Oн пoдapил eй плaтoк цвeтa нoчнoгo нeбa и пoклялcя, чтo зaбepёт c coбoй в гopoд. Oнa ждaлa двaдцaть лeт, хpaня этoт клoчoк шёлкa кaк caмую дopoгую peликвию. Кoгдa нa пopoгe eгo дoмa пoявилacь дeвушкa c oбpывкaми тoгo caмoгo плaткa, oн пpoизнёc вceгo тpи cлoвa — и тишинa cтaлa oглушитeльнoй

Oн пoдapил eй плaтoк цвeтa нoчнoгo нeбa и пoклялcя, чтo зaбepёт c coбoй в гopoд. Oнa ждaлa двaдцaть лeт, хpaня этoт клoчoк шёлкa кaк caмую дopoгую peликвию. Кoгдa нa пopoгe eгo дoмa пoявилacь дeвушкa c oбpывкaми тoгo caмoгo плaткa, oн пpoизнёc вceгo тpи cлoвa — и тишинa cтaлa oглушитeльнoй

В лавке под вывеской «Ткани от Рахили», где пахло нафталином и сухим разнотравьем, пожилая торговка поправила очки и лукаво взглянула на рослого парня, перебиравшего яркие отрезы ситца.

— Мил человек, возьмите платок для суженой. Есть шемаханский шелк, есть оренбургский пух, — пропела она, выкладывая на прилавок невесомую паутинку. — Гляди, какая работа тонкая.

— Нет у меня суженой, бабуль, — усмехнулся Степан Клинцов, смахивая пыль с рукава запыленной дорожной куртки. Он уже представлял, как заявится домой, в тихую Пристань, пропахший вокзалами и тяжелой работой в карьерах.

— Ну тогда сестре, матери или подружке сердешной.

— И подружки нет. Был бы мил дружок, сапоги бы дарил, а не платки.

Но платок он все-таки купил. Не алый, не цвета закатной зари, а густого индиго — глубокого, почти черного в тени, но вспыхивающего синими искрами на солнце. Запихал его на дно фибрового чемодана, туда, где уже лежали серебряная брошь-камея для матери Серафимы Игнатьевны, набор слесарного инструмента для отца Петра Егоровича и дорогая книга о мореплавателях для младшего брата Мити.

Степан возвращался домой после полутора лет отсутствия. За это время он научился ценить тишину, разучился писать длинные письма и, как ему казалось, стал настоящим мужчиной. Он ехал в поезде и смотрел на проплывающие мимо перелески, с которых ветер уже срывал последнюю позолоту сентября. Телеграмму он отправил еще за неделю, сунув помятый бланк сонной телеграфистке на станции Каменный Лог. Ему казалось, что, предупрежденные родители встретят его у околицы с пирогами, но вышло иначе.

В Пристань поезд прибывал на рассвете. Грунтовая дорога была разбита недавними дождями, и пока Степан дошагал до покосившейся калитки, сапоги стали тяжелыми от налипшей грязи. Калитка была приоткрыта, и во дворе он увидел отца. Петр Егорович, согнувшись над тележной осью, ожесточенно тер её ветошью, а Серафима Игнатьевна, подоткнув подол юбки, месила глину у нового погреба.

— Бог в помощь работникам! — гаркнул Степан, бросая чемодан в мокрую траву.

Отец разогнулся медленно, прищурился, словно перед ним стоял не родной сын, а призрак. Мать, охнув, выронила ведро с глиной.

— Степушка… А мы же телеграмму ждем. Думали, ты к Покрову только выберешься.

— Как ждете? Я ж дал телеграмму, что выезжаю, — Степан нахмурился, ощущая странный укол досады. — Уж неделя прошла.

Не успел он договорить, как стукнула щеколда, и во двор вошла девушка. Невысокая, в простом ситцевом платье, с тяжелой дерматиновой сумкой на ремне через плечо. Волосы ее, выгоревшие добела за лето, были собраны в тугой узел на затылке, а на скулах играл легкий румянец, вызванный не косметикой, а прохладным утренним ветром. Это была почтальонша Ася Горемыкина.

— Петру Егорычу телеграмма! Только ночью доставили в отделение, я сразу к вам… — начала она звонко, но осеклась, заметив во дворе высокого незнакомца с тяжелым подбородком и выгоревшими на солнце бровями. Под его взглядом Ася смутилась и запнулась.

— Вот ёлки-моталки! — рассмеялся отец, вытирая руки о штаны и принимая измятый бланк. — Сынок, да ты быстрее молнии бегаешь! Телеграмма шла за тобой по пятам, да так и не догнала. Чудеса!

Степан не слушал отца. Он смотрел на Асю. Было в ней что-то хрупкое и вместе с тем упрямое, словно в полевом цветке, пробившемся сквозь дорожную щебенку. Вспомнив о покупке, он резко наклонился к чемодану, щелкнул замками и одним движением выхватил платок цвета индиго. Ася, готовая уже ретироваться, замерла. Степан шагнул к ней, не спрашивая разрешения, накинул тяжелый шелк на ее плечи и завязал сложным морским узлом, которому научился на карьерах.

— Держи. Подарок тебе. И будь всегда такой же… растерянной, — сказал он, чуть улыбнувшись.

Ася тронула кончиками пальцев прохладный шелк, пахнущий чем-то далеким и пряным, и не нашлась, что ответить. Лишь ресницы дрогнули, как крылья бабочки, и она выскользнула за калитку, унося с собой синий платок и сердце, колотящееся где-то у самого горла.

Часть вторая. Запах мяты и полыни

Весь октябрь Степан прожил словно в лихорадке. По утрам он помогал отцу ремонтировать крышу — старый тес прогнил, и осенние дожди грозили затопить сени. Днем они чинили плетень, таскали бревна для новой бани, возились с живностью. Тяжелая работа выветривала из головы дурь карьерных притонов, но каждый вечер, стоило солнцу скатиться за Ветлугу-реку, Степана неудержимо тянуло к старой мельнице.

Там, среди зарослей дикой малины и полыни, где пахло мятой и речной сыростью, его ждала Ася. На ней всегда был платок цвета индиго, повязанный по-новому, на городской манер. Девушка знала каждый уголок в округе, ведь работа почтальона научила ее ходить по самым глухим тропам. Она рассказывала ему о том, как во время войны пряталась с матерью в оврагах, как училась разбирать неразборчивые адреса на конвертах, и как мечтает когда-нибудь увидеть море.

Степан слушал, вдыхал запах ее волос — она мыла их отваром ромашки, и от этого пряди казались шелковыми, а кожа приобретала едва уловимый медовый оттенок при свете луны. Ему кружило голову от ее близости. Она была чиста и наивна, но в то же время в глазах ее горел такой искренний, восхищенный огонек при взгляде на него, что Степан чувствовал себя былинным героем. Ася не требовала клятв, она просто ждала и верила. И однажды ночью, когда над рекой поднялся густой туман, и они прятались от внезапного дождя под навесом старого сеновала, Степан дал слово, что заберет ее с собой в город, как только обустроится. Он говорил, что ее маленькая должность — это не приговор, что у нее золотые руки и светлая голова, и он поможет ей выучиться на фельдшера, ведь она так ловко умеет бинтовать порезанные пальцы деревенских мальчишек. Ася плакала от счастья, уткнувшись мокрой щекой в его плечо, и синий платок в тот вечер пах дождем и мятой.

Но чем ближе был срок отъезда, тем мрачнее становился Степан. Ночная страсть остывала, уступая место тяжелым, прагматичным мыслям. Одно дело крутить роман с безответной почтальоншей среди душистых трав, и совсем другое — волочь ее за собой в город, где нет ни жилья, ни связей, где он сам-то перебивается в рабочем общежитии на окраине Добровольска. В голову лезли обидные и трусливые рассуждения: «Деревенщина, почту разносит, дальше райцентра ничего не видела. Что она там, в городе? Стыдно перед ребятами будет». Он перебирал в памяти ее скромные платьица, ее испуганный взгляд на людях и понимал, что не готов.

Решение созрело под утро, накануне отъезда. Степан не спал, сидел на крыльце и курил, глядя на серое небо. Он решил уехать, не прощаясь. Сбежать, как последний трус, но не видеть ее слез. Ему казалось, что так будет лучше для всех. Он рассуждал цинично и жестоко, успокаивая совесть: «Перемелется. Девка молодая, красивая, найдёт себе тракториста или кладовщика. Зачем ей я?».

Утром, затемно, он погрузился на попутную телегу до станции, оставив матери сбивчивое объяснение, что его срочно вызывают на работу. Об Асе не спросил никто, родители думали, что парень просто гулял вечерами. Лишь тихая почтальонша, прибежавшая утром с заказным письмом для соседей, увидела распахнутые ворота, поспешно собранные вещи и поняла всё без слов. Она стояла у плетня, сжимая в кулачке угол синего платка, и ветер трепал ее светлые волосы, выбившиеся из-под косынки. Она не заплакала, лишь сильно побледнела и пошла прочь, разбрасывая тяжелой сумкой придорожные одуванчики.

А через три месяца, когда снег уже укрыл поля, Ася поняла, что ждет ребенка.

Она пришла к Серафиме Игнатьевне в феврале, когда мороз рисовал на окнах причудливые сады. В доме Клинцовых пахло щами и лампадным маслом. Ася стояла в прихожей, снимать валенки не стала, словно чувствовала, что разговор будет коротким.

— Тетя Серафима, — голос ее был тих, но тверд. — Дайте адрес Степана. Мне надо ему написать. Дело касается не только меня.

Мать Степана поджала губы. Она хорошо знала, что сын уехал, не попрощавшись с этой девушкой, и чуяла неладное. Женская интуиция подсказывала ей, что появление Аси грозит разрушить хрупкое благополучие, которое Степан якобы строил в далеком городе. В своем сыне она души не чаяла и считала, что любая «пристанская девка» — это камень на шее для такого красавца.

— Адреса я не дам, Ася. Мало ли что у вас там было. Сын у меня на ответственной должности, в гору идет. И вообще, — она понизила голос до свистящего шепота, — я сама ему напишу и сообщу. А ты жди дома, нечего по порогам ходить да стыдобу на всю округу плодить.

Серафима Игнатьевна написала сыну в тот же вечер. Писала долго, макая ручку в чернила с такой силой, что бумага рвалась. Через месяц пришел ответ. В скупых строчках Степан написал то, что окончательно разбило сердце девушки: «Мама, знать не знаю, от кого она понесла. Говорил, что встречаюсь тут с одной, так, может, она со зла меня очернить хочет. Не давай адрес. Не хочу портить себе жизнь».

Клинцовы-старшие прикрыли лавочку. Когда к ним пришла Асина мать, Марья Прохоровна, уставшая от слез и пересудов женщина с тяжелыми рабочими руками, Серафима Игнатьевна лишь развела руками, унизанными дешевыми кольцами.

— Не в кармане он у меня лежит, Марья. Сам взрослый, мы его не указ. А дочке твоей надо было думать, с кем гулять. На нет и суда нет.

Марья Прохоровна вернулась домой чернее тучи, но дочери ничего не сказала. Лишь налила горячего чаю и присела рядом на кровать.

— Ничего, дочка. Сами вырастим. Не таких волков видали. И ты еще встретишь человека, который тебя и с ребенком полюбит. А этот… — она махнула рукой в темноту окна, — пусть живет, как знает.

Ася смотрела на мигающую лампаду, на синий платок, аккуратно свернутый в шкатулке, и молчала. Она не встретила другого человека. Не потому, что не могла, а потому что душа ее словно уснула, убаюканная одной-единственной, но такой сильной иллюзией прошлого, что места для реальности больше не осталось.

Часть третья. Кресты на обочине

Шли годы, менялись названия улиц, и скоро поселок Пристань вошел в состав разросшегося райцентра. Клинцовы-старшие продали дом и переехали сначала на окраину Добровольска, а потом, как шептались кумушки, и вовсе махнули вслед за сыном на Север, поближе к большим деньгам.

Ася так и не вышла замуж. Она родила девочку, которую назвали Есенией — именем звучным, нездешним, словно в пику серой обыденности. С рождением ребенка в дом Горемыкиных пришла особая, звенящая тишина. Бабушка Марья души не чаяла во внучке, а Ася работала на почте, но теперь уже начальником отделения — за долгую и безупречную службу ее повысили. Но должность не спасла ее от внутреннего разрушения.

Тайком от матери Ася пристрастилась к настойке боярышника. Поначалу это помогало уснуть, потом — просто перестать думать о человеке, который вычеркнул ее из жизни, будто опечатку в журнале. Она тихо угасала, подтачиваемая изнутри невысказанной обидой и странной, неразумной любовью, которую пронесла сквозь года, как носят иконку, не веря в Бога. Синий платок цвета индиго она надевала на все праздники, но сама становилась все бледнее и призрачнее.

— Зачем ты его бережешь? — плевалась Марья Прохоровна, заставая дочь за разглаживанием выцветшего шелка. — Сжечь бы его на помойке, как змею, что тебя укусила.

— Это не платок, мама, — спокойно отвечала Ася, глядя в пространство. — Это моя жизнь. В ней ничего другого-то и не было, кроме этого платка и Есении.

Есения росла девочкой серьезной, наблюдательной. У нее были светло-серые, как родниковая вода, глаза и темные, отцовские брови вразлет. Тайна ее рождения висела в доме невидимой кисеей. Никто не ругал отца, но и не хвалил. Лишь однажды, когда Еся спросила о нем, Ася усадила дочь перед собой и сказала странные слова:

— Твой папа подарил мне небо. А потом ушел, и небо обрушилось. Но ты — самая яркая звезда, которая осталась после него. Поэтому не спрашивай о плохом.

Ася ушла из жизни тихо и буднично. Это случилось жарким летним днем, когда Еся была в девятом классе, а Марья Прохоровна копалась в огороде. Ася присела на старую скамейку за домом, ту самую, где когда-то Степан заплетал свой морской узел. Солнце ушло за тучу, ветер стих, и воздух стал густым и сладким. Ася прислонилась головой к нагретому солнцем штакетнику и просто перестала дышать. В руке у нее была зажата прядка каких-то засушенных трав, пахнущих мятой и полынью.

Когда ее нашли, Есения не кричала. Она лишь подошла, поправила матери платок на плечах, закрыла ей глаза и сказала короткое: «Прощай, мама». И только потом, спрятавшись за баней, дала волю слезам, размазывая их по щекам, и поклялась себе, что никогда не будет такой слабой. Что никогда ее счастье не будет зависеть от подаренного платка или брошенного мужчины.

В шкатулке под кроватью она нашла выцветший шелк цвета индиго. Ткань на сгибах истерлась до белых нитей, но Есения аккуратно сложила его и спрятала в свой старый портфель. Она не собиралась его носить. Она собиралась его когда-нибудь вернуть.

Часть четвертая. Маскарад чужих судеб

Гибель матери стала той точкой отсчета, с которой началась новая Есения. Она словно очнулась от долгого сна. Вместо того чтобы тихо плакать и искать сочувствия, она с головой ушла в учебу. После окончания школы поступила в областное медучилище на фельдшерское отделение — решение вынашивала давно, еще с того дня, когда поняла, что мать можно было спасти, окажись кто-то знающий рядом в момент сердечного приступа.

Бабушка Марья Прохоровна, сгорбленная годами, смотрела на рвение внучки с опаской.

— Там конкурс, Есенька, городские все хваткие, а мы люди простые. Вдруг не сдашь химию? Засмеют.

— Сдам, бабуль. Я так решила, — отрезала Есения, и в этой короткой фразе было столько несгибаемой, отцовской упертости, что старуха лишь перекрестилась.

Учителя, заметив недюжинный ум и упорство рано повзрослевшей девушки, помогали ей безвозмездно, занимаясь после уроков физикой и латынью. В новой жизни Есении не было места любовной лихорадке, но судьба распорядилась иначе. В ее жизнь вернулся Миша Красовский — парень из поселка, с которым они когда-то в детстве лазили по колхозным садам. Теперь это был высокий, надежный юноша, учившийся в том же городе на ветеринара. Он ждал ее после лекций, носил тяжелые атласы с анатомией и шутил, что будет лечить коров, а она — людей, и вместе они справятся с любыми хворями.

Есения расцвела. Она оказалась красивой, но какой-то холодной, нордической красотой, доставшейся ей от отца: прямой нос, острые скулы и стальной блеск в глазах. Но внутри у нее жила огромная, нерастраченная нежность, которую она дарила Мише и бабушке.

Однако мысль об отце, как заноза, сидела глубоко. Она не хотела мести, нет. Ей нужно было понять: зачем? Зачем было так поступать с матерью? Имел ли он право на счастье? Ей претила роль палача, но роль судьи казалась справедливой. Долгими вечерами, перебирая старые мамины документы, она выясняла маршруты. Клинцовы-старшие умерли, о чем свидетельствовали случайно найденные старые письма соседей, а Степан Петрович теперь жил на Севере, но имел обыкновение раз в несколько лет наведываться в область, проверять какое-то наследственное имущество — старый дом, стоявший заколоченным на выезде из Добровольска.

Случай подвернулся на третьем курсе, в разгар каникул. Соседка шепнула бабушке, что «тот самый приезжий с большим портфелем» объявился в городе. Есения, не сказав никому ни слова, надела простое светлое платье, достала из портфеля старую шкатулку с платком и села на рейсовый автобус до Добровольска.

Город встретил её шумом и пылью. Дом, адрес которого она выучила наизусть, стоял в старом яблоневом саду. Калитка была приоткрыта. Есения вошла во двор, где пахло прелой листвой и карболкой. На крыльцо вышла женщина — статная, с темно-русой, тщательно уложенной прической, в дорогом, но безвкусном цветастом халате. Это была Евгения Иосифовна, жена Степана, женщина властная и тяжелая на руку в переносном, да и в прямом смысле, как поговаривали. Она смотрела на незваную гостью взглядом цепным и колючим, как репейник.

— Чего тебе? — спросила она, даже не здороваясь.

— Мне нужен Степан Петрович, — голос Есении не дрогнул.

— Нет его. Занят. И вообще, кто ты такая?

Девушка достала из сумки синий платок. Ткань развернулась на ветру, словно флаг. На этот шум из глубины дома вышел мужчина. Есения чуть не отшатнулась от неожиданности. Перед ней стоял не тот подтянутый красавец с карточек, что хранила мать. Это был грузный, обрюзгший человек с мешками под глазами и тяжелым подбородком. В вырезе рубахи виднелась седая поросль. Но глаза, глаза были её собственными. Серые, с темным ободком.

— Степан Петрович, — начала она официально, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это платок моей матери. Вы подарили его ей двадцать один год назад. У реки. Мою маму звали Ася Горемыкина. А меня зовут Есения. Я ваша дочь.

Возникла пауза, тяжелая, как надгробная плита. Степан побледнел, его глаза забегали. В горле у него заклокотало. Он узнал платок.

— Что за цирк? — взвилась Евгения, уперев руки в бока. — Ты что, в молодости по селам детей разбрасывал? Какая-то девка пришла, какой-то платок притащила!

— Женя, погоди, — прохрипел Степан, делая шаг навстречу Есении. — Дай поговорить с человеком.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с жадным любопытством. Он разглядывал дочь, словно дорогую лошадь, которую не купил когда-то, а теперь она сама пришла в стойло.

— Не о чем говорить! — рявкнула жена, преграждая ему путь. — Иди в дом, кому сказала! У тебя законные дети, а этих самозванок мы кормить не обязаны. Иди, пока я милицию не вызвала!

Степан дрогнул. Вся его решимость мгновенно испарилась под окриком супруги. Он превратился в того самого труса, что когда-то сбежал, не попрощавшись. Он сник, плечи его опустились, и он скрылся в глубине дома, зашаркав разношенными тапками.

Есения осталась стоять в пыли. Евгения смерила ее презрительным взглядом и с грохотом захлопнула дверь.

Но Есения не ушла. Она села на старую скамейку у забора и стала ждать. Она знала, что он выйдет. Не может не выйти. И она оказалась права. Через полчаса дверь осторожно скрипнула. Вышел Степан, кутаясь в пиджак, хотя было тепло. Выглядел он жалким и разбитым. Он боялся оглядываться на окна, за которыми маячил силуэт жены.

— Ехала бы ты домой, — сказал он тихо, пряча глаза. — Нечего тут… не мучай ты меня.

— О чем ты думал, когда обещал за ней вернуться? — спросила Есения, поднимаясь. — Она всю жизнь ждала. Она тебя боготворила. Она ни разу о тебе плохого слова не сказала, а ты… Неужели даже поговорить со мной не хочешь?

— Не помню я, — вдруг выдавил он, смотря куда-то вбок на старую яблоню. — Не помню никакого платка. И матери твоей не помню. Много вас таких было. Иди, не береди душу.

Это было последней каплей. Есения поняла, что перед ней не просто бросивший женщину мужчина. Перед ней нравственный мертвец, который похоронил память ради собственного комфорта. Он не помнил! Это было даже хуже ненависти. Это было забвение.

Слезы сами брызнули у нее из глаз, но она не позволила себе разрыдаться. Схватившись за синий платок обеими руками, она с треском разорвала ветхую ткань пополам. Звук был резкий, словно выстрел. Степан вздрогнул.

— Ты прав, — сказала она ледяным тоном. — Ничего не было. Ни тебя, ни платка, ни воспоминаний.

Она швырнула обрывки ему под ноги, развернулась и пошла к калитке, не оглядываясь, высоко подняв голову.

Возвращаясь в автобусе, она смотрела в мутное окно и думала. Она представляла, как отец спросит про учебу, как она скажет ему, что будет фельдшером, что любит биологию, что скоро выходит замуж за хорошего человека… Она приготовила столько слов! Но ничего этого не понадобилось. Она чувствовала опустошение, но в то же время и странную легкость, будто с корнем вырвала больной зуб.

Дома ее встретила встревоженная бабушка.

— Где тебя носит? Миша два раза на мотоцикле прилетал, все тебя выглядывает! И куры не кормлены, и я тут извелась вся.

— Прости, бабуль. Ходила по делам, — Есения обняла старушку, вдыхая родной запах лекарств и печного теста. — Все дела закончила.

Эпилог. Нить судьбы

Миша Красовский примчался уже затемно. Мотоцикл его тарахтел на всю улицу, спугивая деревенских собак. Он спрыгнул с сиденья и, заметив бледное лицо невесты, встревожился не на шутку.

— Ты где была? Что стряслось? На тебе лица нет.

— Так, старые счёты сводила. Не достала, — устало улыбнулась Есения.

— Подойди-ка, — он заговорщицки полез в карман кожаной куртки. — Я тут в город мотался, искал кое-что.

Он достал небольшой сверток папиросной бумаги и развернул его. В лунном свете засиял платок. Он был не синий, не цвета индиго, а сложного, глубокого изумрудно-зеленого оттенка, с вышитыми по краю серебристыми нитями, напоминающими речную рябь.

— Тот платок, материн, принес только беды, я знаю, — тихо сказал Миша, обнимая Есению за плечи. — Он был подарен без души, впопыхах. А этот… Я выбирал его долго. Спрашивал у твоей бабушки, какой цвет тебе к лицу. Это цвет весны, цвет надежды.

Он накинул ткань ей на плечи и завязал аккуратным, простым узлом.

— Смотри, не рвется. Крепкий. Настоящий. Я дарю его тебе, моя невеста, и хочу, чтобы у нас с тобой была своя история. Без оглядок на прошлое. У нас будут дети, будет дом, и я никогда, слышишь, никогда не заставлю тебя ждать на скамейке, пока я трусливо прячусь в доме.

Есения прижалась щекой к его плечу. Она посмотрела на изумрудный шелк, переливающийся в лунном свете, и вдруг поняла, что судьба матери больше не давит на неё. Ей не нужно было мстить. Ей нужно было просто жить. Иначе. Не так, как мать, растворившаяся в ожидании, и не так, как отец, растворившийся в собственном эгоизме. Она будет жить по-своему — стоя на земле крепко, но принимая любовь с благодарностью.

Она поцеловала Мишу, а потом они вместе зашли в дом, где старая Марья Прохоровна уже ставила самовар.

Прошло много лет. Есения стала замечательным фельдшером, а позже — врачом общей практики. Они с Мишей воспитали двоих сыновей, и старшего назвали в честь деда Петром, а младшего — Алексеем. Бабушка Марья умерла спокойно, увидев правнуков.

А изумрудный платок Есения хранила в комоде, рядом со старой фотографией матери, где Ася была снята за день до знакомства со Степаном — еще счастливая, беззаботная, без злополучного платка на плечах. И когда внуки спрашивали, что это за красивый лоскут, Есения улыбалась и отвечала:

— Это, мои хорошие, талисман нашей семьи. Он хранит нас от злых ветров и пустых обещаний.

Она не повторяла материнских ошибок. Она научилась отпускать. И хотя лицо отца иногда всплывало в памяти, оно больше не вызывало ни гнева, ни слёз. Лишь лёгкое сожаление о человеке, который променял целый мир на собственный страх, и которому не хватило смелости просто обернуться.