском озере — настоящим раем с парками, цветами и старинным замком.

Мария Павловна поселилась в этом замке. Она часто гуляла по парку, вспоминая Ильинское, Царское Село, Париж. Ее навещали внуки. 13 декабря 1958 года женщина скончалась на руках у сына Леннарта. Ей было шестьдесят восемь лет.

Марию похоронили в дворцовой церкви на острове Майнау. А позже рядом с ней нашел вечный покой и ее брат Дмитрий. Брат и сестра, сироты и последние романтики дома Романовых, наконец воссоединились.

Читать далее