Вepнулcя нa кocтылях, чтoбы нaйти лучшeгo дpугa, кoтopoгo дepeвня хopoнилa кaк гepoя, нo кoтopый нa caмoм дeлe пpятaлcя в бoлoтaх вo вpaжecкoй фopмe

Вepнулcя нa кocтылях, чтoбы нaйти лучшeгo дpугa, кoтopoгo дepeвня хopoнилa кaк гepoя, нo кoтopый нa caмoм дeлe пpятaлcя в бoлoтaх вo вpaжecкoй фopмe

В Кленовку Захар вернулся не так, как мечтал на фронте. Ему грезилось: скрипнет калитка, он пройдет по двору на своих двоих, обнимет мать, и вся деревня сбежится смотреть на героя. А вышло иначе.

Телега, везшая его от станции, вползла в деревню на закате. Захар сидел в кузове на охапке прелой соломы, бессильно свесив куцые обрубки ног, обмотанные грязными бинтами. Правая штанина была заколота английской булавкой у самого бедра, левая — чуть ниже. Вместо ног — пустота, колышущаяся на ухабах. Костыли, грубо выструганные санитаром в госпитале, лежали рядом, как ненужные пока инструменты.

Деревня встретила его не радостным гомоном, а гулкой, звенящей тишиной. Слишком многих уже оплакали, чтобы бурно радоваться возвращению калеки. Кое-где из окон выглядывали серые, изможденные лица. Тетка Дарья, увидев Захара, только перекрестилась и беззвучно заплакала, прижав к губам угол платка.

— Ну, вот и дома, — крякнул возница, старый Потап, помогая Захару спуститься. Тот почти скатился с телеги, повиснув на жилистых руках старика. Запахло пылью, навозом и горьким дымом далеких лесных пожаров.

— Спасибо, дядька Потап, — голос у Захара был глухой, словно из-под земли. Он тяжело оперся на костыли. Деревяшки неприятно впились в подмышки. Нужно было привыкать жить заново, но желания жить не было.

Изба встретила его холодом. Мать, маленькая, высохшая старушка, так и села на лавку, увидев сына. Не закричала, не бросилась на шею. Только смотрела, и по ее морщинистым щекам одна за другой катились редкие, светлые слезы. Она обняла его за плечи, и Захар, согнувшись в три погибели, уткнулся лицом в ее пахнущий золой платок. От мамы пахло детством, но он чувствовал только запах пороха, застрявший в его ноздрях.

Ночью он долго не спал, слушая, как за стеной, в хлеву, вздыхает корова. На стене, в свете лучины, тускло поблескивала медаль «За отвагу». Он снял ее с гимнастерки и просто бросил на стол, как ненужный кусок жести. Он знал, за что получил эту медаль. За тот самый бой, где посекло осколками его ноги, где он, истекая кровью, до последнего прикрывал отход своих. Но еще он знал другое. В том бою, за секунду до взрыва, он увидел в бинокль знакомое, перекошенное страхом лицо по ту сторону линии огня.

Именно это лицо не давало ему покоя сейчас. Оно стояло перед глазами, заслоняя собой и боль в несуществующих ногах, и горечь возвращения. Лицо его лучшего друга, Митьки Чумакова, которого в Кленовке уже год как считали геройски погибшим и за упокой души которого каждое воскресенье ставили свечку.

Но Захар видел его живым. В немецком мундире, с повязкой на рукаве.

С этой мыслью, страшнее любой фронтовой атаки, он и забылся тяжелым сном без сновидений.

Глава 2. Тень за околицей

Первые дни Захар, как зверь в клетке, привыкал к четырем стенам. Костыли были ненавистны, но без них он был просто обрубком. Он учился передвигаться, и каждое падение на скрипучие половицы отдавалось не болью, а жгучим унижением. Он часами смотрел в окно на пустую дорогу, размытую осенними дождями.

Деревня жила своей, бабьей, жизнью. В поле работали женщины и подростки. Старики чинили сбрую. Разговоры были только о сводках с фронта, о карточках и о покойниках.

Захар почти ни с кем не говорил. Он ждал. Ждал, когда его обостренный госпиталями слух выловит из вязкой тишины нужное слово. И дождался.

На пятый день, когда он, сидя на завалинке, выстругивал ножом новую рукоять для ножа, мимо прошли две бабы. Они не заметили его, увлеченные разговором.

— …и ведь каждую седмицу ходит, — говорила одна, голос у нее был вязкий, как патока. — С пустой банкой идет, а с полной возвращается. И ведь что мед-то ей, старой? Сама не ест, а в лес тащит.

— Так, может, на могилку сыновью? — предположила вторая. — Так нет там могилки-то. Геройски погиб, а где схоронен — неведомо. Может, на болота, на клюкву?

— По болотам с медом не лазят, — отрезала первая. — Мед-то липовый, свежий. Кому-то носит. Живому.

У Захара екнуло сердце. Речь шла о Евдокии, Митькиной матери. Он тут же все понял. Не на могилу, не на клюкву. Живому. Мед — продукт дорогой, целебный. Им раненых выхаживают. И если старуха носит его тайком, огородами, в лес, значит, есть кому.

И значит, Митька здесь. Совсем рядом. Прячется в лесах, как загнанный волк.

Всю ночь Захар не мог найти себе места. В груди у него бушевал пожар. Фронтовая ненависть к предателю душила его. Он представлял, как Митька, его друг детства, с которым они делили один кусок хлеба, теперь носит немецкую форму и стреляет в своих. Захар отомстит. Он расскажет всем. Пусть все узнают, что герой — гнилая душонка. Он уже представлял, как набросится на Митьку, как будет душить его голыми руками, выбивая из него признание.

Но к утру ярость улеглась, сменившись холодной, расчетливой злобой. Что толку кричать на всю деревню? Мать Митьки умрет от позора, самого его, скорее всего, увезут и расстреляют без суда. Нет, это слишком просто.

Нужно найти его самому. Посмотреть в глаза. А потом решить, что делать. И если нужно будет, он убьет его сам. Без шума, без крика. Так, как учили на фронте.

Решение созрело мгновенно, словно нарыв прорвался. На следующий день, едва рассвело, он, отбросив костыли, сполз с крыльца. Земля была холодной и мокрой. Он пополз, цепляясь за траву, за корни деревьев, в сторону леса, туда, где тропинка уходила в ольшаник. Это было мучительно. Через каждые десять метров он останавливался, переводя дыхание. Культи болели нестерпимо. Но он полз. Он знал эти леса с детства. Знал все овраги, все схроны. И он знал, где находится ледник на болоте.

Глава 3. Ледник на болоте

Место было гиблое. Топь подступала к самому краю оврага, поросшего корявым сосняком. Там, в склоне, еще до революции староверы вырыли ледник — глубокую яму, обложенную камнем, где даже летом не таял лед. Лучшего убежища было не сыскать.

Захар добрался туда к полудню, грязный, мокрый, с ободранными в кровь локтями. Он устроился в кустах багульника, шагах в двадцати от входа в землянку, и стал ждать.

В землянке было тихо. Лишь изредка доносился едва уловимый запах махорки. Значит, живой. И курит.

Время тянулось бесконечно. Захар продрог до костей. Он уже начал сомневаться, когда ветки у входа дрогнули, и из темного провала показалась фигура.

Это был Митька. Но какой это был Митька! От прежнего весельчака и первого парня на деревне не осталось и следа. Перед Захаром стоял скелет, обтянутый грязной, рваной телогрейкой. Лицо заросло черной щетиной, глаза глубоко запали. На ногах — разбитые немецкие сапоги.

Но самым страшным был взгляд. В нем не было ни страха, ни раскаяния. Только бесконечная, вселенская усталость обреченного человека. Митька держал в руках глиняную миску и хлебал из нее что-то, жадно, давясь. Каша, видать.

Мед его матери был где-то внутри.

Захар хотел выждать, но тело предало. Затекшая нога свело судорогой, он дернулся и невольно застонал. Митька вздрогнул, как от выстрела. Миска выпала из рук. Он выхватил из-за пояса наган и в одно мгновение нырнул обратно в темноту.

— Кто здесь? — раздался из землянки сиплый, надтреснутый голос. — Выходи! Стреляю без предупреждения!

Захар молчал. Он смотрел на темный провал входа, за которым скрылся тот, кого он считал братом. Все заготовленные слова гнева и презрения застряли в горле. Он увидел не наглого предателя, а затравленную, умирающую тварь.

— Митька, — тихо позвал он. — Не стреляй. Это я, Захар.

В землянке воцарилась звенящая тишина, страшнее любого крика. Прошла минута, другая. Потом из темноты донесся звук, похожий на всхлип. Ветки зашевелились, и Митька выполз наружу на карачках. Он смотрел на Захара, лежащего на земле, на его пустые штанины, и лицо его исказила гримаса невыносимой муки.

— Захарка… — прошептал он. — Ноги-то… Где ж тебя так?

— Где надо, там и было, — жестко ответил Захар. — Не про ноги сейчас речь. Ты скажи мне, друг мой любезный, как же ты до жизни такой докатился? Как же ты форму-то пога… вражескую напялил?

Митька опустил голову. Плечи его затряслись.

— Не спрашивай, Захар, — глухо проговорил он. — Страшно мне стало. До смерти страшно. В первом же бою всех положили. Я под танк забился, мертвыми прикинулся. Так и взяли. А там… Там уж или в петлю, или…

— Или хвостом вилять? — перебил его Захар, и голос его зазвенел сталью. — Чужим сапогом нашу землю топтать? Я ведь видел тебя, там, подо Ржевом. Ты по мне стрелял, гад!

— Не стрелял! — взвился Митька. — В воздух я палил! В небо! Честное слово, Захар! Я как тебя в бинокль-то признал, так чуть с ума не сошел. Я же не хотел ничего! Я бежал оттуда при первой возможности! Лесами шел, чтоб домой, сдохнуть, да мать перед смертью повидать. А тут облава. Прячусь, как зверь, жду, когда придут и порешат.

Он поднял на Захара полные слез глаза.

— Ты ведь за этим приполз? Убьешь? Давай. Может, оно и к лучшему. Замучился я.

Захар смотрел на него. Ненависть, душившая его последние месяцы, вдруг ушла, оставив после себя выжженную пустыню. Он увидел не врага. Он увидел свое отражение в кривом зеркале войны. Такого же искалеченного, только не телом, а душой. И понял, что убить его сейчас — значит, расписаться в собственном бессилии. Месть слишком проста. Слишком легка для того груза, что лежал на душе.

— Нет, Митя, — медленно, с трудом выговорил он. — Не для того я к тебе полз через все болото, чтобы тебя, падаль, пристрелить. У меня к тебе другое дело есть. Дело, кровью смываемое.

Глава 4. Сделка

Он рассказал Митьке все. О разговоре, который случайно подслушал в штабе, еще когда лежал в госпитале. О том, что через неделю, день в день, по старому Вятскому тракту, что проходит в десяти верстах от Кленовки, пойдет небольшой, но очень важный немецкий обоз. Повезут документы, карты, а главное — какое-то новое секретное оружие в разобранном виде. Охрана будет небольшой — человек пятнадцать, две машины и мотоцикл. Ставка делается на секретность и скорость.

— Тракт глухой, лесами обсажен, — говорил Захар, чертя прутиком на земле схему. — Если в одном месте, у Чертова моста, устроить засаду, можно положить всех. Но для этого нужны люди. А у меня людей нет. Есть только ты.

Митька, закутавшись в дырявый ватник, слушал его, не перебивая. В его потухших глазах зажегся какой-то опасный, лихорадочный огонек.

— Ты предлагаешь мне… что? Искупить? — прохрипел он. — Ты веришь, что это возможно?

— Я ни во что не верю, — отрезал Захар. — Я предлагаю тебе сделку. Ты поможешь мне взорвать обоз. Сделать мины, пойти со мной. А я… — он запнулся, собираясь с силами. — Я буду молчать. Для всех ты останешься геройски погибшим. Мать твоя умрет спокойно. А ты сам… Если выживешь, уйдешь на все четыре стороны. Хоть обратно к немцам. Это будет твой выбор.

Митька долго молчал. Потом поднял голову и впервые за долгое время посмотрел Захару прямо в глаза.

— Не надо мне твоей сделки, — сказал он твердо. — Мне твое молчание не нужно. Плевать мне, что люди скажут. Я на себя давно плюнул. Но обоз я тебе помогу взорвать. Это… Это правильно. И про оружие секретное — это хорошо. Не будет им подарка.

И они начали работать.

Следующие сутки они провели в леднике, как в осажденной крепости. Митька, оказалось, неплохо освоил минное дело, пока служил в саперах до своего позора. Из припасенного Захаром пороха, битого стекла, гвоздей и кусков ржавого железа они мастерили две мощные мины направленного действия.

Работали молча. Разговаривать было не о чем. Все слова были сказаны. Прошлое было настолько тяжелым и горьким, что к нему боялись прикасаться. Они лишь изредка перебрасывались короткими техническими фразами, как в былые времена, когда мастерили плот или чинили велосипед.

— Запал сырой, подсушить надо.

— Дай нож.

— Стекло крепче к корпусу приматывай, чтоб разлет был шире.

И ни разу, ни разу за все это время они не посмотрели друг на друга. Словно боялись увидеть в глазах напротив отражение собственной искалеченной жизни.

Глава 5. Предательство подпаска

В назначенную ночь они выползли к Чертову мосту. Ночь была безлунная, хоть глаз выколи. Захар, оставив костыли в лесу, полз по-пластунски, обдирая култышки в кровь. Митька тащил мины, обмотанные тряпьем.

К рассвету мины были установлены под мостом и у корней старой сосны, прямо у поворота дороги.

Они залегли в кустах. Митька держал в руках самодельный детонатор — две батарейки и провода. Захар сжимал в руках трофейный немецкий пулемет, который Митька припрятал при побеге. Ждать пришлось долго. Туман, поднимавшийся с реки, оседал на лицах холодной росой.

Захар смотрел на Митькин профиль. Тот был бледен, но спокоен. В его глазах, устремленных на дорогу, не было страха. Только решимость.

И вот послышался далекий гул моторов.

Сердце Захара забилось где-то в горле. Они приготовились. Первым должен был показаться мотоциклист, за ним головная машина.

Но гул вдруг изменил тональность. Машины сбавили ход, а потом и вовсе, взревев моторами, свернули с тракта на проселочную дорогу, уходящую левее, прямо в объезд Чертова моста.

— Что за черт?! — выругался Митька. — Они что, знают?

— Не могут знать! — прошептал Захар, холодея. — Откуда? Мы ж вдвоем только…

И тут он увидел. На холме, метрах в трехстах, маячила маленькая фигурка. Мальчишка-подпасок Прошка Яковлев, десяти лет от роду, махал немцам рукой, показывая на мост. Предал. Сопляк. За кусок сахара или из глупого страха, решил выслужиться перед новой властью.

Все планы рушились в одно мгновение. Обоз уходил. Секретное оружие уходило. Их жертва, их сделка — все обращалось в прах.

И тут Митька вскочил. Глаза его бешено горели.

— Захар! — закричал он, перекрывая шум моторов. — Гранату!

— Митька, стой!

Но Митька уже бежал. Бежал не в укрытие, а наперерез головной машине, туда, где проселочная дорога сужалась, зажатая с двух сторон болотом. В одной руке у него была граната, в другой — детонатор. Он бежал, спотыкаясь, но быстро, очень быстро. Он понял, что другого шанса не будет. Что если обоз уйдет, его жизнь потеряет даже тот призрачный смысл, который только что обрела.

— Митька!!! — отчаянный крик Захара потонул в реве мотора.

Он видел, как Митька, с лицом, искаженным не страхом, а какой-то отчаянной, ликующей яростью, прямо с ходу бросился под колеса головной машины.

Взрыв был страшной силы. Митька, видимо, успел замкнуть детонатор самодельной мины, что держал в руках. Грузовик подбросило и разворотило, он завалился на бок, полностью перегородив узкую дорогу. Кабина вспыхнула. Взрывной волной сшибло мотоциклиста, ехавшего следом.

На секунду наступила оглушительная тишина, а затем — крики, стоны, беспорядочная стрельба. Оставшиеся в живых немцы высыпали из второй машины, не понимая, откуда пришла опасность. Они палили наугад в кусты, в лес.

Но Захар их уже не слышал. В его ушах стоял звон, а перед глазами — этот последний, безумный бросок Митьки. Ярость, холодная и расчетливая, какой он не испытывал даже в бою, наполнила его. Он не имел права умереть сейчас. Он должен был закончить дело.

С трудом, превозмогая боль, он приподнялся на локтях, уложил ствол пулемета на кочку и, поймав в прицел мечущиеся фигуры офицеров, пытавшихся организовать оборону, плавно нажал на спусковой крючок.

Длинная очередь прошила утренний туман. За ней — вторая, третья. Он стрелял хладнокровно, экономя патроны, как учил его старый сержант. Он выбивал их одного за другим, не давая опомниться.

Через десять минут все было кончено. Обоз горел. Уцелевшие немцы, бросив раненых, бежали в лес.

Захар, шатаясь и падая, пополз к дороге. Он нашел Митьку не сразу. Тот лежал в кювете, куда его отбросило взрывом. Грудь его была разворочена, лицо обожжено до неузнаваемости, ноги перебиты. Но он был жив. Его черные, запавшие глаза смотрели на Захара с каким-то детским, недоуменным вопросом.

— Получилось? — одними губами прошелестел он.

— Получилось, Митя, — прохрипел Захар. — Всех положили. И оружие это чертово горит.

Митька попытался улыбнуться обожженными губами. Он хотел еще что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Он потерял сознание.

Глава 6. Исповедь

Обратно в Кленовку их несли на одеяле. Захар ползти уже не мог — у него открылось кровотечение, и он терял сознание от потери крови. Митька бредил в забытьи. Бабы, прибежавшие на звуки взрывов, нашли их у догорающего обоза и, плача и причитая, потащили в деревню. Никто не знал, кто этот обожженный, изувеченный человек. Никто, кроме Захара.

Их принесли прямо в клуб, в здание бывшей церкви, где обычно проходили собрания. Весть о бое у Чертова моста разнеслась мгновенно. Сбежалась вся деревня. Люди стояли молча, глядя на два окровавленных тела, лежащих на полу.

Председатель колхоза, суровый мужик с простреленным плечом, пытался навести порядок. Кто-то побежал за фельдшером. Мать Митьки, Евдокия, стояла в стороне, белая как полотно, и не сводя глаз смотрела на обожженное лицо своего сына, не узнавая и узнавая его одновременно.

Захар, превозмогая слабость и боль, попросил поднять его. Ему помогли встать на колени. Он обвел взглядом притихших односельчан. Слезы текли по его грязным, закопченным щекам. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Может, в детстве.

— Люди… — голос его был слаб, но в тишине клуба слышен каждому. — Слушайте меня… Слушайте и не перебивайте…

Он рассказал все. Без утайки, без жалости к себе и к Митьке. Как увидел друга в немецкой форме. Как полз на болото убивать. Как предложил сделку. Как они делали мины. И как Митька, отчаявшийся, сломленный, но нашедший в себе последнюю искру, бросился под машину, чтобы перекрыть врагу путь и искупить свой страшный грех.

— Он был предателем, — сказал Захар, и голос его дрогнул. — Я это знаю. И вы теперь знайте. Но сегодня он умер как герой. И кровью своей смыл позор. А я… я перед вами на коленях за него прощения не прошу. Нельзя простить такое. Но я прошу за меня… Не дайте его матери умереть от горя. Не плюйте в его могилу.

В зале стояла гробовая тишина. Только где-то в углу тихо, надрывно плакала Евдокия.

Захар хотел сказать еще что-то, но сил уже не было. Он покачнулся, и из его рта хлынула струйка крови. Открывшееся кровотечение сделало свое дело. Он начал заваливаться на бок.

К нему бросились, но было поздно. Последнее, что он видел — это склоненные над ним лица односельчан, в которых не было ни осуждения, ни злобы, а только бесконечная, всеобъемлющая скорбь. И лицо матери, которая должна была успеть к нему, но не успела.

Захар умер прямо на сцене клуба, стоя на коленях, так и не успев попросить прощения за свою собственную гордыню.

Эпилог. Мед и земля

Хоронили Захара через день. Могилу вырыли на краю кладбища, под старой липой. Народу было много. Пришла вся деревня, даже старики, которые уже не ходили на ногах. Принесли на одеяле и Митьку. Он выжил, но остался калекой и слепым. Он лежал на носилках, и по его обожженному лицу текли слезы, смешиваясь с сукровицей.

Когда последний ком земли упал на крышку гроба, и люди начали расходиться, вперед вышла Евдокия. В руках у нее была та самая липовая фляга, с которой она месяц ходила на болото к сыну. Фляга с медом. Она открыла крышку.

Густой, тягучий, янтарный мед медленно полился на свежий могильный холмик. Он впитывался в землю, смешиваясь с ней, делая ее черной и сладкой одновременно.

Евдокия вылила все, до последней капли. Потом перекрестилась и, ни на кого не глядя, пошла прочь, в лес, откуда недавно вернулась.

А фляга так и осталась стоять на могиле — пустой сосуд, который еще недавно хранил в себе всю сладость материнской любви, принесенной в жертву горькой, как полынь, земле войны.